Часть 1. Пламя

Запах бензина она запомнила навсегда. Он врезался в память за секунду до того, как мир превратился в ад — резкий, химический, чужеродный среди привычных запахов старого деревянного дома: пыльных ковров, нагретого чайника, маминых духов «Красная Москва», которые она всегда оставляла на трюмо в прихожей. Анастасия Козлова только поставила чайник. Обычный вечер пятницы. Обычная компания друзей. Обычный старый дом в Подмосковье, который снимали на выходные у дальних родственников Кати. Никита привез гитару, Женя — две бутылки красного полусладкого, Катя обещала испечь шарлотку. Смеялись, спорили о фильмах, перекладывали сумки в маленьких комнатах с низкими потолками и скрипучими половицами. Анастасия сняла куртку, повесила на вешалку, поправила перед зеркалом волосы — длинные, медные, крупными волнами падающие на плечи. Двадцать лет. Студентка-биолог, третьекурсница. Глаза карие, веснушки на носу, худые запястья, вечно перепачканные чернилами. Она любила жизнь. Любила до дрожи, до судороги в горле, до смеха без причины. Потом раздался крик. — Настя! Настя, беги! Никита. Он первым заметил. Она обернулась. В коридоре уже полыхало. Огонь бежал по стенам, как живой. Жадный, голодный, ненасытный. Он лизал обои в мелкий цветочек, пожирал фотографии в рамках, плавил пластик настенного светильника. Языки пламени были разного цвета — желтые, оранжевые, багровые по краям. Красивые. Чудовищные. Воздух стал горячим и плотным, как вода. Дышать — значит глотать стекло. — Настя! — Катя кричала из кухни. — Сюда! Через окно! Она рванула к двери, но пламя перегородило путь. Оно танцевало, издевалось, выло — она слышала этот вой, смешанный с треском дерева и звоном разбивающихся стекол. Отшатнулась, прижала рукав ко рту, закашлялась. Глаза резало так, будто в них насыпали песка. Второй выход. Надо на второй этаж. Лестница уже горела. Деревянные ступени, старые, крашенные коричневой краской, превратились в костер. Подошва кроссовок плавилась, прилипала к горящему дереву. Жар пробирался сквозь ткань, сквозь кожу, сквозь кости. Она чувствовала, как ее тело становится пищей для этого чудовища. — Помогите! — закричала она, врываясь в спальню на втором этаже. — Здесь заперто! Окно не открывалось. Старая рама, разбухшая от сырости, заклинила намертво. Анастасия била по стеклу кулаком, но оно только трескалось, не желая разбиваться — тонкими паутинками расходились линии, но стекло держалось. Кровь потекла по пальцам, горячая и липкая. Дым заполнил комнату. Она упала на колени. Внизу, в гостиной, что-то взорвалось — газовый баллон? — и дом содрогнулся. Потолок над ней заскрипел, и сквозь трещины полился свет. Красный, оранжевый, желтый. Красивый. Страшный. Последняя мысль была не о себе. «Мама, папа, я вас люблю. Простите». Пламя коснулось ее волос. Запах паленых прядей смешался с бензином и гарью. Боль была невыносимой. Она открыла рот, чтобы закричать, но вместо крика в легкие хлынул огонь. Анастасия успела увидеть лицо Кати в окне соседнего дома. Живое, целое, кричащее. А потом была только темнота. И холод.

***

Она открыла глаза. Белый потолок. Балки. Камень. Запах сырости, воска и еще чего-то незнакомого — можжевельника? Сухой травы? Свечи. СВЕЧИ. — А-а-а! — крик вырвался сам собой, хриплый, чужой, тонкий, как у ребенка. Она дернулась, пытаясь отползти, спрятаться, забиться в угол, но тело не слушалось. Оно было чужим. Маленьким. Слабым. Руки — тощие, бледные, с короткими ногтями — взметнулись перед лицом, защищаясь от огня. — Тише, тише, дитя. Женский голос, холодный, как зимний ветер. Чьи-то руки прижали её к подушке. Анастасия моргнула, прогоняя пелену, и увидела лицо. Женщина лет сорока, с серыми глазами, темными волосами, убранными в строгую прическу, с тонкими губами, поджатыми так, что они превратились в бледную нить. Одета в темно-синее платье, тяжелое, шерстяное, с высоким воротом. На груди — брошь: серебряный двухглавый орел на черном фоне. — Мама? — прошептала Анастасия, но голос прозвучал не её. Тоньше. Моложе. Детский. Женщина нахмурилась. — Ты меня не узнаешь? Удар при падении был сильным. — Она повернулась к кому-то за спиной. — Леди Русс, ваша дочь, кажется, потеряла память. Леди Русс? Ваша дочь? Анастасия попыталась сесть, но голова закружилась, и стены поплыли перед глазами. Она подняла руки — и замерла. Это были не её руки. Маленькие. Тонкие. Бледные, почти прозрачные. Детские. Лет десяти, не больше. На запястье — родинка в виде маленького сердечка. У неё, у Анастасии, такой родинки не было. — Что… — дыхание перехватило. — Где я? Где Никита? Катя? Пожар… Женщина с серыми глазами — леди Русс — обменялась взглядом с кем-то невидимым. Взгляд был красноречив: «Она повредилась рассудком». — Пожара не было, дитя. Ты упала с лошади. Неделю бредила. Слава Богам, ты жива. — Богам? — Анастасия заморгала. — Каким богам? Я в больнице? Меня спасли? Где мои родители? Где папа? Он военный, он найдет меня, он… — Твои родители здесь, — ледяной голос стал ещё холоднее, если это вообще возможно. — Я твоя мать. Леди Русс. А твой отец, лорд Русс, ждет внизу. Прекрати эти странные речи. Лорд. Леди. Стоп. Анастасия замерла. Сердце колотилось где-то в горле. В голове проносились обрывки мыслей, не желающих складываться в цельную картину. Она умерла? Она сошла с ума? Её спасли, но ударили по голове, и теперь ей кажется? В этот момент служанка подошла к кровати с подсвечником. Молодая девушка в сером платье, с тугими русыми косами, уложенными вокруг головы. В руках — тяжелый бронзовый подсвечник с тремя свечами. Живое, танцующее пламя. Огонь. Он был прямо перед ней. Воздух кончился. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Анастасия услышала собственный крик, но будто со стороны — тонкий, животный, полный ужаса. Она отшатнулась, вжалась в подушку, забилась, пытаясь спрятаться, закрыться от этого жара, этого света, этой смерти, которая уже однажды сожрала её заживо. — Убери! — заорала она не своим голосом. — Убери это! Горит! Всё горит! Она опрокинула подсвечник. Бронза с грохотом покатилась по каменному полу. Воск пролился горячими белыми каплями. Свечи погасли. Служанка вскрикнула и отскочила, прижимая руки к груди. Леди Русс поджала губы так, что они превратились в тонкую белую нить. — Довольно, — отрезала она. — Оставьте нас. Служанка выбежала, мелькнув серым подолом. Дверь закрылась с тяжелым каменным стуком. В комнате остались только Анастасия — или кто она теперь? — и эта женщина, называющая себя матерью. — Ты опозорила дом перед прислугой, — тихо сказала леди Русс. — Я списала твою горячку на болезнь, но теперь вижу — это что-то иное. Ты всегда была странной, Эллена. Слишком тихой, слишком умной, слишком любящей книги. Но чтобы бояться свечей? Дочь моего мужа не может быть трусихой. Анастасия сжалась под одеялом. Эллена. Её назвали Элленой. — Простите, — выдохнула она, сама не зная, за что извиняется. — Я не хотела. Просто огонь… он причиняет боль. — Огонь не может причинить боль, если ты держишь его под контролем, — отрезала леди Русс. — Запомни это. А сейчас отдыхай. Через три дня прибудет мейстер, и если твой разум помутился, мы отправим тебя в Септу. Там научат смирению. Она вышла, и дверь закрылась. Анастасия — нет, Эллена — осталась одна.

***

Она сидела в кровати, обхватив колени руками, и смотрела в окно. За ним падал снег. Настоящий снег. Белый, пушистый, крупными хлопьями. Он падал на темные ели, на серые каменные башни, на замерзшее озеро вдалеке. Небо было низким, свинцовым, тяжелым. Таким небо в Подмосковье бывает только в самые лютые зимы, но здесь, кажется, это просто обычный день. Она заживо сгорела в Подмосковье. И проснулась здесь. В другом мире. Мысли путались, натыкались друг на друга, рассыпались и снова собирались. Она вспоминала книги, которые читала. Мартин. «Игра престолов». Там были драконы, зимы длиною в поколения, и люди с фамилиями Старк, Ланнистер, Таргариен. Она читала эту сагу на втором курсе, взахлеб, ночью под одеялом, пряча фонарик от соседок по общежитию. Таргариены. Драконы. Серебряные волосы и фиолетовые глаза. И огонь. Огонь, который они приручили. Огонь, который её убил. Эллена закрыла глаза и заплакала. Беззвучно, чтобы никто не услышал. Слезы текли по щекам, падали на подушку, смешивались с холодом, который теперь навсегда поселился внутри. Она плакала по маме, которая осталась там — с её вечной усталостью, с работой на двух работах, с попытками прокормить семью. По папе, военному, жесткому снаружи и мягкому внутри, который никогда не узнает, что с ней стало. По своей маленькой квартирке, которую снимала на стипендию и подработки. По своей собаке, дворняге Мусе, которую нашла щенком в парке. По книгам, оставленным на полке — недочитанному Довлатову, закладка на середине. По своей жизни. Которую у неё отнял огонь. Она не знала, сколько просидела так — может, час, может, два. Снег за окном все падал. Где-то в замке гудели голоса, стучали двери, звенела посуда. Жизнь продолжалась. Эллена вытерла слезы и встала. Ноги дрожали. Тело было слабым — долгая болезнь, как сказала та женщина. Она сделала шаг к окну, другой. Каменный пол холодил босые ступни. Она дотронулась до стекла — вернее, до того, что здесь называли стеклом. Мутный, желтоватый материал, пропускающий свет, но не дающий разглядеть детали. Бычий пузырь, всплыло откуда-то знание. В средневековье так делали. До изобретения нормального стекла. Средневековье. Она в средневековье. В мире, где правят драконьи короли, где зима длится годами, где женщина — всего лишь товар, который можно выгодно обменять на союз. Где она — дочь лорда, младшая, никому не нужная, странная. Эллена смотрела на снег и пыталась дышать. Ровно, глубоко, как учил психолог, к которому мама водила её после того, как Настю в школе травили одноклассники. «Ты сильная. Ты справишься. Ты уже умерла один раз — хуже не будет». Но было хуже. Потому что теперь она боялась огня. А в этом мире огонь был везде.

***

Три дня спустя приехал мейстер. Старик в серых одеждах, с цепью из множества металлов на шее, осмотрел её, задавал вопросы, щупал пульс, заглядывал в глаза. Эллена отвечала односложно, стараясь не выдать себя. Да, память вернулась. Да, она помнит, кто она. Да, с огнем все в порядке, просто испугалась после болезни. Мейстер уехал, оставив настойку из маковых зерен «на случай бессонницы». Леди Русс больше не приходила. А Эллена начала исследовать свой новый дом. Воронья Крепость оказалась старой, суровой и прекрасной. Серые каменные стены, помнящие сотни зим. Узкие бойницы, из которых ветер свистит, как живой. Башни — четыре, по углам крепости, с зубцами и смотровыми площадками. Внутренний двор, вымощенный булыжником, где вечно суетятся люди: конюхи, повара, стража, служанки. И библиотека. Библиотека стала её спасением. Огромный зал в восточной башне, с высокими сводчатыми потолками и стенами, уставленными книгами. Тысячи книг — переплетенных в кожу, пергаментных, некоторых настолько древних, что их нельзя было открывать без специальных перчаток. Дом Русс собирал их веками. Первый лорд привез их из Старой Валирии, до Рока. Следующие добавляли свои. Эллена пропадала там днями. Читала все подряд: историю, географию, генеалогию, травники, даже любовные баллады на древнем языке, который здесь называли валирийским. Она впитывала информацию, как губка. Потому что знание — это сила. А сила здесь была нужна, чтобы выжить. Семья… семья оказалась сложной. Отец, лорд Эддард Русс (в честь Старков, наверное — здесь любили повторять имена), был суровым, молчаливым человеком с сединой в темных волосах и глубокими морщинами у рта. Он редко говорил с детьми, еще реже — с ней. Но иногда, за ужином, Эллена ловила его взгляд — изучающий, внимательный, будто он пытался разгадать загадку, которую она собой представляла. Мать, леди Лиана Русс, урожденная Старк, была настоящей северянкой. Холодная, как зимний ветер, жесткая, как выкованная сталь. Она воспитывала детей в строгости, не терпела возражений и считала, что женщина должна быть тихой, покорной и полезной для дома. Эллена была для нее разочарованием с первого дня — слишком умная, слишком независимая, слишком странная. Старшая сестра, Лиана-младшая (их называли по именам, что создавало путаницу), была копией матери. Пятнадцать лет, темные волосы, серые глаза, идеальная осанка, идеальные манеры. Она ненавидела Эллену с той спокойной, холодной ненавистью, на которую способны только идеальные старшие сестры. За то, что Эллена умнее. За то, что Эллена читает книги, которые ей не положено. За то, что мать вечно сравнивает их не в пользу Лианы. — Опять в библиотеке? — шипела она, встречая Эллену в коридоре. — Книги не сделают тебя красивее, сестра. И замуж за них не возьмут. Эллена молчала. Спорить было бесполезно. Братья были другим делом. Старший, Брандон (семнадцать лет), был уже почти взрослым — он готовился принять командование гарнизоном и смотрел на мир серьезными глазами. С Элленой говорил редко, но уважительно — она заслужила это тем, что никогда не лезла к нему с глупостями. Средний, Бенджен, стал её спасением. Пятнадцать лет, рыжеватые волосы, вечно падающие на лоб, серо-голубые глаза, в которых всегда плясали чертики. Он был непоседой, насмешником, весельчаком — и при этом самым надежным человеком в этом мире. Он нашел её в библиотеке на третий день. — Ты кто? — спросил просто, без церемоний. — Эллена, — ответила она, поднимая глаза от книги. — Твоя сестра. — Знаю, что сестра. — Он уселся на подоконник, свесив ноги. — Но ты другая. Раньше ты была тихая, как мышка. А сейчас… смотришь иначе. Как будто знаешь что-то, чего не знают другие. Эллена замерла. — Не бойся, — усмехнулся Бенджен. — Я не мать. Мне все равно. Ты умеешь читать? Научишь меня? Эти старые книги про драконов — там правда интересно? С этого дня они стали неразлучны. Он учил её фехтовать — тайно, на заднем дворе, когда мать думала, что она шьет с сестрой. Она учила его читать старые тексты и рассказывала истории из книг, пересказывая их так, что у брата загорались глаза. — Ты самая умная из нас, — говорил он. — И самая смешная. Не слушай Лиану. Она просто завидует. Младший, Торрхен, был еще ребенком — семь лет, круглые глаза, вечно перепачканные руки. Он любил Эллену просто так, без причины, и таскал ей яблоки из кухни. Так и жили. Пять лет.

***

Эллена полюбила Север. Не сразу. Сначала он казался ей чужим, холодным, враждебным. Но постепенно она привыкла к бесконечным снегам, к вою ветра в башнях, к суровым лицам людей, которые не улыбаются просто так. Она привыкла к тому, что лето здесь — всего лишь короткая оттепель между долгими зимами. Что хлеб дороже мяса, а тепло дороже золота. Что люди здесь ценят слово, данное один раз, и не прощают предательства. Она выросла. В тринадцать лет она была высокой для своего возраста, но все такой же тонкой, почти хрупкой. Медные волосы отросли до пояса и лежали крупными волнами, когда их не убирали в строгую прическу — что случалось редко, потому что Эллена ненавидела прически. Карие глаза смотрели на мир с той спокойной мудростью, которая пугала мать и привлекала Бенджена. Она все так же боялась огня. Свечи приходилось зажигать до того, как она входила в комнату. Камины — разжигать слугам. Если пламя вспыхивало слишком ярко, у неё начинала кружиться голова, и она выходила на воздух, глубоко дыша. — Это пройдет, — говорил Бенджен, кладя руку ей на плечо. — Все проходит. — Не все, — отвечала она. — Это не пройдет никогда. И она была права. Зимним утром, когда Эллене исполнилось тринадцать лет и три месяца, в Воронью Крепость прискакал гонец. Он был с юга, в грязи с головы до ног, и лошадь его едва дышала. Его провели прямо к лорду, минуя все церемонии. А вечером отец собрал семью за ужином. — Таргариены едут, — сказал он без предисловий. За столом повисла тишина. Лиана побледнела, потом покраснела. Мать выпрямилась, и в глазах ее зажегся холодный огонь расчета. Бенджен переглянулся с Элленой. — Принц Бейлор, Десница Короля, — продолжал отец. — С ним его брат Мейкар и сыновья Мейкара — Эйрион и Дейрон. Они ищут союза. Принц Эйрион достиг возраста женитьбы. Все взгляды обратились к Лиане. Она сидела, сцепив руки под столом, и пыталась изобразить спокойствие. Но Эллена видела — сестра дрожит. От волнения, от предвкушения, от страха. — Я хочу, чтобы дом показал себя достойно, — сказал отец. — Лиана, ты будешь сидеть рядом с матерью. Эллена, ты — с Торрхеном, в конце стола. Не привлекай внимания. — Да, отец, — сказала Эллена ровно. Она не хотела привлекать внимания. Она вообще не хотела видеть этих Таргариенов. Особенно одного из них — того, кто носил имя Эйрион. Она читала о нем в книгах. Знала, что случится с ним позже — дикий огонь, безумная вера в собственное превращение, смерть в муках. Знала, что он жесток. Что ломает пальцы кукольникам за плохие шутки. Что угрожал младшему брату ножом. Огонь и жестокость. Его имя звучало для нее как приговор. Но она промолчала. Ночью, когда замок затих, Эллена стояла у окна и смотрела на снег. Где-то там, на юге, ехали всадники с драконьими знаменами. Ехали к ней. — Не бойся, — прошептал голос за спиной. Бенджен. Он всегда появлялся бесшумно. — Я не боюсь, — соврала она. — Врешь. — Он встал рядом, тоже глядя в окно. — Я слышал про этого Эйриона. Говорят, бешеный. Но Бейлор — хороший. Настоящий рыцарь. Может, он не даст племяннику глупить. — Может быть. — Эла. — Бенджен повернулся к ней. — Что бы ни случилось, я рядом. Помни. Она кивнула. Снег все падал. Где-то на юге, под этим же снегом, ехали драконы.