Глава 8

Внезапный свет полоснул по глазам так, что заломило в висках. Транс как ветром сдуло. — Мгх… Где я… Перед глазами все идет ходуном, двоясь в глазах. Состояние мерзкое — как с бодуна, только пьянки не было вообще. Во рту сухость с приторным до тошноты сладким привкусом. Голова тяжелая словно ее залили свинцом. Горло всё ещё болело с последней встречи. Казалось бы, она пролежала здесь какое-то время, но от подобного отдыха хотелось отдохнуть ещё раз. Сориентировавшись в пространстве, девушка обнаруживает себя на несоизмеримо огромной койке, подготовленной специально для великана. Хотя, если учесть размеры тех, кого тут обычно принимают, ничего удивительного. В помещение пахнет запахом спирта и на удивление светло. В стороне — небольшая тумбочка у кровати. А по углам стоят ещё такие же белоснежные койки, готовые радушно принять в свой плен новых больных. Когда она снова пытается сесть, дерзкая боль вспыхивает в руке. Только тогда девушка замечает инородное тело в вене — иглу капельницы, которая, оказывается, была здесь всё это время. Тошнотворное чувство разливается по желудку: в неё вводили какой-то препарат. Юна медленно опускается обратно, закрывает глаза и пытается выловить из шума в голове хоть одну связную мысль. Из проема показывается один из Кевинов с медицинским инвентарем в руках. Он замечает очнувшуюся пациентку и под громкое «Кар-Кар!» убегает за ширму. Вдруг возвращается, торопливо ставит предметы на ближайший стеллаж и вновь ретируется. Во второй раз возвращается он в компании главного врача. — Доброе утро, пациент. — Доктор проверяет целостность медицинского оборудования, и убедившись, что все на месте, отстраняется. — Как самочувствие? — Хуже всякого похмелья… — Юна оглядывается по сторонам и обращает внимание, что на улице день. — Сколько… времени? — Без пятнадцати одиннадцать. — Ммх, какой отстой… Мой босс меня прибьет. — Юна машинально шарит ладонями по бёдрам — там, где карманам самое место. Но в больничном халате, как назло, таковых не оказывается. Телефона в поле зрения тоже не наблюдается. Она снова приподнимается, с четким намерением всё-таки встать. — Прошу не торопиться. Резкие движения сейчас нежелательны. — Врач мягко, но настойчиво возвращает пациентку в лежачее положение, после чего извлекает из её личных вещей, аккуратно сложенных на стуле, мобильное устройство и протягивает девушке. — Ты была без сознания трое суток. Необходимо время, чтобы прийти в себя. Разбитый экран телефона никак не реагирует на кнопки и касания — зарядка кончилась. Занятая безуспешными попытками реанимировать телефон, до нее не сразу доходит смысл. — Погодите…! Три дня? — Именно. Обычно пациенты приходят в себя в течение нескольких часов — это говорит о сильном истощении организма. — Нет-нет-нет, черт! — Она порывисто вскакивает с кровати — и тут же до неё доходит, что под халатом нет совершенно ничего. Кто-то успел её еще раздеть и переодеть. Холодок стыда и уязвимости пробирает до костей. — Черт! — Не думаю, что сейчас это так важно. Ты ведь, так и не дошла до повторного осмотра в прошлый раз. Осознание собственной глупой и безрассудной выходки приходит с огромным запозданием. Кровать жалобно скрипнула, принимая на себя вновь рухнувшее тело. — «Твою мать…» — Наблюдается ли какая-то спутанность сознания? Присутствует ли гул в голове? — Врач извлекает из-за пазухи синюю тетрадь с ручкой, на торце которой скромно значится: «№1». По всей видимости ее новая медицинская карта. Юна молча мотает головой вправо-влево, не смея поднять взгляд. — Что насчёт галлюцинаций слуховых и иллюзорных? Ответ остаётся прежним. — Боль в теле, ломота имеются? — Он продолжает вести запись. Пускай данные симптомы и преследуют ее, но реакция та же. — Пациент, повторюсь ещё раз. Мне необходимы правдивые ответы для составления предельно достоверного анамнеза. — Доктор отрывается от тетради, подчёркивая важность сказанного. Взгляд цепляется за ранее незнакомое выражение на её лице — испуг, которого не наблюдалось. Молча он берёт её за руку, прижимает пальцы к запястью и молниеносно считывает участившийся ритм. — Ху-мм, инстинкт самосохранения очень заторможенный, но все же присутствует. Это не может не радовать. — …А — Слова застревают поперёк горла, а внутри всё путается: то ли это страх, то ли дикий шок от того, насколько абсурдно. В итоге Юна просто смотрит на доктора расширенными глазами, растерянная, в ожидании неизвестности. — Дорогая пациентка, на данный момент я не планирую ничего, кроме наблюдения и диагностики. Тем более есть вещи куда по страшнее. От этих слов девушка заметно бледнеет — лицо теряет краски на глазах, губы сжимаются. — Вынужден констатировать, что рекомендованный мной режим лечения не соблюдался. — Доктор отодвигает ткань халата с её плеча, обнажая область недавнего повреждения — Выписанные таблетки должны были подавить инфекционный процесс в области раны. Пренебрежение лечением повлекло за собой формирование гнойного очага под повязкой. — …чт-? — Юна была в полной уверенности, что царапина заживает нормально. Оказывается, ей действительно нужно было на второй осмотр. — Даже для человека скорость заживления тканей оценивается, как крайне низкая. А концентрация гемоглобина в крови находится на нижнем пороге нормальных значений — другими словами анемия. — Оу… Хорошо. — Всего лишь какая-то анемия. Данный диагноз был поставлен ещё где-то год назад. — У тебя очень плохой иммунитет. Чего же тут хорошего? — То есть, не хорошо, то есть… Понятно. — Если поняла, то как послушный пациент после еды будь добра принимать это лекарство, все так же после еды два раза в день. — Новая склянка с неизвестными пилюлями стукается с деревянной поверхностью. — Постарайся управиться за тридцать минут. Тебя ожидает ещё одна встреча. Доктор покидает палату, и где-то через десять минут возвращаются пятеро Кевинов. У одного из них в маленьких лапках — поднос. Под крышкой обнаруживается свежий больничный завтрак: геркулесовая каша, тёплый чай и ломоть хлеба с маслом. Комната мгновенно наполняется запахом аппетитной еды. Кевины рассредоточиваются по палате, каждый занят своим: один выметает пыль из углов, другой надраивает до блеска перекладины стеллажей, третий поливает цветы. Юна чувствует под тарелкой что-то инородное. Она приподнимает край — и видит небольшой клочок бумаги, старательно сложенный в несколько раз. На внешней стороне каллиграфической надписью выведено: «от Пьеро». «Как же неловко…» — Она разворачивает письмо и начинает читать.

~~~

Любовь моя, надеюсь, ты в порядке и силы к тебе возвращаются. Прошу тебя, будь осторожна… Я постараюсь прийти к тебе, как только смогу. Целую и желаю приятного аппетита.

~~~

Юна тяжело вздыхает и прижимает лист к губам. Осознание, что после всего произошедшего Пьеро все равно так сильно за нее переживал — грело душу. Ей точно следует извиниться при следующей встрече. Она приступает к завтраку — и на удивление он оказывается очень вкусным, особенно если вспомнить классическое представление о больничной еде. Нежная каша, горячий чёрный чай с медовым оттенком, да ещё и любимый хлеб с маслом. Не понять до конца: то ли голод оказался лучшей приправой, то ли это повар постарался на славу. Истина, как всегда, прячется где-то посередине. Закончив с трапезой, она все же решается придерживаться одной единственной рекомендации и принимает лекарство. В ее случае хуже уже точно не станет. Не станет… до поры до времени. Спустя несколько минут в шатёр входит Доктор в сопровождении Джестера. Девушка невольно вздрагивает, едва заметив спутника. Глаза испуганно скользят по углам — в поисках спасительной тени, любого места, где можно затаиться, но не обнаружив варианта лучше лишь скрывается под одеялом. — Пхах, да, ты погляди. Она оказывается умеет бояться, как мило. — Актер поправляет упавшую прядь — жест, полный пренебрежения и вместе с тем невероятной грации. В этом движении, как всегда, читается величие. — Уже зафиксировано. — Но дар речи, то она не потеряла? — При беглом осмотре не было выявлено никаких отклонений, кроме чувства: «хуже всякого похмелья». — Этого вполне достаточно. — На его маске застыла приторно-спокойная улыбка — вежливая, почти слащавая. Но глаза, холодные и ленивые, выдавали скуку. Разговор с девчонкой, которая посмела нарушить покой, — явно не то, чем Джестер грезил в этот день. Однако это было необходимо. — Можешь оставить нас не на долго? Док удаляется и вслед за ним гуськом следуют помощники, оставляя ее совершенно одну на растерзание душителя. Юна бы и рада уже бежать прочь, незнамо куда, но отсутствие адекватной одежды, склоняло отказаться от рискованной затеи. — Ты же в курсе, что никакое одеяло не поможет в случае опасности? — На это девушка только сильнее укутывается и сжимается под толщей перины. Шут с лёгкостью разрушает баррикаду и откидывает ее в сторону. — Прекращай этот спектакль. Юна почти голая перед ним. В этом убогом халате, который не скрывает, а подчёркивает её беспомощность. Унизительно до дрожи. И Джестер ликует. Он видит то, чего и хотел: страх, смирение, готовность сжаться в комок. Да, правильно — человек должен бояться. Понимать, кто здесь главный. Он бы и рад углубить это чувство, но как на зло сейчас это играло против. — Думаю, настала пора нам поговорить. — Шут садится рядом. Ровно на расстоянии вытянутой руки — так, чтобы между ними оставался воздух, но не оставалось выбора. — Пьеро посвятил меня в ваш несостоявшийся план, и как ты собственноручно его сорвала. Удержав паузу, но продолжает. — Пускай я уже знаю ответ на этот вопрос, но все же интересно сможешь ли ты сама на него ответить. Почему же тебя снова и снова, как магнитом, тянет сюда? Юна раскрывает рот, но все ещё не находя действительно стоящей причины. — Не обязательно произносить это вслух. — Ее смятение заставляет Джестера усмехнуться. — Так задание на подумать. — Мн-мне нужна моя подруга — Кэрол Родригез. — Раз ее вызвали на диалог, надо было этим пользоваться. Чуть погодя Юна нерешительно дополняет. — Ж-живой. — Да-да, конечно, «подруга». — Шут качает головой в такт слов и щелкает пальцами. — Как же я мог упустить эту незначительную деталь. Ведь если бы ты сама не напоминала о ней так упорно, то, глядишь, и забыла. Внезапный укол — прямиком в сердце. Эта мысль впивается под рёбра острее любого ножа. — Что ж, перейдем к сути. У этой истории, может быть, два счастливых финала. Он делает паузу — ровно настолько долгую, чтобы она успела затаить дыхание. — Первый — я даю тебе возможность начать все с чистого листа, гарантию о неприкосновенности, а ты… — Джестер придвигается вперёд, вторгаясь в её и без того шаткое личное пространство от чего Юна вжимается в кровать и жмурится, в ожидании удара. Но вместо боли — лёгкое, почти невесомое прикосновение. Он тычет её в нос мягкой подушечкой пальца, как нашкодившему котёнку. — Навсегда забываешь обо всем происходящем, как об одном страшном сне. — С-с чего бы вам меня, отпускать? — Скажем так, есть должок перед одной старой подругой, а я не люблю быть должным. — Увидев ее недоумение, Джестер дополняет. — Ох, ты же и сама пока не в курсе. Пожалуй, делегирую это Пьеро. — Д-да, это же не имеет никакого здравого смысла! — Даже дрожа от страха она чувствует очевидный подвох. Все не может складываться настолько просто. Не может! — Не в твоём состоянии сейчас говорить о здравомыслии, мышонок. — Он отстраняется — медленно, плавно, возвращая себе прежнюю, надменно-прямую осанку. — Лучше внимательнее слушай, то, о чем я сейчас говорю. — Второй — чуть менее тривиальный. Понимаешь ли — я не могу раздавать попусту своих сотрудников. Каждый из них занимает свою четко отведённую только ему роль, а в связи с последними событиями спрос на твою Кэрол резко возрос. Теперь ее не заменить просто кем-то другим, нужен кто-то соизмеримо полезный и редкий по сравнению с ней. — И снова пауза. — У нас в цирке как раз не хватает силового атлета. Приведешь мне высокого мужчину атлетического телосложения в возрасте 25-30 лет без татуировок, без каких-либо физических отклонений, и я буду готов проститься именно с ней. С изящной учтивостью шут вручает ей новый билет, розовый — точно личное приглашение, вложенное в ладонь. — Н-нет! Нет-нет-нет! — Юна одергивается и бросает бумагу на постель, поджимая руки к себе. — Я не могу! — Никакое спасение не может обойтись без жертв, дорогуша. Не ты ли хотела поиграть в героя? — Джестер довольно скалится. — Так прояви свое мужество и отвагу, свою преданность. Последние слова особенно остро контрастируют в контексте похищения. — Но не торопись. Я хочу, чтобы ты приняла взвешенное и осознанное решение. — Предоставляя в ее распоряжение талон, на прощание Джестер все с той же надменной улыбкой бросает. — Трёх дней, не считая сегодняшнего, на это будет вполне достаточно. Выбор за тобой. Актер бесследно растворяется за ширмой, оставляя после себя лишь бездонную, звенящую пустоту. Тишина обступает со всех сторон, давит на грудную клетку, звон в ушах пронизывает голову насквозь и пульсирует в висках. Девушка смотрит на представленный ей талон, не моргая. В голове — белый шум, в котором тонут мысли. А потом они выныривают — одна страшнее другой. Он хочет сделать её причастной к исчезновениям? Соучастницей? Или просто найти козла отпущения? Описание необходимого «сотрудника» было слишком детальным. Слишком точным. Оно напоминало не просто список личных предпочтений, а заранее подготовленное техническое задание — сухое, выверенное, без лишнего слова. Это не прихоть и не вкусовщина. Это полноценная наводка на будущую добычу. Пропуск на простыне блестит — холодно, насмешливо, почти празднично. Как настоящий смертный приговор, который подписать предстояло было именно ей. И самое страшное — в этом холоде нет насилия. Только безмолвный выбор.

***

Своя одежда наконец-то вернулась к ней — мятая, но родная. Девушка делает шаг из шатра, и две куклы бесшумно пристраиваются следом, сопровождая ее к выходу. Девушка идёт, но не чувствует ног. Земля, гравий, кочки и камни, но все эти переходы проходят мимо сознания. Взгляд рассеян, руки безвольно висят вдоль тела. Шаги короткие и механические. Она уже не здесь, а где-то глубоко внутри себя, в той тёплой и вязкой пустоте, куда не доходят ни страх, ни облегчение. Время растягивается: путь, который в обычно занял бы минуту, сейчас кажется бесконечным тоннелем без стен. Транс убаюкивает, как дальняя дорога. Короткий, сухой скрежет металла как выстрел, а затем — удар. Ворота захлопываются прямо за её спиной — в тот самый миг, когда она перешагивает порог. Юна моргает, и мир наваливается сразу: запах пыли, собственное дыхание, тяжесть в плечах. Она оборачивается — но проход уже закрыт, а за ним больше ничего. Только глухой стальной засов, за которым, возможно, ничего и не было. «Может мне стоит все же обратиться в полицию?» — Впервые ее озаряет сама рациональная мысль. Ориентировочно на часах середина дня. Воздух наполнен тем особенным весенним шумом, когда всё одновременно тает, звенит, капает и дышит. Перелётные птицы вернулись из дальних стран и теперь с деловитой суетой готовятся к появлению птенцов. Их гомон смешивается с голосами города — далёким гудком машины, стуком колёс по мостовой и короткими фразами, брошенными на бегу. Городские улицы кипят будничной жизнью, как и должно быть. Ровный, деловой, чуть усталый ритм середины рабочего дня, когда всё идёт по накатанной. Тротуары влажные после недавнего дождя, в лужах отражается небо — серое с голубыми прорехами. Из открытых окон местных пекарен пахнет свежим хлебом. Тем временем между машинами и прохожими то и дело мелькают знакомые силуэты циркачей в розовых одеяниях. Их много, непростительно много для такого маленького городка. Они появляются отовсюду: выходят из подворотен, выглядывают из-за углов. Каждый раз, когда очередной силуэт в колпаке мелькает за окном автобуса или в толпе у лотка с мороженым, ее сердце на миг замирает. «Хах… Если так подумать… Раз никакого следствия об исчезновениях не ведётся, то велика вероятность, что их крышует такой же загипнотизированный болванчик, только в другой форме.» — Юна поднимает взгляд к небу всматриваясь в тихую небесную даль. — «Мое заявление о преследовании клоунами-монстрами-людоедами может послужить только поводом, чтобы упечь меня в психушку.» — Я опять влипла… по самые помидоры.

***

Внутри подъезда воняло едкой химией. На входной двери в собственную квартиру, разрисованной краской из баллончика, висит листок с лаконичной и ёмкой угрозой: «Из-за твоих долгов возникнут проблемы у всех жильцов данного дома. Верни деньги, тварь». — Ммм, класс. — Среди желающих с ней расправиться она пользуется неизменной популярностью. Юна с силой срывает бумагу и пытается вставить ключ в замочную скважину, но это не удается. Проем оказывается щедро залитым клеем. Несколько раз дёргает дверь на себя, но та не поддается. — Просто нахуй замечательно! Поняв, что ее жалкие попытки не увенчаются успехом, она стучится к соседям и только третья по счету квартира открывается. — Чё надо? — На пороге встаёт женщина средних лет, с растрёпанными, уже седеющими волосами и классическим амбре перегара. — У вас есть средство для растворения клея? Либо… Не знаю… лом? — Чего? — Женщина окидывает скептическим взглядом Юну и стряхивает пепел с сигареты. — Токсикоманка что ли? — Ага. — Она указывает в сторону своей квартиры. — У меня замок залили клеем. — Ой, не-не-не. Неа! — Женщина активно разводит руками в стороны, проводя невидимую границу. — Без понятия, где ты прохлаждалась, но вчера тут было целое представление. Прости, девочка, но разбирайся с этим как-то сама. — Но я даже не могу… — Проход мгновенно захлопывается перед носом. — Позвонить… — Сука, сука, сука…! — Она со злость бьёт по двери в собственную квартиру ногой. Основной урон приходится скорее на ступню, чем на деревянное полотно. Когда боль преодолевает порог терпимости от бессилия девушка сползает вниз по стенке и прячет голову, поджав колени к себе. Редкие слезы стекают по щекам, оставаясь мокрым следом на пыльной площадке. Их почти нет — только редкие, скупые, как покаяние. Они не облегчают, просто подтверждают. Это не истерика, скорее смиренная горечь от обиды. Совесть не кричит, она шепчет: «Так тебе и надо». Она сидит неподвижно, боясь пошевелиться, будто любое движение рассыплет хрупкую тишину, под которой — целый рудник вины. Снова и снова, снова и снова она ввязывается в какое-то дерьмо по собственной инициативе. Кому-то достаточно посмотреть на чужие ошибки, чтобы не допустить их никогда, а ей не хватает собственного жизненного опыта, чтобы вынести из него вывод. Собравшись с духом, девушка отправляется в ближайший строительный магазин. «Ближайший», правда, в получасе ходьбы, ну на то он и ближайший. Уже за прилавком кассир отмечает ее помятый вид, на что Юна ограничивается сдержанным: «ага». Смело залив средство в замок, она осматривает упаковку — побыть бездомной предстояло еще где-то час. За неимением лучшего варианта она направляется в парк.

***

Аллея уходит медленно вперёд, направляя к речушке. По бокам — клумбы, засаженные тюльпанами так густо, что не видно земли. Цветы только-только распустились, ещё плотные, почти хрустящие. Невольный взгляд цепляется за курящего мужчину в кепке с бородой. Как назло, именно пару недель назад она решила бросать. «Начать все с чистого листа? И как же мне понимать эти слова?» — Голова кипела от вопросов, оставшихся без ответов. — «Вот наводку на человека расписал мне четко и ясно, а о первом варианте уж очень скупо.» Мимо проезжает велосипедист. Колёса мягко шуршат по асфальту, в котором ещё держится утренняя влага. А спицы блестят отдельными вспышками, и на секунду кажется, что велосипедист везёт за собой целый сноп солнечных зайчиков. «Куда ж я денусь от ошибок прошлого? Да, как минимум от тех же коллекторов?» — Вряд ли циркачи стали бы так изворачиваться, чтобы достать ей поддельные документы. Где-то глубоко ещё теплилась мысль, что ей могли бы просто выдать целое состояние, — но эта надежда была слишком наивной, чтобы оказаться правдой. Спрашивается, да, и за что такая благодетель. За то что сунула нос не в свое дело? За то что раскрыла истинное их обличие? За то что бесцеремонно ворвалась на чужую территорию? — «Какой-то выбор без выбора получается.» На газоне, чуть в стороне от главной дорожки, расположилась кучка студентов. Они сидят прямо на прошлогодней траве, в которой уже пробивается новая. На пледе в красную клетку разложена настольная игра: карты, фишки, помятая коробка. Кто-то грызёт яблоко, кто-то просто лежит на спине и смотрит, как по небу плывёт одинокое облако. «Учитывая, что в предыдущий раз меня выставили за дверь по прихоти Джестера, смело предположу, что в их иерархии он занимает главенствующее лицо. А с его осторожностью и враждебностью, удивлена что меня все еще… не прибили… каким-то образом.» — Юна накидывает себе новых побочных квестов, сопутствующих основному. — «И что же это за старая подруга такая, о которой я внезапно должна быть в курсе?» Пахнет мёдом, пыльцой, чем-то горьковатым и одновременно сладким до головокружения. Сирень здесь, за поворотом, кустов пять или шесть — старых, ветвистых, потрескавшейся от времени. Часть кистей ещё зелёная, плотная, как бутончики гвоздик. Юна тянется к телефону, не думая — просто привычка. И снова натыкается на мёртвый чёрный экран. Вздыхает устало, потому что понимает: она всерьёз и безнадёжно привязана к этой блестящей безделушке. — Ну допустим час уже прошел. С усилием, но замок всё же поддаётся — и с хриплым вздохом расправляет свой засов, словно нехотя пуская. На пороге девушку встречает уже знакомая обеспокоенная фигура. — Миледи… Всё то время, пока Юна лежала без сознания, его разрывало на части. В груди кипела необъяснимая мания — почти болезненная, животная тяга к её хрупкому тельцу, желание прижать к себе, спрятать от всего мира, не дать никому даже дышать в её сторону. Но рядом с этим чувством пульсировала другая, тёмная, глухая злоба, которая шептала ему, что она ослушалась, солгала, предала его доверие. Эти два чувства крутились в нём, как ножи, не давая покоя, заставляя сжимать кулаки до хруста в костяшках. В тот день старые мишени в полной мере познали всю силу ярости. Они были изрешечены так густо, что на них не оставалось живого места, — сплошное месиво из дерева и металла, которое уже не годилось ни для чего. Однако в преддверии встречи, когда он осознал, как долго её не было, его накрыла такая волна тревоги, что от прежнего пыла не осталось и следа. — О, привет. — Его ожидаемо внезапное появление уже переставало удивлять. Юна устало раздувается и, проходя в спальню, ставит телефон на зарядку. — И давно ты тут? — Где-то час. — Актер жмется в проёме, нерешительно словно его тут и не должно быть. — Моя леди, ты в порядке? — Ну, жива. Пока что. Увидев её измождённый вид, Пьеро решает повременить с воспитательной беседой и с придыханием аккуратно обхватывает девушку. Кажется словно, если это сделать чуть по сильнее она сломается. Он трётся о ее макушку носом вдыхая знакомый родной аромат. Юна подается это порыву нежности и безвольно падает в распростертые объятия. — Извини… — Прозвучало очень сухо и глухо в костюм. — Миледи, это моя оплошность, я допустил подобное! Тебе не стоит извиняться. — Тут Пьеро, очевидно, лукавит, но против привычки уступать — не попрёшь. Взгляд скользит по её лицу, задерживается на следах на шее — и невольно восклицает. — Ох, мое сердце, обещаю такого больше не повторится. — Неужто готов оберегать меня от всех неприятностей? — Она поднимает усталый взгляд навстречу этой тихой, почти осязаемой нежности. — Да! Безоговорочно! — Боюсь на это не хватит целой жизни. — Верь в меня и я со всем разберусь! — Невесомым движением он убирает с её лица спутанные пряди и проводит по щеке медленным, тёплым поглаживанием. Юна растворяется в этом прикосновении, тает в нём и приникает к ладони, будто единственному безопасному месту в этом мире. — Что прямо-таки со всеми? — Теперь мысли натравить чудище на коллекторов звучали очень заманчиво. А что если… — Даже с Джестером? Слова сами срываются с губ. В этот момент она переступает невидимую черту. Парень заметно мрачнеет — его плечи напрягаются, в глазах застывает холодная настороженность, а молчание становится красноречивее любых слов. — Да, шучу я. Шучу. Я ж не монстр, чтобы становиться камнем преткновения. — Еще одно неаккуратно брошенное слово. Резким движением она отстраняется. — Ай, отрезать бы мне язык. Юна падает на кровать безвольно и тяжело, словно вместе с телом сбросила с плеч все заботы этого дня. Рассохшиеся ламели громко, скрипят под ней, выдавая возраст кровати. Девушка накрывает глаза ладонями, оставляя лишь узкие щёлочки между пальцами, чтобы не смотреть в потолок, который, кажется, вот-вот обрушится на неё сверху. — …прости… — Я понимаю… — У тебя ведь теперь проблемы из-за меня? Да? — Когда ты рядом остальное не так важно. — Присаживаясь рядом на кровать, актер горбится. — Прямо, как настоящие Ромео и Джульетта, честное слово. — Кто это? — Ты не читал? — На это он отрицательно мотает в стороны головой. — Это трагедия о любви двоих, чьи семьи разделены непримиримой враждой. И наперекор судьбе, они все равно продолжают стремиться друг к другу. — И у них в конце это получилось? — Ну… — Взгляд поспешно скользнул по домашнему интерьеру. Зря она, конечно, привела именно этот пример. — В каком-то роде. Аура недосказанности и неловкости плотно окутала комнату. С этажа выше доносился грохот толпы и попсовая музыка. С балкона повеяло характерным запахом жжёной травы — видимо, кто-то решил оторваться по полной, раз с такой легкостью раскуривает подобное прямо в жилом доме. Можно было бы даже вызвать копов, но какой в этом смысл, если эффекта всё равно не будет. — Пьеро? — Юна медленно поворачивается на бок. — Да, моя леди. — Скажи, а кто эта старая подруга, которой чем-то обязан Джестер? — П-подруга?.. — Циркач оцепенел, а свет в глазах потух. — Он тебе что-то рассказал? — Только, что должен ей. — Оу, ам… Ах-ха. Что ж наверное и правда можно назвать «подругой». — Так кто же она? — Девушка приподнимает бровь с той долей скепсиса. — Э-это… наша старая общая знакомая. — Кончики указательных пальцев встречаются в нерешительном жесте. — И где же она сейчас? — Не с нами… Пока что! — Юна вдумчиво мычит в знак согласия и замирает в ожидании продолжения. Она смотрит так пристально, будто проникает под кожу. — Солнце, это все может быть немного странно и спутанно… — Ты сейчас только виляешь от ответа. — Она закидывает ногу на ногу и едва заметно отодвигается от него. — Ох, нет, миледи, я… я хочу, но… это все немножко сумбурно. Не уверен, что… ты хотела бы это слышать… сейчас. — Пьеро, я же сама тебя спросила об этом, а значит хочу знать. — Демонстративно нахмурившись, она отворачивается, показывая спину, и глухо, уязвленным тоном добавляет. — Если не хочешь говорить — так и скажи. — М-миледи, ты обиделась? — Он протягивает руку и мягко касается её плеча, но она тут же скидывает ладонь, даже не обернувшись. — Нет. — Голос звучит ещё раздражённее, чем ранее, — точно обиделась, либо делает вид. — Это действительно, так для тебя важно? — Конечно! — Внезапно встрепенувшись, Юна подрывается с постели, садясь на колени, и восклицает. Еще бы, ведь это могло быть связанно с ее абсолютно нелогичным и беспричинным помилование со стороны Джестера. Шальная мысль озаряет, родившаяся из ниоткуда, словно наугад брошенная стрела. — Столько упрямства, словно речь о твоей бывшей. Пьеро заводит руку за голову и сжимает шею, будто пытаясь сдавить собственный голос. — Вроде… того. — А… — Это могло объяснить его нежелание говорить, но никак не проливало свет на основной вопрос. Девушка подпирает под голову руку и вдумчиво выдерживает паузу. — Хум, так… Расскажи мне о ней. Он тяжело вздыхает, но под напором сдается. — Мы встретились очень-очень давно, ещё до появления цирка. Всё вышло случайно — на опушке леса, где запах крови привёл меня к израненному телу, укрытому листьями. Пройти мимо в тот день я не смог. — Говорит Пьеро с паузами, подбирая нужные слова, между делом поглядывая, как на рассказ реагирует девушка. — Когда опасность отступила, выяснилось, что на стаю напали люди с мушкетами, и из всей семьи уцелела лишь одна. Разговор был короткий — мы просто кивнули друг другу и продолжили путь, но теперь уже все вместе. — И что было дальше? — Юна подаётся корпусом вперёд, и замирает, внимательно вслушиваясь в историю. — Мы двинулись дальше по материку, прикрывая друг другу спины и засыпая в тесном кругу, постепенно становясь той семьёй, которой каждый из нас когда-то лишился. Леса стояли густые и полные жизни. Реки были чистыми до прозрачности, пить из них можно было не боясь. Воздух холодный, не нёс в себе ни гари, ни пыли. Это была практически идиллия. — Усмехнувшись, он нервно переминает ладони, погружаясь в воспоминания о прошлом. — Правда, охотницей оказалась никудышной — предпочитала собирать ягоды, грибы и травы, а не выслеживать добычу. Он поворачивается в сторону Юны со взглядом полным надежды, ожиданием и почти детской верой в чудо. — И в какой-то момент, неожиданно для самого себя, внутри что-то перевернулось. Эта улыбка — до ушей, широкая, искренняя, от которой кружилась голова и хотелось улыбаться в ответ. Голос — вкрадчивый, ангельский, от которого по коже бежали мурашки. И главное — необъяснимый комфорт, который ощущался рядом. В этой хрупкой, тёплой натуре, где каждая черта располагала к доверию, было что-то такое, от чего не хотелось уходить. — Ты так трепетно о ней рассказываешь… — Её голос звучит задумчиво, с едва уловимой грустью — очевидно, в жизни такого существа, пережившего века, уже была своя великая любовь. Но это не отменяло щемящей обиды, которая осела где-то внутри, вопреки всему разумному. Она переворачивается на спину и смотрит куда-то вверх, будто ища ответы в пустоте. — Мне бы хотелось, чтобы хоть кто-то когда-нибудь вспоминал обо мне с такой же нежностью. — Миледи, я всегда помнил, помню, и впредь дальше буду помнить о тебе. — Пьеро наклоняется ближе, и его лицо светлеет, озарённое лёгкой, ностальгической улыбкой, в которой смешались радость и давняя печаль. Похожую фразу он уже слышал когда-то — из её уст, но несколько столетий назад. Может все же есть шанс, что часть воспоминаний могут вернуться? — Но теперь все прекрасно! Я безмерно счастлив, что теперь ты рядом со мной, со всеми нами. — …амм. — Внезапный прилив нежности вводит в ступор. Юна колеблется в нерешительности между желанием отстраниться и тягой к этому теплу, однако глубоко внутри продолжает пульсировать смутная тревога, и возвращает разговор к первоначальной теме. — Так что же послужило причиной расставания, если всё было так замечательно? — Ха-ха, леди, это уже не так важно. Главное только, то что сейчас! — Он наклоняется над ней, прижимаясь маской к щеке, и трётся о неё с той особенной нежностью, которая бывает только у тех, кто боится потерять. — Среди всей этой бесконечной ночи ты — единственный свет, который я готов хранить вечно. Ты — мой Ангел. Обычное слово, сказанное вскользь, впивается в сознание с неожиданной остротой. Не так давно она уже слышала подобное обращение, но не могла вспомнить где именно. И от этого тошнотворное чувство тихой паники только сильнее сжимало грудь, заставляя сердце биться быстрее. Не успев опомниться, как на неё обрушивается чужое тело — тяжелее в несколько раз. Она машинально похлопывает его по спине. — …шать! Тяжело дышать! — Прости-прости. Я просто не смог устоять! — Пьеро опирается на локти, приподнимаясь над ней, но не делает попытки отстраниться — напротив, прикосновений становятся только больше. Юна задаёт уточняющие вопросы, пытаясь направить разговор в другое русло, но актёр не слушает. Его пальцы уже блуждают по её спине, плечам, шее — он трогает так, будто она может исчезнуть, если он остановится. Отчаянно прижимается, утыкается носом в её волосы, проводит губами по виску, касается горячим дыханием кожи. Он ластится, как кот, который дорвался до тепла и не намерен его отпускать — трётся о неё, обвивает руками, вжимается в так сильно, что кажется, ещё немного — и он попытается слиться с ней на клеточном уровне. Ласка становится почти навязчивой, но в ней нет пошлости — есть только отчаянная мягкость, смешанная с облегчением. — Мне нужно позвонить. — Выставив руки в упор, Юна отрывает от себя парня, на что то лишь разочарованно хмыкает. — Срочно! Он медленно, с явной неохотой, отстраняется, позволяя девушке подняться, — но в голове твёрдая уверенность, что он все равно получит свое. Телефон, получив спасительный заряд, ожил. Разбитый экран вновь вспыхнул. — Добрый день, Мистер Натаниэль. — Алло? Юна?! Где ты пропадаешь?! — Издалека доносится шум и гам толпы. Вероятно, был разгар самого тяжёлого времени на работе — час пик. — Уже которые стуки дозвониться не могу! Я уж было подумал, что и ты пропала! — Когда я возвращалась домой потеряла сознание и очнулась уже в больнице. — Юна оправляет пряди, одновременно продолжая говорить. — Оказывается, у меня запущенная стадия анемии. Только сейчас выдалась возможность позвонить. — Серьезно? Я и не знал, что тебе настолько плохо. — Я тоже… — Но сейчас, то ты как? Как скоро вернёшься? — Говорят, что выписаться смогу только в конце недели. — В конце недели?! — На фоне раздаётся привычный звонок — новый заказ пробился в систему. Но то, что босс снял трубку в рабочее время, кажется почти невероятным. — Да, что ж такое! Я тут загибаюсь без тебя. — Понимаю… сама не в восторге с этих новостей. От повисшей паузы сердце Юны пропускает удар. Быть вышвырнутой с работы по такой идиотской причине — хуже некуда. Еще и в самый неподходящий момент. — Ладно, поправляйся и возвращайся как можно скорее. Не успев попрощаться, он бросает трубку. Не уволили — и на этом спасибо. Придирка к правилам хорошего тона в этот момент является ненужной. Ещё одна трудность: больничный лист. Вряд ли у Дока вообще есть лицензия, но даже если есть, как оформить больничный задним числом?.. Ладно, в любом случае, это не её сегодняшняя забота. Юна обращает внимание на парня, но от прежней теплоты не осталось и следа. Лицо Пьеро становится хмурым, в глазах появляется ледяная напряжённость. Снова ложь — на этот раз обращённая не к нему, но он оказался её невольным свидетелем. И его поражало не столько само враньё, сколько та пугающая естественность, с которой девушка это делала. Слишком гладко, слишком привычно звучали искажённые слова. Голос оставался ровным, взгляд не метался в поисках выхода — лишь чрезмерно активная жестикуляция и беспокойное касание волос могли её выдать. Как же так? Пьеро ведь столько раз убеждался, что это именно она — та самая, кого он искал столько лет. Для него абсолютно каждый её жест, ужимка, взгляд, интонация говорили об очевидном сходстве. Да, заключённая в иной форме, с другими воспоминаниями, но она. Так почему же Юна из раза в раз вела себя не так… Не так как Колумбина? Ни сил, ни желания реагировать на очередную смену настроения у девушки уже не было. — Если честно, то я очень устала. — Конечно. — голос прозвучал чужим, будто принадлежал не себе. И самое пугающее — вера в собственные слова испарилась, оставив лишь холодную пустоту. Даже привычное желание вернуться позже, застать её спящей, разглядывать черты лица в тусклом свете — всё это вдруг стало безразличным, чужим, ненужным. Пьеро застыл в дверном проёме балкона, не мигая, глядя в одну точку, и через долгую паузу выдохнул. — Ну… Тогда я пойду. — Да… — Уже уже в спину доносится ему. — До встречи. Ничего же ужасного не случилось. Ни криков, ни слёз, просто усталость и короткие слова. Но душа выла изнутри — глухо, тоскливо. Всё показалось таким чужим, липким, неправильным — словно реальность дала трещину, и сквозь неё просочился холод. Воздух стал отравленным, а каждая секунда — слишком тягучей.