Попытка всё отменить

На подвальном уровне «Рэнда» всё ещё пахло гнилью. Им не полагалось там быть. Весь уровень был признан непригодным, запечатан за плёнкой химзащиты и лентой биологической опасности после драки Человека-паука с тем, чем стал Брайан, колонны всё ещё были иссечены призрачными контурами плодовых тел, фильтрация воздуха работала круглосуточно, чтобы концентрация спор оставалась переносимой. Бен провёл их внутрь так же, как проникал куда угодно, — у него было лицо Питера, старые пропуски Питера и полное клонье пренебрежение к запертым дверям. Джанин пошла, и просить не пришлось, как всегда, потому что куда шёл Бен, туда шла она, и они давно перестали притворяться, что это не так. Он сел за рабочее место, что было его — Питера, поправил он себя, потом перестал поправлять, потому что в этом и был весь смысл сегодняшней ночи, — и вызвал журналы системы. Саботаж был всё ещё там. Его собственный код, переопределение, каскад. Маленькая шутка в комментариях. Идеальный проектик Питюни. Он долго смотрел на неё, жестокость его собственного прошлого «я», выложенная моноширинным шрифтом, и не отворачивался. — Я всё жду, что это будет выглядеть так, будто это написал кто-то другой, — сказал он. — Не выглядит. Выглядит как я. В точности как я. Джанин придвинула стул рядом. На этот раз она не взяла его за руку — она за годы научилась различать, когда ему нужен якорь, а когда нужно, чтобы ему дали почувствовать весь вес собственного киля. — Потому что это был ты, — сказала она. — Вот что важно. Не то, что это было жестоко. А то, что это было твоё. — Питер сказал — исправь. — Руки Бена двигались по клавишам, теперь быстрее, обида, что гнала саботаж, сменилась чем-то, в чём у него было мало практики: целью, что была не о том, чтобы тебя видели. — Он сказал, что единственное извинение, которое хоть что-то значит, — такое, о котором никто не узнаёт. Так что. — Он вызвал исходные файлы проекта — хорошую версию, то, что они с Брайаном построили, прежде чем он это сжёг. — Споры срослись с Брайаном, используя каскад, который запустило моё переопределение. А значит, у связи есть сигнатура. Моя сигнатура. Тот конкретный режим отказа, что я вызвал. И если я его вызвал… — Ты можешь его описать, — сказала Джанин. — А если можешь описать… — Я, может, смогу построить обратное. Контр-последовательность. То, что заговорит со связью на языке той самой ошибки, что её создала. — Челюсть Бена напряглась. — Это не вылечит его. Я не — я не чудотворец, и Брайан не программная задача, он человек, пойманный внутри того, что я сделал. Но это может вернуть ему достаточно контроля. Достаточно его самого, чтобы выбирать. Чтобы перестать расползаться. Чтобы не быть только гнилью. — Он посмотрел на экран. — Это самое большее, что я могу. И это далеко не достаточно. Но это моё дело, и я его сделаю, и никто никогда об этом не узнает, и именно поэтому это первая настоящая вещь, что я сделал с тех пор, как выполз из клонировочного чана. Джанин посмотрела на него — на этого человека, которого любила сквозь Лимбо, и безумие, и двадцать восемь смертей, на этого заёмного сына, что всё своё существование пытался быть кем-то другим и наконец, прямо сейчас, в признанной непригодной комнате, полной яда, становился собой, — и её глаза были яркими. — Вот он, — сказала она тихо. — Кто? — Бен Рейли. — Она улыбнулась. — Не Питер. Не Шакал, не Чазм, не Человек-паук, не парень в чужом пальто. Бен. Тот, в кого я влюбилась. Тот, кто поступает правильно в комнате, где никто не смотрит, где нет ни заслуги, и это стоит ему всего. — И тогда она взяла его за руку. — Я годами ждала, когда ты с ним познакомишься. Бен работал всю ночь. Джанин осталась. И где-то около трёх утра, с наполовину собранной контр-последовательностью и горящими глазами, Бен сказал и другое — то, вокруг чего кружил всю ночь. — Я должен им сказать, — сказал он. — Не только Питеру. Всем им. Мэй. Каину. Я должен — Каин был прав, на крыше. Питер мне передал. То, что ломает эту семью, — молчание. Каждый держит свою рану при себе, чтобы защитить всех остальных, и это просто — это пожирает их. Это пятнадцать лет пожирало Питера. — Он отодвинулся от рабочего места. — Я вызвал Спору. Я захлопнул дверь перед Мэри Джейн. Я носил имя мёртвого дяди. Я был дырой в форме тайны в этой семье с того дня, как Питер вернулся домой, и с меня хватит. Я выложу всё на стол. Буквально. На стол Мэй. Я сяду со всеми ними и расскажу о каждой трусости, что совершил, и дам им решить, что я такое. — Это смело, — сказала Джанин. — Это страшно, — сказал Бен. — Но ты научила меня, что разница не важна. Быть хорошим, когда легко, — это ничто. Быть хорошим, когда это стоит тебе… — Он остановился, потому что она улыбалась своим собственным словам, вернувшимся к ней. — Да. Вот этому. Я их вызову. Завтра. Соберу всех у Мэй. А в темноте над ними — в воздуховодах, во влажных местах, в тех частях города, по которым голодная тварь ползала уже несколько дней, выискивая поживу, умирая по дюйму, выслеживая единственный адрес, что ещё могли найти её заёмные воспоминания, — симбиот Карнажа услышал имя. Не ушами. У него не было ушей в этой подобранной с помойки полужизни. Но он был связан, пусть и тонко, с инстинктами, вытянутыми из Эдди Брока, а Эдди Брок годами вращался вокруг Паркеров, и симбиот знал кое-что. Он знал, где они спят. Он знал дом в Форест-Хиллз с незапертым окном. И теперь, протянутый сквозь городскую тьму на токе гнили и отчаяния, он уловил очертание плана: все, к столу Мэй. Завтра. Все. В одном месте. Голодная красная тварь повернулась во тьме в сторону Куинса. Она была так голодна так долго. А человек только что пообещал собрать всё, чего она хотела, в одну комнату, вокруг одного стола, за одним незапертым окном. Бен встал, потянулся и посмотрел на наполовину собранное лекарство на экране — свой первый настоящий поступок, починку, о которой никто не узнает, — и почувствовал, впервые в своей странной и заёмной жизни, нечто, что могло быть покоем. — Завтра, — сказал он. — Исправим, что можем. Скажем правду. Сядем за стол. — Завтра, — согласилась Джанин, и поцеловала его, и ни один из них не услышал ту тварь, что уже двинулась сквозь тьму к месту, где они будут. Стол был накрыт. Они просто не знали, кто ещё придёт на ужин.