Часть 2

— Вот уж кого не ожидал увидеть… — раздалось за спиной. — Ты, оказывается, живой и настоящий. Парень резко обернулся. Сердце дёрнулось так, будто его толкнули изнутри. В нескольких шагах стояла игрушка. Странная. Сшитая из разных кусков — будто кто-то собрал её из остатков других плюшевых тел. Разные оттенки ткани, криво прошитые швы, один глаз стеклянный, другой — пуговица. Она выглядела неправильно. И при этом — спокойно. — Я слышал про сотрудника, который ломает игрушки на этом заводе, — продолжила она ровным голосом. — Но не думал, что когда-нибудь встречу тебя лично. Парень не сразу нашёлся с ответом. Он ожидал нападения. Ожидал рывка из темноты, щелчка зубов, очередной «игры». Но не разговора. — Ты… не собираешься меня убивать? — осторожно спросил он, не убирая руку с GrabPack. Игрушка чуть склонила голову. — А должен? — спокойно переспросила она. — Обычно это ты приходишь и кто-то после этого исчезает. Внутри неприятно кольнуло. — Я не убиваю, — резко ответил он. — Я защищаюсь. — Конечно, — без насмешки сказала игрушка. — Все так говорят. Лампа над ними мигнула. Тени легли на её сшитое лицо, и на секунду показалось, что части двигаются отдельно друг от друга. — Ладно, — она махнула рукой. — Я даже не представился. Гелбейт. Имя прозвучало почти буднично. — Гелбейт… — тихо повторил парень. Он посветил фонарём внимательнее. Чем дольше смотрел, тем отчётливее видел: одна рука явно от старого медведя, другая — длиннее, тоньше, будто от другой модели. На груди грубая заплатка. Его передёрнуло. — Ты не похож на остальных, — сказал он. — Ни на тех, кого показывали в рекламе. Гелбейт усмехнулся. — Потому что я не из витрины. Я из остатков. Когда что-то списывают, ломают или закрывают проект, детали не выбрасывают. Их используют снова. Фабрика не любит терять материалы. Парень стиснул зубы. Он слишком хорошо знал, как здесь «ничего не теряется». — Тебя сделали… после? — спросил он. — Когда ты уже работал здесь, — кивнул Гелбейт. — Ты тогда таскал коробки на складе. Часто задерживался. Заглядывал туда, куда тебя не просили. Хотел убедиться, что «всё нормально». Парень резко поднял взгляд. — Откуда ты это знаешь? — Стены слышат, — спокойно ответил тот. — А фабрика помнит. Где-то вдалеке раздался металлический звук. Оба замолчали. — Ты сказал, что слышал про меня, — наконец произнёс парень. — Что именно? Гелбейт сделал шаг ближе. Двигался он странно, с лёгкой задержкой, будто механизмы внутри не совпадали по ритму. — Говорят, есть человек, который возвращается. Который ломает тех, кто выходит за пределы цехов. Который что-то ищет. — Он посмотрел прямо на него. — И который когда-то придумал самого первого. В груди стало тяжело. — Это было давно, — тихо сказал парень. — Я был ребёнком. Это был просто рисунок. — Но рисунки здесь не остаются просто рисунками, — ответил Гелбейт. — Их превращают во что-то большее. Парень отвёл взгляд. Перед глазами на секунду всплыл тот день: телевизор, голос Элиота Людвига, радость, крик на всю комнату, поездка на фабрику, ощущение чуда. Тогда всё казалось правильным. — Если ты пришёл сюда за правдой, — продолжил Гелбейт уже серьёзнее, — ты идёшь не туда. — А куда? — почти шёпотом спросил он. Игрушка посмотрела на его раненую руку. — Туда, где идеи перестают быть детскими. Где их переделывают. Где твой рисунок стал чертежом. В коридоре снова что-то скрежетнуло. На этот раз ближе. Парень почувствовал, как сердце ускорилось. Он сильнее сжал рабочую перчатку. — Ты ведь уже понял, да? — тихо спросил Гелбейт. — Спустя десять лет. Парень не ответил. Но сделал шаг в сторону, куда тот указал. Назад дороги и правда не было. Скрежет повторился — теперь уже отчётливо, протяжно, будто кто-то тащил по полу что-то тяжёлое и металлическое. Парень машинально выключил фонарь. Коридор погрузился в вязкий полумрак, где лампы под потолком лишь изредка подмигивали тусклым светом. Тени стали длиннее, плотнее. Дышать стало сложнее. — Это не за мной, — тихо сказал Гелбейт, не поворачивая головы. — И не за тобой лично. — Тогда за кем? — шёпотом спросил парень. Игрушка медленно перевела на него взгляд — стеклянный глаз холодно блеснул. — За тем, кто нарушает порядок. Скрежет оборвался. Наступила такая тишина, что он услышал собственный пульс в ушах. Гелбейт шагнул к стене и коснулся её ладонью — грубо сшитой, разной по ткани. На секунду показалось, что он прислушивается к вибрации. — У тебя мало времени, — произнёс он уже тише. — Ты искал архивы, да? Парень замер. — Я… просто проверяю старые цеха. — Ты врёшь хуже, чем в шестнадцать, — спокойно ответил Гелбейт. — Тогда ты тоже говорил, что «просто носишь коробки». А сам считал ящики. Сравнивал номера партий. Замечал, что цифры не сходятся. В груди неприятно сжалось. Он действительно считал. Сначала из любопытства. Потом — потому что стало странно. Коробок на складе становилось меньше, но в отчётах цифры росли. Игрушки «уезжали», но машины для погрузки почти не выезжали со двора. — Архив ниже, — продолжил Гелбейт. — Старый отдел разработки. Там, где проекты, которые «не вышли в серию». — Почему ты мне помогаешь? — резко спросил парень. Игрушка помолчала. Где-то вдали что-то тяжело ударило по металлу. — Потому что я тоже не вышел в серию. Ответ прозвучал просто. Без обиды. Без злости. Почти как факт. Парень сглотнул. — И что там? Внизу? — Твоё имя, — тихо сказал Гелбейт. — На документе, где твой рисунок впервые назвали «концептом». Мир будто качнулся. — Нет, — сразу выдохнул он. — Я был ребёнком. Это был конкурс. — Да, — согласился Гелбейт. — Конкурс. Лампа над ними вспыхнула ярче обычного — и на секунду коридор осветился полностью. В дальнем конце что-то мелькнуло. Высокая тень, слишком вытянутая для человека. Свет снова погас до прежнего уровня. Парень медленно надел рабочую перчатку поудобнее. Пальцы дрожали — не от боли, а от осознания. — Если я пойду вниз, — сказал он, — ты не остановишь меня? — Я? — Гелбейт тихо усмехнулся. — Нет. — А остальные? Игрушка впервые выглядела неуверенной. Совсем чуть-чуть. — Они считают тебя ошибкой. Тем, кто должен был исчезнуть вместе с остальными. Скрежет раздался снова. Уже совсем близко. За поворотом. Парень сделал шаг назад — к лестнице, ведущей вниз. Металлические ступени уходили в темноту. — Почему они меня не тронули раньше? — спросил он. — Потому что ты не возвращался, — ответил Гелбейт. — А фабрика не любит тех, кто возвращается. Где-то в темноте раздался тихий, протяжный звук — похожий на искажённый детский смех, растянутый и сломанный эхом коридора. Кожа на затылке покрылась холодком. Парень посмотрел на Гелбейта. — Ты идёшь со мной? Игрушка покачала головой. — Мне туда нельзя. Я — верхний уровень. Остатки. Брак. Ниже хранят основу. — Основу чего? Гелбейт задержал взгляд на его лице. — Того, что ты когда-то назвал «обнимашками». Сердце ударило болезненно. Парень больше не спрашивал. Он повернулся к лестнице и начал спускаться. Каждая ступень отзывалась глухим звоном. На третьей ступени он всё же оглянулся. Гелбейт стоял неподвижно. В полумраке он казался почти частью стены — сшитой из прошлого, забытых проектов и недоделанных идей. — Эй, — тихо окликнул его парень. — Да? — Если я не вернусь… Игрушка не дала договорить. — Тогда фабрика снова станет тише. Ответ был честным. Парень кивнул — и продолжил спуск. Темнота внизу была гуще. Холоднее. Воздух пах не пылью, а чем-то химическим, старым, законсервированным. И с каждым шагом вниз он всё отчётливее понимал: возможно, десять лет назад он действительно что-то придумал. Но он даже не представлял, во что это превратили.