Он не ударит в ответ

Брайан Неринг когда-то был человеком. Он держался за это так, как держишься за сон после пробуждения, — зная, что он ускользает, чувствуя, как уходит его форма. Он помнил среднюю школу. Он помнил тощего паренька по имени Питер Паркер, что был умнее всех и ни разу не давал тебе почувствовать себя из-за этого глупым, что объяснил ему проект для научной ярмарки так терпеливо, что впервые в жизни Брайан почувствовал: может, он не тупой, просто его не научили. Он помнил, как они были друзьями. Настоящими друзьями. Такими, какими становятся только до того, как научишься осторожности. Он помнил «Рэнд». Питер, вернувшийся в его жизнь как подарок, — постарше, чуть отстранённый, но Питер, его друг, и они вдвоём строили нечто прекрасное из грибковых сетей и терпеливого кода, поздних ночей, скверного кофе и электрической радости задачи, расходящейся у тебя в руках. Он помнил, как думал: вот оно, вот то, чем меня запомнят, и я делаю это со своим другом. Он помнил, как цикл пошёл не так. Он помнил, как упала защита. Он помнил споры — их споры, то, что они построили вместе, — что хлынули в него, сквозь него, переписывая его клетка за кричащей клеткой, и он помнил, в последнюю ясную человеческую секунду перед тем, как перемена забрала его разум, как увидел код на мониторе. Переопределение. Саботаж. Маленькую шутку в комментариях. Идеальный проектик Питюни. Его друг. Его друг сделал это. Построил ему будущее, а потом сжёг его вместе с ним внутри, из какой-то злости, которой Брайан даже не видел приближения, и оставил шутку в обломках. Вот какую мысль Брайан Неринг унёс в то, чем он стал. Последнюю человеческую мысль, окаменевшую в ядре расползающегося ужаса. Питер Паркер сделал это со мной. Мой друг сделал это со мной. И ему было смешно. Так что теперь Спора собиралась сделать так, чтобы перестало быть смешно. То, что было Брайаном Нерингом, поднялось сквозь пол подвального уровня «Рэнда» цветением серо-золотой гнили, плодовые тела лопались на его плечах, облака спор шипели из отдушин в том, что было его грудью, и за считаные минуты оно растеклось по трём нижним этажам здания — по вентиляции, кабельным коробам, влажным тёмным местам, что любит грибок, — и начало превращать здание в продолжение себя. Колонны обросли шерстью. Воздух стал густым, жёлтым и гнилостно-сладким. Люди бежали. Хорошо. Пусть бегут. Пусть разнесут историю. Пусть скажут Питеру Паркеру, что его друг проснулся, и расползается, и идёт. А потом в окно влетел Человек-паук. Конечно, влетел. Он всегда влетал. Брайан в прежней жизни видел эти кадры тысячу раз, болел за них вместе со всеми, ни разу не зная, что человек под маской — тот же человек, что его погубит. Он влетал, отпускал шутку и побеждал. Таков был узор. Но этот Человек-паук не отпустил шутки. Он приземлился в расползающуюся гниль, в жёлтый воздух, и медленно поднялся, и первое, что он сказал, — первое, прежде всего остального, — было: — Брайан. Мне так жаль. Спора ударила его всем. Стена спор, превращённых в оружие, — облако, сконструированное, чтобы схватить лёгкие и затуманить разум. Брайан узнал, на что способно его тело, узнал так, как учат язык, которого никогда не хотел, — теперь он бегло говорил на гнили. Облако ударило Человека-паука в центр корпуса с пятнадцати футов. Человек-паук не увернулся. Он закрыл лицо одной рукой, упёрся ногами и пошёл сквозь него, кашляя, с залитыми слезами глазами, и вышел с другой стороны, и сказал, хрипло: — Я знаю, что ты там. Человек — Брайан, настоящий ты — я знаю, что ты всё ещё там, и я знаю, что ты думаешь, что произошло, и я должен тебе сказать… Спора хлестнула через комнату плодовым отростком толщиной со ствол дерева, быстрым как кнут, нацеленным переломить человека пополам. Человек-паук поймал его. Просто — поймал. Обеими руками. Удар должен был раздробить ему руки; Брайан этим отростком крошил бетон, пробивал дверь хранилища. А Человек-паук поймал его и удержал, ботинки скользили назад по ковру из гнили, и он не разорвал его, не вырвал, не ударил в ответ. Он просто держал его, напрягаясь, и сквозь стиснутые зубы сказал: — Я не — стану — драться с тобой, Брайан. Вот тогда ярость Брайана нашла новую и страшную передачу. Дерись со мной, подумал он, и у него больше не было рта, чтобы это сказать, так что он сказал это спорами, на языке своей новой плоти, расцветая своей яростью в воздухе. ДЕРИСЬ СО МНОЙ. Ты мне это должен. Ты должен мне драку. Ты не имеешь права прийти сюда и быть ДОБРЫМ… Он хлынул. Он обрушил в драку всё здание — обросшие шерстью колонны, прогнившие полы, густой от спор воздух, всё это теперь его тело, всё это оружие. Он ударил Человека-паука обрушивающимся потолком. Человек-паук поймал балку и упёрся, удерживая сорок тонн рушащегося бетона плечами, чтобы людей, что ещё эвакуировались внизу, не раздавило, и всё равно не ударил в ответ — он просто держал здание над невинными и смотрел на Брайана этими белыми линзами и сказал, приглушённо под тяжестью: — Я заслуживаю твоего гнева. Заслуживаю. Но не — не так, как ты думаешь. Есть кое-что, чего ты не знаешь. Есть кое-что в том, что случилось, чего я не могу… Спора закричала и обрушила второй этаж. И Человек-паук поймал и его. Так оно и шло. Двадцать минут, что ощущались как целая жизнь, Брайан Неринг швырял всю тяжесть своего разрушенного существования в человека, которого ненавидел больше всех на свете, а человек, которого он ненавидел больше всех на свете, не желал бить в ответ. Он уворачивался. Ловил. Заслонял. Принимал облака спор в лицо и отростки в рёбра, и держался на ногах, и продолжал — говорить, вот что было невыносимо, он продолжал пытаться достучаться до Брайана, продолжал твердить: прости, я знаю, что ты там, пожалуйста, это не ты, дай мне тебе помочь, — голосом, что надламывался чем-то, что звучало, немыслимо, как горе. И где-то на двадцатой минуте, в окаменевшем ядре расползающегося ужаса, последняя человеческая часть Брайана Неринга кое-что поняла, и это понимание было хуже любой раны. Он не дерётся со мной не потому, что не может. Он видел, на что способен этот Человек-паук. Он это чувствовал — силу в руках, что ловили его отростки, невозможную устойчивость, то, как этот человек удерживал здания. Брайан выстроил себя в бога гнили, а этот человек стряхивал его божественность как непогоду. Захоти Человек-паук это прекратить — он мог бы прекратить. Он мог бы разорвать Спору на части. Было и кое-что новое — Брайан почувствовал это однажды, посреди драки, что-то собиралось в руке человека, заряд, готовность, сила, которой у него не было названия, и он напрягся в ожидании, почти приветствуя её, настоящую атаку наконец, что-то, что можно ненавидеть чисто, — — а Человек-паук почувствовал, как она поднимается, и заглушил её, и убрал. Отказался её применить. На Брайане. На человеке, что пытался его убить. Он сдерживался не потому, что проигрывал. Он сдерживался намеренно. Он выбирал, каждую секунду этой драки, не калечить то, чем стал Брайан. Принимал побои. Заслонял невинных. Извинялся. Снова и снова, перед чудовищем, что пыталось его убить. И Брайан Неринг — что унёс одну человеческую мысль в ад, мой друг сделал это, и ему было смешно, — почувствовал, как эта мысль трескается посередине. Потому что это был не человек, которому было смешно. Это был человек, что горевал по нему. Что стоял на коленях в гнили, удерживая здание, чтобы люди, которых Брайан даже не знал, могли жить, плача под маской, умоляя чудовище вернуться, отказываясь — отказываясь — сделать единственное, что прекратило бы его собственные мучения, потому что прекратить их значило ранить Брайана, а он не стал бы. Он не стал бы. Это не лицо человека, что погубил меня нарочно, ради шутки, думало окаменелое ядро, на языке спор, в последнем ясном уголке тонущего разума. Это лицо человека, что несёт нечто, чего не может сказать. Это горе. Почему он горюет? Почему ему жаль? Что он знает такого, чего не знаю я… И это было самое жестокое. Брайан хотел ненавидеть Питера Паркера. Ненависть была единственным, что у него осталось своего, единственным человеческим чувством, что пережило перемену, несущей стеной того, что осталось от его души. Ненависть была чистой. Мой друг предал меня. Мой друг это сделал. Моему другу было смешно. А этот человек — этот мягкий, плачущий, неуязвимый человек, что скорее дал бы переломать себе рёбра, чем сломал бы чудовище, — отнимал у него ненависть. Не дракой. Отказом драться. Тем, что был так очевидно, так невыносимо хорош, так очевидно нёс горе, которого Брайан не понимал, что чистая ненависть свернулась в его разрушенной груди и стала чем-то без названия и без дна: подозрением, что он ошибся в единственном, что держало его вместе. Он не чудовище, шептало окаменелое ядро. А если он не чудовище, то кто… Мысль была слишком велика. Разум Брайана, то, что от него осталось, отшатнулся от неё так, как разум старой женщины отшатывается от слова, которое она не скажет. Потому что если Питер Паркер этого не делал — если друг в воспоминании не был тем другом, что его предал, — тогда предательство всё равно было настоящим, его всё равно кто-то совершил, а Брайан растратил свою ярость, всё своё новое чудовищное существование, целя ею не в того человека. А тот, в кого надо было целить, всё ещё был где-то там. Необвинённый. Ненаказанный. Свободный. Спора остановилась. Впервые за драку гниль замерла. Облака спор повисли в жёлтом воздухе. Отростки обвисли. И то, что было Брайаном Нерингом, посмотрело на человека на коленях среди обломков — на человека, что удерживал здание, истекая кровью, виноватый, добрый, — и издало звук, что был почти словом, почти его старым человеческим голосом, выволоченным из окаменелого ядра сквозь горло из грибка: — …Почему тебе жаль? И Человек-паук — Питер, оригинал, тот, что нёс тайну, нести которую был не вправе, но нёс всё равно, потому что в этом был он весь, — поднял взгляд на чудовище, которое не желал бить, и Брайан увидел, как плечи человека вздрагивают, и Человек-паук сказал голосом, полным горя, которого Брайан ещё не мог понять: — Потому что кто-то, кому ты доверял, сделал это с тобой. И я не могу сказать тебе кто. И мне так, так жаль, Брайан, — за всё это. Даже за ту часть, за которую жалеть было не мне. Здание застонало. И где-то в гнили окаменелость, что была человеком, — что любила тощего паренька на уроке науки, что хотела, чтобы её запомнили за нечто прекрасное, — впервые с перемены начала горевать вместо того, чтобы яриться. Это не сделало его менее опасным. Это сделало его чем-то худшим, и печальнее, и куда более человечным: чудовищем, что только что осознало, что, возможно, провело всё своё проклятие, ненавидя не того, — и что всё равно, всё равно не могло дотянуться до того, кого надо. Спора втянулась в себя. Гниль отступила — не исчезла, теперь уже никогда не исчезала, но отходила, колонны сбрасывали шерсть, воздух истончался, то, что было Брайаном Нерингом, сворачивалось внутрь вокруг горя, что не могло удержать, и вопроса, на который не могло ответить. Человек-паук опустил здание. Бережно. Как делал всё. И он встал в пустеющей гнили, один, и не стал преследовать, потому что не гонишься за горюющим человеком, даже когда горюющий человек сделан из яда. — Я это исправлю, — сказал он отступающей гнили, окаменелости, которую больше не видел. — Клянусь тебе, Брайан. Я найду способ это исправить. Даже если ты никогда не узнаешь, что это я пытался. Но первым попытается не Питер. Это будет тот, кто это задолжал.