Только не говори

Бен сказал ему. Он сказал ему на крыше пристройки «Оскорпа», в темноте, с городом, гудящим сорока этажами ниже, и словами Нормана, всё ещё висевшими в воздухе, и он не смягчил ничего, потому что смягчить значило бы добавить ещё одну трусость поверх той, в которой он признавался. — Я был тобой четыре месяца, — сказал Бен. — А быть тобой в «Рэнде» означало быть другом Брайана Неринга. Он думал, что я — это ты. Он знал тебя с детства — средняя школа, вы вдвоём, до всего этого, до паука, — и был так рад, что вернулся его друг. Он говорил со мной об этом. Помнишь, как мы, — и мне приходилось кивать, потому что у меня были твои воспоминания до определённого момента, а остальное я мог подделать. Он доверял мне полностью. Он доверял тебе, а я носил тебя. Он уставился на свои руки. — Мы были близки к тому, чтобы кое-что закончить. Микопроект. Настоящая наука, Питер, — хорошая наука. Грибковая система, что могла бы сделать — неважно, что она могла бы сделать. Она могла бы помочь людям. На ней стояло бы твоё имя. Имя Питера Паркера. И однажды ночью, работая допоздна, меня осенило. — Его голос стал плоским от отвращения к себе. — Если это сработает, мир поблагодарит Питера Паркера. Не меня. Никогда меня. Я делаю работу, а заслуга всплывает к человеку в космосе, к человеку, которого здесь даже нет, а я просто призрак, что греет его кресло. И я не мог — Питер, я не мог этого вынести. Четыре месяца проживать твою жизнь и выяснять, что она тяжелее моей и одиночее моей, и в конце мне даже не дадут её оставить, и вот одна вещь, одна хорошая вещь, что выставит тебя героем, пока я исчезаю, и что-то во мне просто… Он остановился. — Я саботировал это, — сказал Бен. — Я вписал в систему код. Аварийное переопределение, замаскированное так, чтобы никто не заметил. И оставил маленькую шутку в комментариях. В твой адрес. Идеальный проектик Питюни — что-то такое, я даже не — я сделал это про тебя, про мою обиду на тебя, я вписал её прямо в эту штуку. И я твердил себе, что оно просто чисто провалится. Просто не сработает. Слегка опозорит «Питера». Собьёт с него спесь. Теперь его руки тряслись. — Оно не провалилось чисто. Переопределение, что я написал, — когда Брайан запустил следующий цикл, оно пошло каскадом. Защита упала. А Брайан стоял прямо там, и споры — то, что мы строили, то, что мой саботаж превратил в оружие, — взяли его. Срослись с ним. Сожрали его тело и пересобрали в ту тварь, что снаружи сейчас, в ту, что зовут Спорой, в ту, что расползается по городу, и калечит людей, и ненавидит тебя — ненавидит Питера Паркера, потому что, насколько Брайану известно, его старейший друг саботировал дело всей его жизни из злости и едва не убил его этим. И он прав. Вот часть, которую я не могу — он прав, Питер. Его друг и вправду это сделал. Просто не тот друг. Это был я. И он никогда не узнает. Он будет ненавидеть тебя до конца жизни за то, что сделал я, нося твоё лицо. — Перед циклом, — сказал Бен очень тихо, — прямо перед — у нас с Брайаном неделями раньше была одна история, провал поменьше, тоже моя вина, и мы прикрыли это вместе, чтобы спасти проект. И он сказал мне — тебе — пожалуйста, не говори никому, что мы сделали. Будто это мы двое против мира. Будто мы друзья. — Его голос надломился. — А я уже решил спалить всё дотла. Он просил друга сохранить тайну, а его друг был незнакомцем, что собирался разрушить ему жизнь. Только не говори. Я думаю об этом каждую ночь. Исповедь кончилась. На крыше было тихо. И Питер Паркер встал. Он не сказал ничего. Это была пугающая часть — Бен позже расскажет Джанин, что молчание было худшим, хуже, чем был бы крик. Питер встал и пошёл к Бену, медленно, намеренно — походкой из ювелирного магазина, походкой, что Герман Шульц видел надвигающейся на него сквозь град вибро-залпов, — походкой похоронного коридора человека, что перестал играть. И воздух вокруг его правой руки изменился. Это было почти ничто — стягивание, неправильность, то, чего большинство людей вовсе не почувствовали бы. Новое чутьё, пробуждающееся. То, что перевернулось в нём в драке с Брайаном и научилось указывать наружу, а не внутрь. Никакого свечения, ничего, что можно было бы сфотографировать; лишь давление, готовность, наступательная грань, поднимающаяся из него тихо, как задержанный вдох. Питер не сдерживал её — впервые Питер Паркер давал двери клетки стоять открытой, и то, что было внутри, проснулось, и у него была цель. Бен не побежал. Он даже не вздрогнул. Он поднял взгляд на оригинал — на человека, чьё лицо носил, чью жизнь подвёл и чьего старейшего друга погубил, — и сделал единственное честное, что оставалось. — Сделай это, — сказал Бен. — Я бы заслужил. Просто отпусти. Просто отпусти. Слова легли в Питера, как ключ в замок. И Питер хотел. Вот чего он никогда никому не скажет — ни Майлзу, ни Мэри Джейн, ни Мэй, ни даже себе самому в большинство дней. Он хотел. Каждая драка, в которой он придерживал удар, каждая стена, сквозь которую он пролетал осторожно, каждый раз, когда давал Тумстоуну набить себе лицо, а Шокеру — попасть, — вся эта сдержанность была ради незнакомцев, ради людей, которых он защищал от себя. Но это был Бен. Это был человек, что погубил Брайана Неринга, нося имя Питера, что захлопнул дверь перед Мэри Джейн, что был — голос Нормана, ясный и холодный в памяти — всего лишь ты с худшим везением. И какая-то печная, глубинная часть Питера, та, что вырвала Морлану горло зубами, та, которой боялся Цитторак, та, что поднимала двух взрослых мужчин за шеи без напряжения, — эта часть хотела отпустить и посмотреть, как предупреждение по имени Бен Рейли перестаёт быть предупреждением. Давление заострилось, поднялось к чему-то с собственной волей. Гравий вокруг его ботинок начал подниматься и потрескивать. В одной плохой неделе, подумал Питер. Вот и всё, что есть Бен. Я, на одну плохую неделю в другую сторону. И если я отпущу прямо сейчас — если я это сделаю, — тогда он прав. Тогда черта никогда не была настоящей. Тогда это и вправду просто везение, а я просто чудовище, которому достался хороший вторник. Он подумал о Гвен. Он подумал о том, как простил Нормана. Он подумал: Ответ не в том, чтобы простить его, потому что он заслужил. Ответ в том, что не простить — это первый шаг по дороге к Норману. А я — единственный человек, которого я встречал, кто надёжно отказывается ступать на эту дорогу. Не начинай сейчас. Питер сжал руку. Давление схлынуло. Гравий осел. И дверь клетки — открытая одну бесконечную секунду, с тем, что внутри, налегавшим всем весом на прутья, — затворилась. Это было самое трудное, что он когда-либо делал. Труднее сферы. Труднее, чем держать здание. Труднее всех придержанных ударов всей его жизни вместе взятых — потому что каждый другой раз сдержанность была лёгкой по сравнению с этим. Он защищал людей, которых любил, от себя. На этот раз он защищал человека, на которого был в ярости, человека, что заслужил это, человека, что просил об этом. На этот раз сдержанность стоила ему того, чего он никогда прежде не тратил. Он стоял над Беном, тяжело дыша, его обычная рука была раскрыта и пуста. — Нет, — сказал Питер. Его голос дрожал. — Я не отпущу. Не на тебе. Никогда. — Я давал Шокеру набить мне лицо, — сказал Питер, — потому что его жизнь сто́ит больше моего достоинства. Я давал сотне парней в масках уйти, думая, что у них был шанс, потому что иначе я стал бы тем, чем стал бы, перестань я придерживать удары. А ты — его голос сорвался, — ты самый трудный. Потому что ты единственный в этом городе, кого я и вправду хочу ударить, и именно поэтому я не могу. В ту секунду, когда я отпущу на тебе, ты перестанешь быть неправым во всём. В ту секунду, когда черта перестанет быть настоящей. В ту секунду, когда я докажу, что мы одинаковы и что это и вправду было просто везение. — Он покачал головой. — Так что нет. Я не дам тебе того, о чём ты только что попросил. Ты не сделаешь из меня своё доказательство. Бен смотрел на него снизу вверх, и его глаза были влажными. — Я тебя не прощаю, — сказал Питер. — Уясни это чётко. Норман считает, что должен, и, может, однажды я прощу, но я не там — не сегодня, не за Брайана. За то, что ты с ним сделал, будет расплата, и ты будешь стоять в ней. Но я не отпущу на тебе. Потому что день, когда я это сделаю, — это день, когда я стану тем, в одной плохой неделе от чего я провёл всю свою жизнь. И я не дам этого тебе. Я не дам этого вселенной. — Он отвернулся. — Хочешь всё исправить? Не проси меня тебя ударить. Исправь Брайана. Найди способ отменить то, что ты сделал. Это единственное, что хоть куда-то тебя со мной приведёт. Не побои. Починка. Он подошёл к краю крыши. — «Только не говори», — сказал он тихо, в ночь — слова Брайана, те, что Бен не мог перестать слышать. — Он просил тебя сохранить тайну, потому что думал, что ты его друг. — Питер оглянулся. — Так иди и будь другом, которого он, как ему казалось, имел. Пусть он никогда и не узнает, что это был ты. Особенно потому, что он никогда не узнает. Это единственное извинение, что хоть что-то значит, — такое, о котором никто никогда не узнает. И Питер Паркер шагнул с края, оставив свою копию одну на крыше с замком, что выдержал, дорогой, на которую он не ступил, и первым слабым, ужасающим очертанием способа всё исправить.