Жизнь взаймы

       Муми-тролль объявился, когда солнце уже поднялось из-за Одиноких гор. Снусмумрик слышал, как он топочет по деревянному мосту, как скребется в стенку палатки, как зовет его по имени. Надо ответить что-нибудь, пока малой не счел, что молчание — приглашение внутрь. Надо встать. — Сейчас, выйду. Он поспешил натянуть куртку. Тот, другой, с его образом жизни наверняка заработал кучу шрамов, и Муми-тролль мог понять, что перед ним не тот мумрик, если когда-либо ходил купаться с тем Снусмумриком на море или на горячие источники. Что-то про горячие источники в горах он упоминал однажды. С тяжелой головой Снусмумрик шагнул навстречу новому, издевательски прекрасному дню и направился прямо к реке умыться. — С добрым утром! Я тут на днях… — бодро начал Муми-тролль, труся рядом с другом и пряча за спиной белые цветы. Но вдруг осекся. — Снусмумрик, ты не заболел? Неважно выглядишь. — Нет, что ты, просто устал. Сны нехорошие… Честно говоря, он не спал вовсе. Ночь после разговора с инспектором не кончалась. Она растянулась бесконечной чередой мыслей, воспоминаний, обрывков фраз, которые складывались в новую, чудовищную картину. Снусмумрик не зажигал фонарь — лежал в темноте, смотрел, как полог палатки светлеет под лучами восходящей луны, потом темнеет, потом, под первые птичьи посвисты, светлеет вновь. Только ненавязчивый плеск реки оставался неизменным. Вода в реке была прохладная. Снусмумрик смотрел на свое отражение в воде — рябь дробила лицо на фрагменты, делала чужим, незнакомым. Он провел ладонью по поверхности, и отражение рассыпалось на тысячу бликов. Отложив шляпу, он горстями плескал воду на лицо, на макушку, за шиворот. При инспекторе вчера он еще держался, и привычное занятие — плетение рассказа — помогало. А ночью накрыло. Охотник на бандитов, не бандит… — На днях я заметил, — снова начал Муми-тролль, но уже не так решительно, — что цветы у тебя на шляпе совсем завяли, и сегодня сбегал пораньше за свежими. — И он протянул Снусмумрику его шляпу с венком из ароматных белых звездочек. — Вот. Жасмин. Название цветка он произнес со странной теплотой, с почти нежной интонацией. Почти как… обращение? Имя? Это слово явно значило что-то особое для него и… и другого Снусмумрика? Который больше никогда не вернется в Муми-дол. Который унес правильный отзыв к этому паролю в могилу. Снусмумрик лихорадочно соображал. Жасмин, что-то знакомое, недавно… А, точно, инспектор вчера упоминал о Жасминовом холме, где добывали золото, о бандитах и незнакомце, остановившем их. Но как это связано с Муми-троллем и тем, другим? Если это был он и хотел остаться неузнанным, то… — Не знаю, о чем ты, — ответил Снусмумрик с наигранно-фальшивой, шуточной интонацией, принимая шляпу из перламутрово-серых лап. Сработало — Муми-тролль захихикал, крутанулся на пятках. Но тут же обернулся снова. Глаза его сияли. — Я никому не сказал, что это был ты! Хотя очень хотел! Обидно, что другие даже не знают, как много ты для них делаешь. Каждое слово гвоздем вонзалось в снусмумриково представление о себе, которое раньше его вполне устраивало. Эта радость, эта благодарность предназначались не ему. Но до вчерашнего дня он считал, что имеет право на них. По разным законам он мог числиться аферистом, мошенником, вором на доверии, на сам себя он считал артистом, коллегой писателей, актеров и художников. Просто их читатели и зрители знали, что перед ними вымысел, а его клиенты были свято уверены, что столкнулись с самой настоящей, пусть и удивительной или пугающей, реальностью. Он гордился чистой работой, гордился тем, что придерживался собственных стандартов. Не брал ничего с детей, не отнимал последнее у бедняков, старался уйти, не разрушив сотканный им вымысел, чтобы «клиенты» сохранили светлые воспоминания и не жалели о потере ценной вещицы или незначительной суммы. Но если ему попадались отъявленные мерзавцы, то он без зазрения совести обчищал их по-полной и обязательно давал им понять, что они были обмануты. Пусть побывают в шкуре тех, с кем они сами обращались так же — вдруг да задумаются о своем поведении. Ну и однажды, нагло и безыскусно, обойдясь болтовней за стойкой бара и щепоткой снотворного, освободил от излишков наличности одного болвана, хваставшегося, что он ограбил магазин. А у болвана оказались родственники, братки серьезные, с длинными руками и коротким терпением. Нужно было срочно залечь на дно, только надежного места в том регионе на примете не было. И времени тоже. Пришлось удирать в пустошь, без экипировки, без припасов. Снусмумрик… хотя нет, неправильно, тогда его звали не так. У него вообще не было имени, он брал любое, по обстоятельствам, и менял, как перчатки. Так вот, он не жаловал ненаселенные местности и, завидев посреди ночной степи костер и одинокого путника с гитарой, рискнул присоединиться. И пожалел о решении, когда, подойдя ближе, заметил, что у путника рядом лежит ружье, на поясе — кобура с пистолетом, и вообще вид самый бандитский. Хотя незнакомец тоже оказался мумриком. Он не представился, не поддерживал светскую беседу, знай только наигрывал без конца одну и ту же мелодию — но и не прогнал, и даже чаем угостил. И артист рискнул еще раз: пробормотал, будто сам себе, как б хотел найти тихое место, где жители не считают всех чужаков засланцами ада. Бандитская рожа хмыкнул, сквозь зубы процедил, что таких мест не бывает. А через пару минут молчания добавил, что спокойное место надо не искать, а делать. Найти медвежий угол у черта на куличках; игнорировать обвинения в сговоре с дьяволом; не гадить, а наоборот; терпеть мелких муми-троллят, таскающихся хвостиком целыми днями — тут его взгляд на миг метнулся на север, уголок рта дернулся в улыбке. Но артист умел наблюдать и делать выводы, и выискивать малейшую возможность для… проекта. И спросил, не туда ли направляется собеседник. «Не-а, — ответил тот. — Надо сперва проведать кое-кого, объяснить, что они берега попутали». Вдохновение накатило во всю мощь: бандит рассказывал явно про конкретное, реальное тихое место к северу отсюда, пусть даже во многих днях, а то и неделях пути, вдали от больших дорог, а артист знал, что любая местность, где живет хотя бы одна семья муми-троллей, будет скорее всего называться Муми-что-то-там. Найти можно. А раз сам бандит явно собирался кого-то прессовать, то достаточно предупредить его жертв, чтобы они приготовились его встречать, вызвали подмогу и отправили за решетку надолго или… ну, всякое случается, иногда разъяренные жители отдаленных поселений не дожидаются официальных лиц и берут правосудие в свои руки. И тогда можно будет занять его убежище — уже пригретое, прикормленное, выдать себя за него, благо они одной породы и более-менее похожи. Муми-тролли вряд ли заметят подмену — мало кто умеет различать в лицо представителей другого вида. Образ немногословного, отстраненного чужака — лучшее прикрытие от любопытных аборигенов. И заодно артист спасет пока неведомых муми-троллей от столь опасного соседа; он по-любому лучше этого бандита. Чай на травах придал сил, артист сослался на спешку и ушел в ночную степь, сильно правее того направления, куда мельком глянул разбойник, говоря о «попутавших берега». А через полчаса свернул левее, и еще часа через два добрался до маленькой, жалкой деревушки. Накатал записку: «Берегитесь, к вам на рассвете явится вооруженный мумрик», обернул ее вокруг камня и бросил в окно самого приличного дома, где по всем правилам должен жить самый уважаемый и/или богатый зверушка. И удрал, но недалеко, до ближайшего высокого холма с высоким деревом. Надо же проверить, что план сработал как положено, а то оставлять у себя за спиной свободного и озлобленного подставой бандита было бы недальновидно. И правильно сделал, что решил проверить. Поначалу даже испугался, что бандит слишком опасен и справится с дюжиной вооруженных и предупрежденных селян. Тот сумел положить почти десяток, прежде чем его самого зацепили, а потом и добили, когда у него кончились патроны. А артист поспешил дальше в путь, занимать освободившееся место. Вернее, сначала назад, забрать оставленную бандитом на месте его стоянки гитару и рюкзак с палаткой и походными мелочами, потом податься в ближайший городок покрупнее, приобрести на честно украденные деньги одежку, как у собрата — охристо-желтую длинную куртку, красный шелковый шарф на шею, широкополую шляпу (черное воронье перо для нее подобрал по дороге), темно-коричневые штаны — только нормальной длины, а не по колено. Потом — в книжную лавку, полистать карты, найти подходящую местность. Нашел. Направление, название, отсутствие больших дорог — все совпадало. Будущее убежище называлось Муми-дол. Много дел, в общем. Наверно, подсознательно он боялся в тишине задуматься, откуда у бедных селян нашлось столько оружия. Не проверил — и угодил в собственную ловушку: сам себе придумал устраивавший его мир, где он невиновен, где он — благородный герой и имеет право забрать рай у злодея, который получит по заслугам. Игнорировал тревожные звоночки, когда жители Муми-дола упоминали какие-то прошлые благие дела Снусмумрика. А вчера инспектор парой слов разбил эту иллюзию. Снусмумрик-первый был не преступником, а охотником на бандитов. И пал от их рук, пока настоящие селяне тряслись по подвалам. Еще одни жертвы ошибки самонадеянного творца реальностей. …Чай из кипрея и листьев смородины заварился. От вчерашнего пикника еще остались сэндвичи, но сейчас кусок в горло не лез. Муми-тролль сидел рядом на бревне и тоже пил чай — Снусмумрик давно уже держал в палатке вторую кружку и миску с ложкой на случай, если друг составит компанию у костра. Снусмумрик давно уже привык откликаться на это имя и даже примерял его к себе в глубине собственных мыслей. Хотя узнал, как звали его предшественника, уже почти на пороге Муми-дола. …В долину вела единственная горная дорога между круч и обрывов. Иногда в ущелье сбоку мелькали виадуки заброшенной железной дороги, зевы туннелей, но непогода и камнепады поработали над ними на славу. Отлично, значит, место действительно глухое и спокойное. Пока что артист не встретил ни души на дороге и решил остановиться на обочине (там, где обочина вообще была), отдохнуть, собраться с мыслями и стратегиями, подобрать на гитаре ту самую мелодию, что бандит играл у костра. Музыкальный слух у артиста был, и разными инструментами он тоже владел — чему только ни научишься в таком хитром деле, как сотворение реальностей! Так что скоро незамысловатая песенка переливалась, как лесной ручей, а за ней неслось тихое эхо от скал. Внезапно ледяной воздух коснулся спины, хотя ветра в закутке между скал не было. Артист обернулся. По невидимой за камнями тропе к нему почти вплотную подкралась морра. Довольно мелкая, ненамного выше его самого, и светлая, почти белая. «Вот и конец. Нашел убежище, называется», — подумал он. — Снусмумрик, — вдруг отчетливо произнесло чудовище. В недоумении артист замер, потеряв всякие шансы сбежать. Морры же не умеют разговаривать — только воют, мычат, вздыхают. И что это за слово, на каком языке? — Ты вернулся. Наконец-то. Все ждут тебя. Муми-тролль ждет. Иди скорее. И тут она замычала себе под нос, отступила и стала кружиться в неуклюжем подобии танца. От каждого взмаха ее юбок на камнях оставалась глянцевая корка льда, но в целом… Холод от нее исходил самый обычный, а не смертельный мороз, от которого под кожей мгновенно вырастают иглы льда, как это описывали некоторые книги и путешественники. — Он вернулся, — повторяла она то и дело в паузах между гудящими звуками, в которых артист не без труда опознал мелодию, которую только что исполнял. — Снусмумрик вернулся. А, так это имя! Его имя! Надо запомнить. Новый Снусмумрик улыбнулся первому удачному опознанию и решил проверить прочность и степень этого знакомства. — Да, я вернулся, только не рассказывай пока никому, хорошо? Морра даже с шага и ритма не сбилась. — Хорошо. Не скажу. Ах, он вернулся. Один хороший парень вернулся. Ну да, с кем еще водиться бандиту, как не с чудовищем. Много позже новый Снусмумрик узнает поближе это аномально безвредное существо, но и тогда проигнорирует ее мнение о его предшественнике. А пока он усмехнулся и продолжил путь. Он спустился в долину уже после заката, под огромной сырно-желтой луной, и в ее свете легко заметил серебристую шкурку бегущего к реке детеныша муми-тролля. Не его ли упоминал Снусмумрик-первый? Надо проследить, вдруг выпадет удачный момент для «возвращения». Нет, пока не удачный. На обрывистом берегу стоял пожилой хемуль с духовым инструментом вроде валторны в лапах. Мальчик пытался помешать ему выкинуть инструмент в воду, но хемуль безжизненным голосом объяснил (Снусмумрик смог подобраться по ближе в тени кустов, да и на слух никогда не жаловался), что на сломанную вещь даже смотреть тяжело, поигрался и хватит. Он не обвинял муми-тролленка в поломке, но тот вел себя, словно был виноват, и после ухода хемуля даже нырнул в реку. Снусмумрик (он повторял и повторял про себя это имя, вживаясь в роль) подождал, не надо ли будет спасать мальца, но тот хорошо плавал. И ничего не нашел. Еще бы, река-то течет! Углядев возможность для красивого жеста, Снусмумрик пробежался по берегу вниз по течению до подходящей отмели и без особого труда выловил несчастную валторну. Которая и не была сломана, просто в раструб отложила яйцо какая-то глупая певчая птица. Снусмумрик подышал на замерзшее яйцо, понадеялся ни силы природы и вернул пропажу мамаше. Эффектная деталь для сцены возвращения, надо будет использовать на следующий день. На следующий день он следил, как муми-тролленок носится по долине с идеей заработать на новую валторну. Но рубка и доставка дров для такого малыша — перебор. Новый Снусмумрик тайком старался подсобить — подкинуть припасенных на гостинцы фруктов, порубить дрова, пока малой ходит пить к ручью, заодно посмотреть, на кого тот спишет помощь, окликнет ли кого-то определенного. Нет, удивлялся, но безадресно. И доработался до обморока. Пришлось Снусмумрику дотащить его до дома, а заодно оставить на пороге ветку лекарственного тропического растения. В общем, неудачный день для выхода из кустов. Зато есть время найти место стоянки предшественника — еле заметный прямоугольник там, где в прошлом году трава не видела света, черный круг кострища, кучка рыбьих скелетиков под кустом. Есть время разобраться, как надо ставить палатку, да и отдохнуть. Потому что под утро Снусмумрик проснулся, услышав уже знакомые голоса: юный муми-тролль и хемуль спешили в горы, откуда доносился странный гул, похожий не то на звук трубы, не то на вой. Уж не Морра ли? Вот ведь музыкальное создание. И тут Снусмумрику пришла в голову идея: не по музыке ли Морра узнала его? Может, и муми-тролль вспомнит мелодию, сразу подумает про своего друга, и воображение затушует любые отличия от оригинала? Отнеся валторну к дому хемуля, Снусмумрик устроился на пне у реки и раз за разом проигрывал нужную мелодию, чтобы она звучала точь-в-точь как у того бандита в степи. Прошло изрядно времени, прежде чем он расслышал шелест травы и приглушенный возглас со стороны палатки, а потом прямо за спиной радостный детский голос выкрикнул его — теперь его — имя. Снусмумрик оставил струны в покое, собрался с духом. Сейчас решится, будет ли этот мирный уголок его пристанищем на сезон, или придется удирать дальше. — Привет, Муми, — произнес он, оборачиваясь, — давно не виделись. Ни секунды не колеблясь, детеныш бросился к нему с распростертыми объятьями. Обхватил за плечи, уткнулся бархатной мордочкой в щеку и шею, чуть не уронил с пенька в энтузиазме. Ни тени сомнения, ни капли опаски. Снусмумрик был определенно растроган. Идея залечь на дно именно здесь была неплохая. Отличная была идея. Чистый воздух, благожелательные и наивные жители, их проблемы, которые умудренный жизнью во внешнем мире мумрик мог решить без труда, наращивая капитал доверия, чувствуя себя взаправду тем, кого они видели. Хорошим другом. Лучшим другом, если говорить о Муми-тролле. Уж всяко лучше предыдущего уголовника. Да, иногда Муми-тролль упоминал всякие случаи, но вскользь, без подробностей. Первый Снусмумрик вряд ли стал бы вместе с ним безрезультатно сидеть с удочками у реки или на пирсе на пляже. Вместе импровизировать сонату для гитары и губной гармошки. Вместе выбираться в горы или ночью к колокольне, чтобы расследовать таинственные явления. Заходить в гости, чтобы познакомиться с божественной стряпней Муми-мамы, послушать забавные истории Муми-папы. (Надо же, коллега-фантазер, только непрактичный!) Осенью Снусмумрик даже испугался, поняв, что привязался к Муми-долу слишком сильно. По-настоящему? Наверно. Ему было не с чем сравнивать. Даже попытался уйти, не попрощавшись, при первой удобной возможности: суеверная природа жителей глухого уголка дала о себе знать, стоит тебе оставить в палатке летучего мышонка со сломанным крылом, как тут же тебя обзывают сообщником вампиров и дружно просят вон из долины. Все, кроме муми-троллей. Особенно одного мальчишки, который с готовностью свалился со скалы и сунул палец в пасть гипотетическому вампиру, лишь бы доказать, что это обычная летучая мышь, а его друг может остаться в долине. Никто никогда ради него так не рисковал. Никто не плясал вокруг с такой радостью, хватая его за руки и увлекая за собой. Никто раньше не бежал за ним по снегу через всю долину, чтобы упасть на колени в изнеможении и протянуть подарок. Амулет Новой встречи. Всего лишь темно-красный деревянный шарик на шнурке, с выемками в боках, но почему он так похож на сердце? Несколько мгновений Снусмумрик не мог вымолвить ни слова. В глазах защипало, и он сдался. Да, ему тут нравилось, он хотел вернуться. Не чтобы спрятаться от внешнего мира, а ради мира внутреннего. Во всех смыслах. Вернулся. Только чтобы узнать, что не имел морального права отнимать у другого ни жизнь, ни место в долине и в сердцах. — Что будешь делать сегодня? — тихо спросил Муми-тролль, заглядывая ему в лицо. Сегодня каждый его внимательный, доверчивый, заботливый взгляд оставлял ожоги, но Снусмумрик заставил себя не отворачиваться. — Я хотел позвать тебя с нами на пляж, но лучше не надо, наверно. Тебе лучше отдохнуть в тени. — Да, пожалуй, — согласился Снусмумрик. — Посижу с удочкой у омута под большой ивой. А ты иди на пляж, не позволяй пропасть такому прекрасному дню. Муми-тролль промычал себе под нос что-то нечленораздельное, покачался туда-сюда. — Наверно. Только давай я тебя провожу до ивы, это далековато. И в обед проведаю, принесу из дома холодного лимонада, хорошо? И еще чего-нибудь, мама собиралась делать лепешки с грибами. — Неужели, — возмутился в шутку Снусмумрик, — я похож на того, кто не в состоянии прогуляться полмили вдоль берега или наловить себе рыбы на обед? Ох, последнее он зря ляпнул, не подумал как следует. Надо скорее остаться одному, привести мысли в порядок… если это вообще возможно. — Сегодня вообще-то похож, — робко, будто извиняясь, ответил Муми-тролль. — В смысле, прогуляться… то есть, конечно, выглядишь, будто не сможешь. А насчет рыбы — так я не помню, когда ты последний раз поймал хоть одного пескаря! То есть помню, что давно, в самом начале, ты мог натаскать целое ведро лещей за полчаса, а сейчас у тебя рыбалка — действительно только хобби, а не средство пропитания. Разговор про разницу между развлечением и добыванием хлеба насущного Снусмумрик помнил, это было уже при нем. А вот ведро лещей… Но воображение работало само по себе. — Да, было дело, — усмехнулся он с печалью в голосе, ненавидя эту способность лгать в любое время. — Пока в одном из путешествий на юг я нечаянно не оскорбил божество рыбьего царства, и теперь ни одна, даже самая маленькая и голодная рыбка, и близко не подплывет к закинутому мной крючку. — Врешь! — воскликнул Муми-тролль и даже вскочил с бревна. Обычная присказка, почти междометие, сегодня била под дых. — Ты неспособен никого оскорбить или причинить вред, ты слишком хороший. Ты самый добрый на белом свете! Уж за одно то, что ты отпустил Мамелюка на свободу, все рыбы на свете должны сами выпрыгивать из воды тебе в ведро! И чтобы показать, что именно должны делать все рыбы, он ласточкой плюхнулся Снусмумрику поперек коленей. Только ласточка-рыбка получилась слишком большая и упитанная, и все похвалы, совершенно незаслуженные, не соответствующие действительности, были еще тяжелее, и Снусмумрик таки упал с бревна на спину. Естественно, Муми-тролль тут же с извинениями вскочил на ноги и бросился поднимать его, и пригрозил обязательно проводить до ивы — а лучше до Муми-дома, и заодно вызвать ученого Хемулена или даже настоящего врача из городка за перевалом… С большим трудом удалось отговорить его от столь кардинальных мер, но от эскорта — никак. Он даже не дал Снусмумрику нести ведро с сэндвичами и гитару, доверил только удочку и потом, на месте, под ивой, несколько раз переспросил, точно ли не нужна помощь или хотя бы компания. — Разве не ты выпустил Мамелюка? — поинтересовался Снусмумрик, чтобы отвлечь Муми-тролля от своей персоны. Про рыбу-монстра инспектор рассказывал вчера, но чуть иначе. — Ну да, мы все выпустили, — мальчик смутился, — но именно ты объяснил нам, что так будет лучше. Наконец, то и дело оглядываясь, он удалился по тропе к морю. Снусмумрик по привычке закинул удочку, закрепил ее в корнях дерева и в изнеможении привалился к прохладному, шершавому стволу ивы. Сквозь шатер ее листвы пробивались солнечные лучи, падали на воду золотыми монетами. Красиво. Невыносимо красиво. Только это иллюзия, игра света и ничего более, а под ней невидимая правда: толща воды, толща ила, где скрываются останки водорослей и рыб. Правда — красота, писал десятилетия назад далеко отсюда поэт Китс; врал, конечно, он же был помощником хирурга, он должен был знать, как выглядит правда. Это другим Снусмумриком должен был восхищаться милый, чистый Муми-тролль, другому утыкаться в грудь мягкой мордочкой и приносить лимонад, а сейчас оказался в ложной реальности, как все «клиенты» — жертвы — того, у кого и имени-то собственного не было, одна только ложь. Амулет на шнурке за пазухой — еще позавчера Снусмумрик искренне полагал, что заслужил его тем, что был лучше того, другого. Добрее, мудрее, полезнее. Ха. Какая часть этой любви взращена стараниями настоящего Снусмурика и досталась самозванцу даром? Половина? Две трети? Вся? А самое страшное, что уйти он теперь не мог. Да, из-за него погиб некто куда более достойный и хороший, и каждый день с Муми-троллем будет напоминать об этом. Но если он сбежит от совести и боли, то разобьет еще и это маленькое, чистое сердце. Даже мертвый, один охотник за головами загнал одного афериста в ловушку без выхода. Ну почему первый Снусмумрик был так немногословен?! Почему не мог сразу сказать, чем занимается?! Ничего этого тогда бы не случилось! Но лже-Снусмумрик уже знал ответ: его предшественник видел перед собой его как есть — мутного типа, не внушающего доверие. С чего делиться планами с таким? С чего рассказывать о маленьком, но настоящем друге, который его ждет? «Будь ты проклят, — ругался он про себя. — Прости, пожалуйста. Твоя взяла. Я буду приходить сюда каждый год. Я буду делать все, что делал бы ты. Я буду другом Муми-троллю. Я буду тем, кем ты был для них. Я не имею права, но выбора у меня нет. Я присмотрю за ними всеми, обещаю. Прости меня». В середине дня Муми-тролль прибежит с лимонадом и лепешками, как обещал, и они вместе поедят, посмеются, Муми-тролль, расскажет в лицах, что он с друзьями делал на пляже, Снусмумрик поиграет на гитаре, потом, быть может, они поспят в траве, а на закате скажут «до завтра» и разойдутся кто в дом, кто в палатку, и так каждый день, пока снег не укутает долину в одеяло. Тогда Снусмумрик пообещает вернуться в первый день весны — и вернется, чего бы это ему ни стоило, чтобы снова услышать чужое имя, попасть в предназначенные другому объятия, снова каждый день, глядя в детские глаза, вспоминать, что наделал. Он никогда не станет тем самым, настоящим Снусмумриком. Но будет стараться. И если для этого нужно всю оставшуюся жизнь играть роль — что ж, он будет играть. Чтобы юный муми-тролль улыбался. Чтобы инспектор полиции гордился. Чтобы те, кто любил Снусмумрика-первого, никогда не узнали правды. Это его наказание. И его искупление.