ХІХ. Долгожданная встреча

༺✧⚠︎✧༻

Вечер всегда делает город честнее. Не потому что люди становятся лучше — скорее наоборот — а потому что тени удлиняются, и в них легче прятать то, что днём слишком заметно. Я стою у окна, медленно прокручивая в пальцах бокал, в котором рубиновая жидкость лениво цепляется за стекло, когда телефон на столе подаёт короткий, едва слышный сигнал. Линия, которую знает слишком мало людей. — Слушаю. Пауза на том конце длится чуть дольше, чем обычно. И этого уже достаточно, чтобы я понял — что-то пошло не по плану. — Винченцо, — голос Ча Ён звучит тише, чем обычно, и в нём нет привычной игривой насмешки, только усталость, замаскированная под равнодушие. — Мне нужна помощь. Я слегка прищуриваюсь, отставляя бокал в сторону. — Ты умеешь меня заинтриговать. Что случилось? Она выдыхает. Не резко. Устало. Как человек, который уже прошёл через что-то неприятное и теперь вынужден пересказывать это вслух. — Меня сегодня похитили. Я не двигаюсь. Только пальцы едва заметно замирают на поверхности стола. — …В каком смысле «похитили»? — уточняю спокойно, но в голосе уже появляется сталь.       В этот момент дверь за моей спиной тихо открывается. Я не оборачиваюсь сразу, но боковым зрением замечаю, как в комнату входит Мин Со — легко, почти бесшумно, будто ей не нужно разрешение, чтобы появляться в чужом пространстве. Я поднимаю на неё взгляд. Девушка встречает его с привычной невинной наглостью. Но сейчас не перебивает. Ждёт. Я возвращаюсь к разговору. — Объясни подробнее. Ча Ён на том конце линии тихо усмехается. Глухо. Без веселья. — Всё довольно банально, если честно, — начинает она, и я слышу, как за её словами прячется напряжение. — Тихий переулок, отсутствие свидетелей, машина без номеров… классика жанра. Меня аккуратно вырубили, связали, отвезли в какой-то заброшенный ангар и решили, что смогут выбить из меня информацию.       Я медленно прохожусь взглядом по Мин Со. Она, словно почувствовав это, чуть склоняет голову вбок, и уголки её губ едва заметно приподнимаются. — И что именно они хотели узнать? — продолжаю я, не отрывая взгляда от девушки передо мной. — Всё, что связано с Вавилоном, — отвечает Ча Ён уже более сухо. — Контракты, связи, внутренние схемы… всё, что может помочь его разрушить. Я тихо усмехаюсь. — Значит, ты оказалась ценной. — Видимо, слишком, — отзывается она. — Но, к их несчастью, я оказалась не самой удобной жертвой. В её голосе на секунду проскальзывает знакомая дерзость. Живая. Настоящая. — Мне удалось выбраться, — продолжает она уже спокойнее. — Хотя… не без помощи. Я чуть наклоняю голову. — Чьей? — Мин Со. Я медленно перевожу взгляд на дочку президента. Полностью и теперь уже не скрывая интереса. Она ловит мой взгляд и… игриво шевелит бровями, будто это всё — просто удачно разыгранная сцена, будто похищение — это не повод для тревоги, а повод для аплодисментов. Я сжимаю губы в тонкую линию. — Понятно, — произношу тихо, возвращаясь к разговору. — Ты знаешь, кто за этим стоит? — Нет, — коротко отвечает Ча Ён. — Но мне нужно узнать. И вот теперь её голос меняется, становится жёстче и собраннее. — Найди похитителя, Винченцо. Это уже не просьба. Почти приказ. Я позволяю себе короткую паузу, и затем отвечаю: — Найду. — без лишних слов и обещаний, которые нужно украшать. Она это понимает. — Хорошо, — тихо говорит. — Тогда… до связи. — Береги себя, Ча Ён.       Я отключаюсь первым. Комната на мгновение погружается в тишину. Я медленно поднимаю взгляд на Мин Со. Смотрю на неё внимательно и дольше, чем нужно. — Как ты узнала о том, что Ча Ён похитят? Она не спешит отвечать, лишь делает шаг внутрь комнаты, словно занимая пространство увереннее, чем ей положено, и затем, легко, почти лениво, говорит: — Всё просто.

༺✧⚠︎✧༻

༺✧За час до похищения Ча Ён✧༻

Тяжёлые шторы в кабинете отца почти не пропускают дневной свет, оставляя комнату в мягком, приглушённом полумраке, где всё кажется чуть более настоящим, чем снаружи. Я сижу за его столом, перебирая документы, которые он бросил здесь утром — аккуратно, методично, почти лениво, как будто это просто ещё один скучный рабочий день. Хотя это давно не так. Ручка скользит по бумаге, оставляя короткие пометки на полях, но внимание уходит не туда. К нему. Президент стоит у окна, спиной ко мне, и говорит по телефону. Голос спокойный, чёткий. Тот самый тон, которым он подписывает чужие судьбы, не повышая громкости. — Через час, — произносит он, и я почти незаметно замедляю движение руки. — Без шума. Мне не нужен скандал. Пауза. Я делаю вид, что читаю цифры. — Да. Адвокат будет одна, — продолжает он. — Место и время я вам передам. Работайте чисто. Я опускаю взгляд ниже, перелистывая страницу, хотя текст перед глазами уже расплылся. Адвокат. Конечно. — Не повредите её слишком сильно, — добавляет он, чуть тише. — Мне нужен разговор, а не труп. Короткая пауза. — Всё должно выглядеть… аккуратно. Я едва заметно усмехаюсь, не поднимая головы. Аккуратно. Как будто подобные вещи вообще могут быть аккуратными. Отец сбрасывает вызов. Тишина в кабинете становится плотнее, гуще, словно сама впитывает в себя только что принятое решение. Я продолжаю писать ещё пару секунд, давая ему время повернуться, прежде чем поднимаю взгляд. — Что-то срочное? — спрашиваю ровно, почти безразлично. Он смотрит на меня внимательно, как будто на секунду решает, стоит ли вообще отвечать. Потом проходит к столу, опирается ладонями о край. — Хон Ча Ён, — произносит он. Имя звучит спокойно, но вес у него… другой. Я делаю вид, что вспоминаю. — Адвокат Вавилона? — Та самая, — кивает он. — Слишком близко к Чан Хан Соку. Я слегка наклоняю голову. — И ты решил…? — Поговорить с ней, — отвечает он, и в его голосе нет ни тени сомнения. — Она слабее. Быстрее сломается. Через неё можно понять, что Хан Сок делает дальше.       Я молчу секунду, будто обдумываю, хотя на самом деле уже считаю. Время. Локации. Возможности. — Думаешь, она что-то скажет? — спрашиваю, позволяя голосу прозвучать чуть скептически. Он усмехается. — Все говорят, Мин Со. Вопрос только в том, сколько времени на это уходит.       Я медленно киваю, будто принимаю его логику, будто это действительно просто очередной шаг в игре. — Тогда это разумно, — спокойно произношу я, опуская взгляд обратно к документам. — Быстрее, чем пытаться давить на самого Хан Сока. — Именно, — коротко отвечает он, удовлетворённый. Отец уже отворачивается, теряя ко мне интерес. А я… продолжаю сидеть. Пальцы всё ещё держат ручку, но я больше не пишу. Ча Ён. Через час. Похищение. Я медленно провожу кончиком ручки по полю страницы, оставляя едва заметную линию. Слишком грубо. Слишком прямолинейно. Отец снова играет в старую игру, думая, что контролирует доску, но он не учитывает одного... Я поднимаю взгляд, смотря ему в спину. Спокойно, холодно. Ты двигаешь фигуры, папа. А я меняю правила. Ча Ён не должна оказаться в его руках. Слишком опасно. И если он действительно думает, что через неё сможет дотянуться до Вавилона… Значит, мне нужно сделать так, чтобы этот ход обернулся против него. Я тихо закрываю папку, аккуратно выравнивая края документов. — Я поработаю с этим, — говорю, указывая на бумаги, как будто речь всё ещё о них. Отец кивает, даже не оборачиваясь. — Хорошо. Я встаю без спешки, но внутри уже выстраивается цепочка действий — чёткая, быстрая, почти автоматическая. Кому позвонить. Кого предупредить. Как повернуть ситуацию так, чтобы… похищение состоялось, но не так, как он задумал. Я направляюсь к двери, останавливаюсь на секунду, прежде чем выйти, и, не оборачиваясь, добавляю: — Только постарайся, чтобы всё действительно было… аккуратно. Его тихий смешок догоняет меня уже в коридоре. А я, закрывая за собой дверь, позволяю себе едва заметную улыбку. Аккуратно, папа? Конечно. Но я сделаю даже лучше. Я сделаю красиво.

༺✧⚠︎✧༻

༺✧Через несколько дней после похищения Ча Ён✧༻

Я стою у окна, обхватив себя руками так, словно пытаюсь удержать внутри всё то, что рвётся наружу — злость, обиду, упрямство и то предательское тепло, которое, несмотря ни на что, всё ещё не желает исчезать. Город за стеклом живёт своей обычной жизнью — машины текут по улицам ровными потоками, люди спешат по своим делам, не подозревая, что чья-то личная война способна ощущаться громче любого митинга, громче новостей, громче собственных мыслей. Я выдыхаю медленно, прикрыв глаза. И снова вижу его. — Да что б тебя, председатель.. Сжимаю пальцы на собственных предплечьях сильнее, почти до боли, будто это может вытравить из меня саму мысль о нём — о его холодном голосе, о резких словах, о той невыносимой уверенности, с которой он посмел обвинить меня во лжи, даже не попытавшись услышать, даже не допустив, что я… могла быть честной.       Какой же он всё-таки невыносимый. Самодовольный, жестокий, привыкший видеть в людях лишь инструменты и угрозы, а не… чувства. И больше всего меня злит не то, что он так подумал — а то, что я позволила ему вообще иметь значение. Позволила его мнению задеть меня так глубоко, позволила его словам остаться внутри, как заноза, которую невозможно вытащить. Я ведь знала, с кем имею дело. Знала, что он не тот человек, рядом с которым можно позволить себе слабость. И всё равно… позволила. И от этого становится только хуже, потому что, как бы яростно я ни пыталась зацепиться за свою обиду, за свою злость, за эту удобную, понятную ненависть — где-то под ней всё равно тлеет другое. Тёплое. Неправильное. Живое. Меня выводит из себя тот факт, что я помню не только его слова, но и его руки, осторожные и неожиданно бережные, когда я стояла перед ним сломанная, и он… не оттолкнул. Не воспользовался. Не разрушил окончательно. Ты тогда думал, что я предательница, что я играю с тобой, что использую тебя — и всё равно держал меня так, будто… боялся, что я рассыплюсь. Это — хуже всего. Потому что разрушает весь мой удобный образ врага, которого так легко ненавидеть. Я резко открываю глаза и отстраняюсь от стекла, будто обожглась об собственные мысли. — Да что с тобой… — тихо выдыхаю, раздражённо проводя ладонью по лицу. Нет. Хватит. Я злюсь. И имею на это полное право. Я усмехаюсь, но в этой усмешке нет ни капли веселья. — Отлично, стажёрчик, — тихо произношу в пустоту. — Значит, играем в врагов? Пауза. Я чуть склоняю голову, словно прислушиваюсь к самой себе. — Хорошо. Пытаюсь закрыть эту тему на замок, но она нагло врывается в мои мысли снова и снова.       А тело? Оно предало меня так же. Каждый раз после той ночи оно кричало в присутствии мужчины о том, что хотело обратно в его власть, хотя на самом деле никогда в его власти и не было. Физически.. Телефон вибрирует и я закатываю глаза, увидев на экране имя. Вспомни.. Нажимаю на красную кнопку в двадцатый раз за эти дни и цыкаю. Да, план злиться на мужчину меня вполне устраивает. Пусть немного пострадает. Ему полезно. Я отталкиваюсь от подоконника и подхожу к столу, машинально перебирая какие-то бумаги, даже не вчитываясь в них, просто чтобы занять руки, чтобы не возвращаться туда, куда возвращаться нельзя. Но, конечно же, именно в этот момент взгляд цепляется за экран телевизора, который я даже не помню, когда включила. Голос диктора звучит чётко, напряжённо, с той самой интонацией, которая всегда предвещает что-то крупное. — ...Сегодня вечером в центре города ожидается масштабный митинг против Вавилона, вызванный утечками информации о так называемых «теневых разработках», ранее связанных с Эписом… Я замираю. Медленно поднимаю взгляд. — …по словам источников, Вавилон мог быть напрямую связан с незаконными государственными программами, в результате которых пострадали… Я хмыкаю. Тихо. Почти беззвучно. — Ну конечно, — бормочу, скрестив руки на груди. — Президент решил сыграть красиво.       Картина складывается слишком быстро, слишком логично, слишком… предсказуемо. Это не Вавилон. Это разработки Пак До Юна. Его грязь. Его система. Но президент, как всегда, делает то, что умеет лучше всего — перекладывает вину. Создаёт врага. Поднимает народ и направляет его туда, куда ему нужно. Я слегка прищуриваюсь, наблюдая за кадрами — люди, плакаты, первые сборы, журналисты, суета. — Давление через общество… — тихо произношу. — Неплохо. Я на секунду задумываюсь. А потом медленно выдыхаю, и в уголках губ появляется тень усмешки. — Значит, митинг… Пауза. — Кажется, самое время туда наведаться и разведать информацию. Я уже разворачиваюсь к шкафу, открывая его и перебирая вещи, когда ловлю себя на мысли, от которой хочется одновременно рассмеяться и закатить глаза. Чтобы потом помочь ему. Опять. Я замираю, держа в руках тёмный пиджак. — Немыслимо.. — тихо бормочу, но руки уже двигаются уверенно. Я выбираю одежду — строгую, сдержанную, такую, в которой удобно стоять перед толпой и говорить то, что от тебя хотят услышать… и при этом думать совершенно о другом. Собираю волосы. Наношу лёгкий макияж, пряча следы усталости и всего, что было за эти дни, после чего иду к выходу, открываю дверь и выхожу, уже не оглядываясь. Потому что если оглянусь — могу передумать. А сейчас… Сейчас мне нужно идти вперёд. Даже если это вперёд ведёт прямо к нему. Опять.

༺✧⚠︎✧༻

Я до сих пор не понимаю, в какой момент кабинет перестаёт быть просто помещением и превращается в ловушку для мыслей, из которой невозможно выбраться, как бы далеко я ни откидывался в кресле и как бы равнодушно ни смотрел на стеклянную стену перед собой, за которой город продолжает жить так, будто ничего не произошло. Несколько дней. Всего несколько дней — и тишина от неё становится громче любого крика. Я провожу пальцами по виску, медленно, с нажимом, будто пытаюсь физически вытолкнуть из головы одну и ту же мысль, которая возвращается с завидным упорством: Я ошибся. И это осознание не просто раздражает — оно режет, потому что я не ошибаюсь. Не в людях. Не в мотивах. Не в игре. А с ней… Я не просто ошибся — я, мать его, облажался. Я позволяю себе короткий, сухой выдох, почти похожий на усмешку, но без тени веселья. — Fuck.. — тихо произношу, обращаясь скорее к самому себе, чем к пустоте кабинета.       Я настолько погряз в этой женщине, что впервые перестал думать как обычно — холодно, расчётливо, выверенно — и позволил эмоциям занять место логики, позволил подозрению, родившемуся не из фактов, а из… страха, затмить очевидное. Страха. Смешно. Я откидываю голову назад, закрывая глаза, но вместо темноты перед внутренним взором снова всплывает её лицо в тот момент — злое, раненое, искреннее до боли. «Я думала, что отдала тебе свою первую ночь…» Чёрт. Челюсть сжимается сама собой. Я поверил в худшее. Поверил, что она играет, что использует, что ведёт партию против меня, хотя правда была… куда опаснее. Она была настоящей. Именно это меня задело тогда сильнее всего. И сейчас — добивает. «...— Возможно, ты прав. Возможно, каждый миг с тобой был ошибкой, как и то, что мне понравился такой человек, как ты, ведь теперь я понимаю, что тебе легче ненавидеть и считать меня врагом, чем поверить в мою искренность и...ответить мне взаимностью...» Я резко открываю глаза, подаваясь вперёд, упираясь локтями в стол. — Идиот, — тихо, почти равнодушно, констатирую я, хотя внутри от этого слова неприятно тянет. Перед глазами на секунду всплывает другой эпизод — уже после её ухода. Мён Хи. Её спокойный голос, будто она докладывает о чём-то совершенно обыденном: «Ча Ён забрала документы из Вавилона, председатель.» Она ушла. Забрала документы. И до сих пор не вернулась. Я тянусь к телефону, лежащему на столе, беру его в руку, но даже не смотрю на экран. Потому что знаю, что там. Пропущенные звонки. Сообщения без ответа. Игнор. Она не просто молчит — она демонстративно не отвечает. И, чёрт возьми, я понимаю почему. Я сам её оттолкнул, сам сделал всё, чтобы она ушла. Но это понимание почему-то не убирает раздражение, оно только усложняет его, потому что вместе с ним приходит другое чувство — неприятное, тянущее, почти физическое: Мне это не нравится. Я не люблю, когда меня игнорируют. Я не люблю, когда кто-то выходит из-под контроля. Я не люблю… …когда она исчезает. — Ты издеваешься надо мной. У меня даже шанса сказать краткое «извини» нет, что уже говорить о разговоре.. Я резко отбрасываю телефон обратно на стол, словно он обжигает. — Хватит, — тихо отрезаю сам себе, но мысли не останавливаются. Они только начинают идти глубже. Я злюсь. Вопрос только — на кого? На неё? За то, что ушла? За то, что не отвечает? За то, что вообще появилась в моей жизни? Или… на себя? За то, что позволил себе выключить мозг и поддаться чувствам. Ответ мне не нравится, поэтому я не даю ему сформироваться до конца. — Председатель. Дверь кабинета открылась так тихо, что я не сразу замечаю, как в пространство вплетается чужое присутствие, хотя на самом деле мои мысли в голове гораздо громче, поэтому я хожу так уже несколько дней — глухой, слепой и злой.       На пороге стоит Мён Хи. Я даже не оборачиваюсь сразу. — Если это не срочно, — лениво произношу, всё ещё глядя в окно, — лучше перенести. — Это срочно. Я едва заметно хмурюсь и наконец поворачиваю голову в её сторону. — Президент снова решил поиграть в революцию. — говорит женщина. Я устало прикрываю глаза на секунду. — Да вы издеваетесь… — выдыхаю, проводя ладонью по лицу. — Боюсь, что нет. Я смотрю на неё внимательнее. — Что на этот раз? Мён Хи делает шаг ближе, её голос остаётся таким же спокойным, но в нём появляется едва уловимая жёсткость: — Утечка информации о теневых разработках Эписа. Я замираю. А затем медленно усмехаюсь. — Конечно, — тихо говорю. — И, разумеется, виноват Вавилон. — Именно так это и подаётся, — кивает она. — Связи с государственными программами. Незаконные эксперименты. Потенциальные жертвы. Я коротко выдыхаю через нос. — Он перекладывает свою грязь на меня. — И делает это достаточно успешно. — Когда? — даже не уточняю, о чём именно. Она понимает. — Подойдите к окну, председатель. Я смотрю на неё пару секунд, затем поднимаюсь с кресла и медленно подхожу к стеклянной стене. И… останавливаюсь. Внизу — толпа. Живая, бурлящая, агрессивная. Плакаты. Крики. Журналисты. Полиция. И всё это — прямо под моим зданием. — Впечатляет, — тихо произношу я, склонив голову набок. Мён Хи молчит, пока я продолжаю смотреть. И вдруг… Что?.. На импровизированной сцене с микрофоном в руках стоит женская фигура, которую я узнаю из тысячи. Ча Ён. Не замечаю как сердце в груди пропускает удар, ведь не могу оторвать от неё взгляда. Это ощущается как глоток свежего воздуха после годов в затхлом подвале. Она здесь. Наконец-то, чёрт побери. Я вижу её, знаю её местонахождение и могу поймать, поговорить и.. Я не слышу её слов через стекло, но вижу по движениям губ, по жестам, по реакции толпы: она обвиняет. — Вавилон десятилетиями строил свою империю на страхе! — доносится до меня глухой, но узнаваемый ритм её речи, когда я открываю окно. Толпа взрывается криками. Я смотрю на неё. И не чувствую злости. Ни грамма. Всё нутро вместо этого почти дрожит от... радости её снова увидеть. Неужели я... соскучился по ней? Выгоняю прочь эту мысль, медленно улыбаясь. — Ну что ж, — тихо произношу. — Раз уж меня пригласили… Я не жду реакции Мён Хи. Просто разворачиваюсь и направляюсь на улицу.

༺✧⚠︎✧༻

Толпа гудит так, будто это не люди, а сплошной живой организм, в котором каждая эмоция усиливает следующую, разгоняя общее напряжение до предела, за которым уже нет ни логики, ни контроля, ни здравого смысла — только шум, крики, вспышки камер и плотный, почти осязаемый воздух, пропитанный злостью и ожиданием. Я стою на сцене, чувствуя под ногами лёгкую вибрацию — будто сама земля здесь неустойчива, будто весь этот митинг может в любой момент сорваться в пропасть, утащив за собой всех, кто оказался слишком близко. Журналисты мечутся у сцены, выкрикивая вопросы, активисты поднимают плакаты всё выше, полиция уже не просто наблюдает — она держит линию, напряжённую, как натянутая струна, готовая лопнуть. И я — часть этого. Голос мой звучит громче, чем я ожидала, твёрже, чем чувствую себя внутри, и слова, которые я произношу, режут воздух уверенно и точно, как и должны. Я говорю против него. Против Вавилона. Против системы, частью которой… уже стала. И в какой-то момент, прямо посреди этой нарастающей бури, я вдруг чувствую это. Его. Не вижу сразу — именно чувствую. Как меняется пространство, как толпа реагирует иначе, как шум становится другим — не просто громким, а… направленным. И когда поднимаю взгляд — он уже здесь. Не скрываясь, не обходя, не наблюдая издалека. Хан Сок выходит к людям так, словно выходит к себе домой, спокойно, размеренно, будто весь этот хаос — всего лишь декорация, которая не имеет над ним никакой власти. И, чёрт возьми… Моё сердце предательски сжимается. На долю секунды. На жалкое мгновение, которое я не успеваю даже скрыть от самой себя. Потому что я… скучала. Злилась. Игнорировала его звонки. Клялась, что не хочу его видеть. И всё равно — стоило ему появиться, как внутри что-то болезненно, резко, почти отчаянно отозвалось. Я замираю. Всего на мгновение, но этого достаточно, чтобы он это увидел. Конечно, увидел. Он всегда видит слишком много. Толпа в этот момент начинает окончательно выходить из-под контроля — крики становятся громче, агрессия плотнее, люди толкаются, кто-то уже лезет вперёд, не разбирая дороги, и всё это превращается в опасную, неконтролируемую массу. Я открываю рот, чтобы продолжить, чтобы вернуть себе контроль над ситуацией, над собой, над этим чёртовым моментом, и вдруг слышу резкий, почти режущий слух звук. Стекло. Что-то летит. Я не успеваю даже повернуть голову, не успеваю осознать. Только вижу, как председатель делает шаг вперёд, резко, без колебаний закрывая меня собой. Секунда — и где-то рядом раздаётся глухой удар, треск, осколки, крики. Толпа взрывается ещё сильнее. Шум становится оглушающим. Паника расползается мгновенно, как огонь по сухой траве. — Чёрт… — слышу его голос над головой, низкий, сдержанный, но в нём есть что-то новое… что-то, что я не могу сразу разобрать. И вдруг его рука — на моей. Тёплая, сильная. Он хватает меня так, будто не допускает даже мысли, что я могу остаться здесь ещё хоть на секунду. — Что ты делаешь?! — вырывается у меня, но это звучит скорее автоматически, чем осознанно, потому что тело уже поддаётся, уже следует за ним. — Спасаю твою жизнь, — бросает он коротко, и в этом нет ни пафоса, ни игры, ни привычной насмешки—только пугающе искренний факт. Толпа вокруг нас становится опасной — не просто шумной, а хаотичной, дикой, способной раздавить, затянуть, уничтожить. Мужчина тянет меня за собой, проталкиваясь сквозь людей, игнорируя всё — крики, вспышки камер, чьи-то попытки нас остановить, вопросы, которые летят со всех сторон. И я иду за ним. Не потому что должна. Не потому что логично. А потому что… доверяю. Чёрт бы его побрал.. Мы почти вырываемся из этого безумия, когда он резко открывает дверь чёрного буса охраны Вавилона и буквально заталкивает меня внутрь, не оставляя пространства ни для возражений, ни для гордости, ни для моего любимого упрямства. Дверь захлопывается. И мир… становится тише. Я тяжело дышу, всё ещё ощущая на коже остатки хаоса, крики, давление толпы, его руку на своей. И только сейчас понимаю, насколько близко всё это было. Насколько близко… он был. И остаётся. Хан Сок, сидящий напротив меня, прожигает меня взглядом, когда я поворачиваю голову к нему. — А что это мы решили играть всемирное добро, председатель? Разве я не предательница? Я, между прочим, только что обвиняла тебя перед тысячами людей! — язвительно шиплю, не скрывая раздражения. — Обвиняла. — соглашается мужчина, — Но ты всё равно могла пострадать.       Повисает тишина. Моё сердце в который раз дёргается от его слов, но я пытаюсь со всех сил сдержать истинные эмоции, которые он во мне ими вызвал. — О, так теперь ты у нас самый настоящий джентльмен? — продолжаю выплёвывать острые слова ему в лицо, — Посмотри вокруг! Люди ненавидят тебя! Хан Сок усмехается, показывая, что ему глубоко плевать на этот факт. — Люди всегда кого-то ненавидят. — говорит он, смотря, казалось, мне прямо в душу, после чего вдруг делает паузу. Рассматривает моё лицо, обдумывая что-то, но в итоге говорит уже тише: — Главное — чтобы ты не начала.       И в этой фразе я не слышу ни игры, ни сарказма. Только правда, которую председатель сам до конца не готов признать. Держись, тряпка. Мысленно даю себе пощёчины, ведь предательское нутро так и рвётся к мужчине. Оно буквально умоляет меня пересесть на его сторону автомобиля, приблизиться, сказать, что не могу больше обижаться, лишь прошу, чтобы он принял меня, доверился, понял.. Но держусь. — С чего ты взял, что я ещё не начала? Разве у меня был хоть шанс пробраться дальше ненависти, если твой слой льда непробиваем? Бизнесмен как-то иронично опускает голову, улыбнувшись. — Я бы не был так уверен в том, что непробиваем.. — тихо, почти шёпотом отвечает.       И вот опять. Чёртово сердце. Чёртово тело. Не могу больше. Поднимаюсь с места, и упираю руки в колени прямо напротив сидящего Хан Сока настолько близко, что между нашими лицами остаётся несчастный сантиметр. Чувствую горячее дыхание мужчины на своих губах, когда он поднимает ко мне взгляд. С упоением вижу, как его грудь начинает вздыматься чаще, как приоткрываются его уста, как он почти с трепетом держит эту дистанцию между нами, боясь меня спугнуть. Сдерживаю рвущуюся наружу улыбку от радости, ведь он реагирует на меня так же, как и я на него, ведь сейчас нахожусь так близко впервые за несколько дней, вдыхаю его приятный запах, чувствую его всей душой. Здесь. Рядом. Со мной. В этом моменте мыслями и телом. Я превратилась в его точку внимания. В его глазах только я. — Это ты так прощения попросил? — тихо говорю. — Что?.. — переспрашивает мужчина. Председатель Вавилона впервые сбился с мысли? Да я сейчас чечётку затанцую, ей-богу.       Упираюсь руками в подлокотники по обе стороны от Хан Сока, почти нависая над ним, но всё равно, чёрт побери, чувствую себя слишком крошечной по сравнению с его фигурой. Это жалкая попытка схватить его в плен, Ча Ён. Ты играешь до тех пор, пока он собирает мысли, а это случится очень скоро, и тогда ты точно отсюда не убежишь. Понимаю, что должна бежать прямо сейчас, если хочу закончить начатое, но не могу сдержаться и улыбаюсь. — Это было не извинение. Но, признаю, я... под впечатлением, стажёрчик. Наши губы почти касаются, и, чёрт меня дери, если я не мечтаю впиться в мужчину прямо здесь и сейчас. Хан Сок медленно тянется к моим губам, и я почти готова утонуть в нём, поддаться, бросить всё к чертям, но.. — Ах, да! Я и забыла, что использую тебя только в корысных для себя целях, поэтому извини, дорогой, искренние романтические моменты в эту акцию не входят. — сладко говорю ему, прежде чем улыбнуться напоследок и фурией открыть дверь буса, выскакивая на улицу. Они захлопываются за секунду до того, как в стекло врезается ладонь мужчины, желающая меня поймать. Заливисто смеюсь, теряясь в толпе, когда слышу: — Хон Ча Ён! Ты со мной поседеешь быстро, стажёрчик. Обещаю.

༺✧⚠︎✧༻

Я вылетаю из машины прежде, чем успеваю осознать это движение — дверь с глухим ударом распахивается, и холодный, пропитанный шумом улицы воздух врезается в лицо, но не остужает ни на градус то, что уже вспыхнуло внутри, разрослось, стало неконтролируемым, почти опасным. — Хон Ча Ён! — срывается с губ, резче, громче, чем я планировал, чем вообще когда-либо позволял себе. Но толпа уже сомкнулась. Она исчезает в ней так же быстро, как и появилась в моей жизни — ярко, дерзко, оставляя после себя только ощущение пустоты и невозможности догнать, удержать, зафиксировать хоть на секунду дольше, чем она сама того хочет. Я делаю ещё несколько шагов вперёд, всматриваясь в лица, в силуэты, в мелькающие спины, в хаотичное движение людей, которое сейчас кажется не просто раздражающим — враждебным, будто весь этот город решил встать между мной и ней, спрятать её, укрыть от меня. Дрянь! Сжимаю челюсть так, что в висках отдаёт глухим напряжением, и на секунду закрываю глаза, потому что если не сделаю этого — сорвусь, действительно сорвусь, и тогда уже будет плевать на камеры, на прессу, на весь этот проклятый спектакль.       Она сбежала. Снова. И дело даже не в том, что она просто ушла. Дело в том, как. В том, что она оборвала момент, к которому я шёл — медленно, упрямо, против собственной логики, против здравого смысла, против всех правил, по которым я жил. Она была в сантиметре. Я чувствовал её дыхание. Мы почти… Чёрт возьми! Резко провожу рукой по лицу, будто пытаясь стереть с себя это ощущение — её близости, её запаха, её голоса, её чёртовой улыбки, которая до сих пор, кажется, стоит перед глазами. И вместо этого внутри только сильнее закручивается это безумие. Злость. Желание. Раздражение. И это проклятое, невыносимое чувство, что она снова ускользнула, оставив меня в подвешенном состоянии, где нет ни точки, ни финала, ни ответа. — Председатель! Голос Мён Хи врезается в реальность, и я даже не замечаю, в какой момент она оказывается рядом, тяжело дышащая, явно пробираясь через ту же толпу, которая только что забрала у меня Ча Ён. Я медленно поворачиваю к ней голову, и, судя по тому, как она замирает на долю секунды, прежде чем продолжить, выражение моего лица сейчас говорит само за себя. — Вы в порядке? Что здесь произошло? Мы потеряли вас из виду, и... — Найди её. Мой голос звучит тихо. Слишком тихо. Мён Хи моргает, не сразу улавливая смысл. — …кого? Я смотрю на неё. Прямо. Холодно. И в то же время внутри всё кипит так, что это едва удерживается под кожей. — Ча Ён. — произношу медленно, отчётливо, словно это имя само по себе уже приказ. — Поднимай всех.       Пауза. Она всё ещё смотрит на меня, пытаясь понять, насколько серьёзно я это говорю. Спойлер — максимально. — Всех? — осторожно уточняет она. Я делаю шаг к ней, сокращая расстояние, и наклоняюсь чуть ближе, чтобы каждое слово вбилось в её память без права на ошибку. — Всех, Мён Хи. — повторяю уже тише, но с таким нажимом, что сомнений не остаётся. — Наёмников, людей с улицы, наших, не наших — мне всё равно. Подними всю сеть. Я хочу, чтобы её нашли. Я выпрямляюсь, проводя взглядом по толпе, в которой её уже нет, и внутри что-то болезненно сжимается от этого осознания. Снова. Опять. Сколько раз ещё? — Переверните этот город, если придётся. — добавляю уже жёстче, чувствуя, как в голос возвращается привычная сталь. — Хоть всю Корею поставьте на уши, но найдите её.       Мён Хи кивает, уже без вопросов, потому что видит — это не обсуждается. Это не просьба. Это приказ. Она разворачивается, быстро доставая телефон, начиная отдавать распоряжения, а я остаюсь стоять на месте, среди этого гудящего хаоса, который вдруг становится фоном, не имеющим значения. Потому что всё, что имеет значение сейчас — это она. Чёртова, невозможная, невыносимая женщина, которая умудряется раз за разом выбивать меня из равновесия, заставлять думать не так, как я привык, чувствовать не так, как я должен.       Я почти смеюсь. Тихо. Безрадостно. — Ты меня с ума сведёшь, Ча Ён… — произношу вполголоса, больше для себя, чем для кого-либо. И, что самое паршивое, я понимаю... ...она уже это сделала.

༺✧⚠︎✧༻