Глава 7

Обычно сознание человека подобно петляющему лабиринту без входа и выхода, закольцовывающемуся в середине — бесконечные коридоры, слепые тупики, сотни одинаковых дверей, за каждой из которых либо стена, либо очередной поворот, ведущий обратно. Запутаться в таком лабиринте проще, чем можно себе представить, но в нём хотя бы есть структура: каждый коридор когда-то был проложен, каждая дверь кем-то когда-то открыта. В голове у Юны представляла слегка иная картина, не похожая на привычную головоломку. Оно было спутанным клубком из обрывков памяти и воспоминаний — не начала, ни конца, даже направления. Одна нить тянулась в детство, другая обрывалась на полуслове, третья уходила в вымысел и возвращалась обратно, завязываясь в тугой узел. За неимением другого выбора Джестеру приходится следовать по самой тонкой из этих нитей — в хронологическом порядке, чтобы хоть как-то распутать этот хаос.

***

Юна не всегда была такой невыносимой и упрямой. Вовсе нет. Когда она была ещё младенцем, родственники, соседи — все, как один, называли её не иначе как ребёнком-ангелочком. Милый, тихий пупс, не докучавший капризами — мечта любой матери-одиночки. Очень удобно. Только это сыграло злую шутку. Когда Юна вела себя «как следует», её поведение принималось как данность. Как нечто обыденное, не заслуживающее ни похвалы, ни внимания. Отца Юна не помнила, он ушел когда ей было меньше года, а отношения с матерью тяжело было назвать тёплыми… Скорее, вежливо-отстранёнными. Постоянная загруженность на работе, бесконечная усталость, отсутствие лишней минуты — у них банально не оставалось времени, чтобы узнать друг друга. Не то, что по-настоящему сблизиться — просто поговорить по душам. Так они жили под одной крышей, почти чужие друг другу, связанные лишь бытом и кровным родством. Ирония ли, но только после того, как девочка случайно ввязалась в драку со сверстником и воспитатель был вынужден в экстренном порядке вызвать её мать, — только тогда на нее наконец нашлось время. То самое, желанное для каждого ребёнка внимание и ощущение собственной важности в глазах родителя оказались достижимы только через пререкания и споры. Примерно с этого момента на бессознательном уровне такое поведение закрепилось как привычка: хочешь внимания — устрой скандал. А привычка, как известно, — вторая личность человека. Еще с песочницы так сложилось, что ошиваться ей приходилось преимущественно с мальчишками. Просто в окружении, где она оказывалась, мальчиков было куда больше. Район был далёк от благополучного, и искать среди этой толпы изысканные манеры было занятием бесполезным. Сбежать с уроков, чтобы пробраться на заброшку — пожалуйста. Сорвать дорожный знак, а потом удирать от полицейских сверкая пятками — только за. Притащить на школьную экскурсию палёный алкоголь и тихо хихикать в конце автобуса — черт возьми, да. Она практически никогда не становилась инициатором всех этих действий, но всегда легко поддавалась азарту и становилась активной соучастницей. Редко когда её не было в числе тех, кого поднимали из-за парты, чтобы отчитать после очередной выходки. Дневник пестрел красными чернилами — замечания о поведении заполняли каждую страницу. Школьная администрация какое-то время — не очень продолжительное, правда — пыталась бороться со всеобщим разгильдяйством, но быстро махнула рукой и смирилась. Дело дошло до абсурда: за футбольное поле, где ученики устроили импровизированную курилку, стали захаживать и учителя. Все всё отлично знали. И просто закрывали глаза.

~~~

— Черт возьми, который уже раз я обязана внезапно срываться с работы от того, что ты в очередной раз угодила в какую-то передрягу, Юна?! — Мать раздражённо отбивает ритм по деревянной доске, нарезая зелень для салата.

Почему-то все самые важные и около философские разговоры завязывались именно здесь — в маленькой замызганной кухоньке с облупленными стенами и вечно капающим краном. Не в теплой гостиной, а здесь — среди мятых пакетов, немытой посуды и запаха дешёвого кофе.

— Сколько раз мне надо сказать, чтобы ты не лезла куда не просят?! Мне и так сложно, а ты ещё подливаешь масла в огонь! — Её повышенный голос заставлял сжиматься внутренности. Но когда она брала в руки нож — это уже переставало быть просто страшно. Это становилось опасно. — Ну посмотри на себя! Вся в грязи и пыли, как настоящая свинья.

— Ну, мам, они сказали, что мне будет слабо потому, что я девчонка! А мне не слабо. — Не зная, куда себя деть, виноватый взгляд упирается в пол, пока девочка аккуратно потирает ушибленное место.

— О, да, и ты как прилежная ученица решила полезть на дерево, а потом с треском свалиться с него. А если кто-то предложит всем вместе спрыгнуть с крыши, ты тоже побежишь среди первых?

— Это все Чарльз, под весом его толстой жирной задницы ветка треснула, а когда залезла я, она сломалась! У меня все было схвачено! Если бы не он и его тупая жопа, то этого не произошло!

— Попрошу следить за языком, юная леди! — Закончив с приготовлением салата, она убирает нож в сторону. — Ну что за глупость. Всё ведь было так надёжно спланировано, что ты умудрилась ещё разодрать новые джинсы. Ты же знаешь, как мне тяжело одной и все равно продолжаешь паясничать. Нет, уж, денег на новую пару у меня нет.

Женщина направляется к антресоли и достаёт круглую металлическую коробку с рисунком печенья — ту самую, в которой по каким-то причинам всегда хранились швейные принадлежности. Она по очереди извлекает их и передаёт дочери. — Вот тебе нитки, иголки, напёрсток. Сиди и штопай, иначе ходить будешь в рваном.

— Но, мам… Я не умею…

— Стыдно в таком-то возрасте не уметь. Вас на труде не учили одежду шить?

— Оно все получалось кривым и косым… — Юна пытается говорить ровно, но голос срывается.

— Так значит, надо уметь.

Мокрая дорожка пересекла щеку, затем вторую. Юна не плакала — слёзы просто потекли сами.

— Ой, только не начинай. Что ж ты тут нюни распустила?

Эти слова мало подбадривают ребенка.

— Господи, ну за что мне это наказание? Кто тут должен рыдать, а? Не ты! Слышишь меня? А ну прекращай сейчас же!

Девочка закрывается от матери руками — беспомощный, детский жест защиты. Но тело не слушается: плечи дрожат крупной дрожью, всхлипы рвутся из горла тяжёлые, раз за разом. Она не может успокоиться.

— Я кому сказала прекратить! — У матери сдают нервы. Не выдержав, она грубо хватает дочь за руку. Рывок выходит резким, нетерпеливым — таким, что Юна вскрикивает от боли, но истерику не унимает.

Как позже выяснится на приёме у врача, после недавнего падения девочка получила трещину в лучевой кости. И этот грубый захват пришёлся как раз на больное место. Мать тогда побелела лицом. А потом — ещё очень долго извинялась за тот случай. Очень долго…

~~~

Изначально Юну отдали в художественную гимнастику по тем же причинам — чтобы усмирить её неспокойный нрав. Как любила повторять мать, спорт учит, дисциплинирует тело и дух. И поначалу это действительно сработало: меньше времени на друзей-лоботрясов, меньше возможностей вляпаться в очередную историю. Но неожиданно девушке самой понравилось. Она начала вливаться всерьёз. Ощущение контроля над собственным телом, возможность улучшать его показатели — всё это затягивало. Тренеры не могли не заметить её талант: упорство, природную гибкость, способность концентрироваться на поставленной задаче. Каждое новое упражнение давалось ей с непростительной лёгкостью — даже слишком. Маленькая восходящая звёздочка, не иначе. Медали подтверждали это. Не всегда золотые, но она стабильно занимала призовые места. Когда же девушка окинула взглядом свою полку с наградами, которые как оказалось никому и даром были не нужны, она ощутила пустоту. Сколько бы побрякушек не висело бы на шее, они всё равно не были способны скрыть зияющую дыру внутри. Внезапно она открыла для себя новую страсть: желание быть в центре внимания, удивлять и обескураживать зрителей и тренеров опасными, отточенными до совершенства упражнениями. Тогда же пришла любовь и к риску. Обычного прыжка с брусьев больше не хватало — слишком просто, слишком скучно. Нет, соскок непременно нужно усложнить двойным сальто с двойными винтами, чтобы произвести по-настоящему стоящий фурор. Тренировки были изматывающими до предела. Одна и та же комбинация — по двадцать, по тридцать раз. До отказа, до дрожи, до тошноты. Отработка шагов, фиксация поз, чистка вращений. Если булава падала — пересдавать всю дорожку заново. Другие ученицы ломались. Кто-то начинал плакать прямо на ковре, размазывая слёзы по щекам, но продолжая держать инвентарь в руках, потому что тренер не отпускал. Кого-то родители забирали сами, испугавшись постоянных синяков и ссадин, которые не успевали заживать к новым соревнованиям. Юна же… Юна выдерживала. Мало того, ей этот режим подходил. Она не воспринимала реальность в серьез: перекрученные связки, падения, ушибы иногда и переломы — всё это было в порядке вещей. Ей нравилось чувствовать, как тело становится послушным инструментом, как боль переплавляется в силу. В то время как другие спортсменки молили о передышке, она требовала новую нагрузку. Падала, поднималась и лезла снова. Тренер замечал это — и одобрительно кивал. При этом о безопасности почти никто не думал. Старые маты, стёртые до дыр. Никакой страховки на сложных сбросах. Сломанные пальцы — не повод пропускать тренировку. Растяжение связок — «просто перетерпи». Руководство ДЮСШ мало заботило благополучие учеников, им нужны были медали любой ценой. И если одна из девочек готова была рисковать, её не то что не отговаривали — её подстёгивали и ставили даже в пример. Это легкомысленное отношение к собственной безопасности только укреплялось кивками и подбадриваниями. Юна переставала слышать своё тело. Девушка хотела только одного: сделать ещё сложнее, ещё опаснее, ещё красивее. Риск оправдывает средства — для неё это стало девизом. Для других — диагнозом. И она шла дальше. До поры до времени. Это случилось на очередных соревнованиях, под взглядами судей и камерами зрителей. Одна из менее удачливых гимнасток пошла на сальто Томаса и не докрутила. Доля секунды — и позвоночник хрустнул, тело обмякло, и девушка упала на ковёр неподвижно, как сломанная навсегда кукла. Её финал — коляска, кровать и мокрые от обиды подушки. А потом нашёлся родитель. Тот самый — ответственный, не побоявшийся конфликта и прямой конфронтации. Он не стал ждать, пока история замнётся и вызвал инспекцию. Комиссия нагрянула внепланово — и тогда вскрылось то, что прятали годами. Нарушений оказалось больше, чем можно было себе представить. Клуб закрыли. Тренерский состав испарился — кто на пенсию, кто в бега, кто просто ушел из спорта навсегда. Оставшихся гимнасток распихали по чужим секциям, а Юна под давлением матери решила, что поедет получать высшее. Выпорхнув из домашнего очага, взрослая жизнь потихоньку начала учить ее уму разуму. Теперь все не было так просто, за каждым действием следовало последствие.

~~~

— Эй, это что?! — Соседка по комнате в общаге разъяренно врывается в комнату с громким хлопком двери. — Я тебя спрашиваю это что такое?!

— Ам, сковородка. — Юна оценивающе смотрит на приставленный к ее лицу предмет. — А что-то не так?

— Не так? Откуда на ней взялась царапина! Ты была последней, кто к ней прикасался.

— А, ну да. Вилка соскользнула ну и поцарапала. — Она всю жизнь общалась с чугунными сковородками — тяжёлыми и надёжными. Поэтому происходящее для неё было в порядке вещей.

— Сколько раз я тебе повторяла, что на антиприганом покрытии переворачивать еду можно только лопаткой! — С грохотом поставив вещь на стол, соседка продолжает. — Знаешь, с меня хватит. Ты должна мне пять тысяч за нее.

— Черта с два! Тут одна мелюсенькая царапина, сковородка всё ещё пригодна к использованию. — Тут уже Юна отрывается от телефона, поднимается с кровати и принимает оборонительную позу. — Да, и нахрена ты вообще притащила такую дорогую посуду в общагу?

— Не твоего ума дела. Ты повредила защитный слой и ты должна возместит ущерб!

— Пф, ну нет. Я тебе ничего не должна.

~~~

Этот, казалось бы, мелочный и пустяковый инцидент послужил началом тихой войны двух соседок. То у одной из них конспекты окажутся залитыми кофе, то любимая юбка внезапно бесследно пропадёт, то чьи-то продукты будут съедены. В этой надуманной детской игре никто не отставал, продолжая демонстрировать свою вредность и проверяя, кто же сдастся первым. Исход решила сама жизнь. Юна вылетела из университета. Не от лени — просто появились дела поважнее. Мать слабела с каждым днём, пары потеряли смысл, а потом и вовсе канули в небытие. Когда-то случайная подработка бариста стала единственным способом не остаться без денег. Она думала, что всё это лишь временные трудности, тяжёлый жизненный этап, который просто надо перетерпеть. А потом был оглашён приговор — ёмкий и лаконичный, не оставляющий надежд: запущенная стадия лейкемии. Врачи предложили экспериментальное лечение. Без гарантий, конечно же, за кругленькую сумму. Родственники в один голос твердили: это безумие, брать кредит на заведомо проигрышный исход. Все, кроме неё. Юна не верила. Вернее, верить отказывалась категорически, почти агрессивно. Она слышала мать по телефону — голос слабел с каждым разговором, но девушка отгоняла тревожные мысли. Она не видела мать каждый день, не стояла у её постели, не наблюдала, как та угасает в реальном времени. Она приезжала на пару дней — вырваться из своей новой, чужой жизни получалось редко. Сядет на поезд, проведёт выходные, успокоит, а потом снова уедет. И в эти короткие визиты она умудрялась убеждать себя, что всё не так страшно. Что мать ещё ходит, говорит, улыбается. Что врачи специально сгущают краски. До болезни они не были близки. Ссоры, недопонимание, бытовые конфликты. Но последние месяцы что-то изменили. Точнее — болезнь изменила их. Общая беда, пусть и запоздало, но сработала тем механизмом, который заставил их наконец говорить. Юна впервые увидела в матери не постоянно усталую и вечно занятую женщину, а человека со своими страхами и недостатками. Страдания продлились недолго. Организм, ослабленный болезнью, быстро иссяк под действием химиотерапии. В один день самочувствие матери резко ухудшилось. Юна приехала тем же вечером на последнем поезде, но не успела. Трогательное прощание не состоялось.

~~~

— В каком… смысле кремацию…?

— В прямом. С телом необходимо что-то делать. Не может же оно и дальше лежать в морге. — Тётя Саванна, обладала редким даром: говорить правду в лицо и при этом почти всегда оказываться права. Что, впрочем, не мешало её словам звучать бестактно.

— Блять, вы серьезно?! Мама всегда говорила о том, что хотела быть упокоенной в земле! — Юна с грохотом припечатывает кружку к столу.

— Юна, ты не в том положении, чтобы упираться. Наша семья может позволить себе только эту услугу. Не больше, ни меньше.

— Вы же ее родная сестра, как вы не можете понять этого?!

— Она была моей сестрой и покинула этот бренный мир, а то что от нее осталось лишь оболочка. Уж тебе ли не знать, что безрассуднее затеи не придумаешь, чем вкладываться в труп.

— Архх… Да, как так можно?! Я просто не могу!

— Пойми, мне тоже не просто… далось это решение. Прошу, давай не будем усложнять и так не лёгкое для всех сейчас время.

~~~

Тело передали огню. В тот же серый, угрюмый день они с тетей поехали на залив развеивать прах. Моросил редкий, назойливый дождь. Место было неслучайным: когда-то они с матерью любили отдыхать здесь летом. С тех пор запах петрикора всегда стал ассоциироваться с похоронами. Обида на тётю имела место быть. Саванна действовала рационально и по делу, но именно хладнокровие и прямота её решений оказались для Юны тем порогом, после которого родственная связь дала трещину. Однако эта обида была слабее другой — направленной внутрь себя. Юна ненавидела себя. Глухо, беспросветно, без надежды на прощение. За то, что не смогла. За то, что не заработала достаточно. За то, что взяла кредит, который только отсрочил неизбежное, но не спас. За то, что приезжала на пару дней, а не каждый час. За то, что не настояла, не переупрямила, не перелезла через эту чёртову стену обстоятельств. Внезапная встреча с цирком оказалась для неё едва ли не единственной отрадой за последние несколько лет. Когда рядом находится то, что постоянно держит в тонусе загадкой и атмосферой праздника, мысли о завтрашнем дне отступают. Ее безрассудное поведение было продиктовано исключительно желанием отвлечься — потеряться в этом карнавале безумия, где настоящая опасность хотя бы видна и осязаема, в отличие от смутной, давящей неизвестности, ожидавшей за порогом. Юна не желала зла ни этим существам, ни их цирку. Девушка знала, кто они есть на самом деле, но продолжала возвращаться. Потому что предсказуемая угроза, которую можно увидеть своими глазами, вызывала меньше тревоги, чем размытая, давящая неизвестность обычной жизни. Там, в цирке, она хотя бы могла предположить, чего ждать. Вне его — всё было расплывчато и неуловимо.

***

Джестер погружался в её память без особого интереса — рабочий процесс, не более. Картинки сменяли одна другую. В какой-то момент — совсем короткий — что-то кольнуло. Не жалость и тем более не сочувствие. Просто какой-то микросдвиг внутри, который он, возможно, и не заметил бы, если бы не привык анализировать всё подряд. Впрочем, он тут же выбросил это из головы. Искра была такой слабой и второстепенной на фоне основной задачи, что не заслуживала никакой фиксации. Перед ним расстилалась кромешная тьма, от которой веяло глухим холодом. В ней укрывалась самая сокровенная часть сознания — та, куда не пускают посторонних, да и сама хозяйка заглядывала туда без особого желания. На полу лежит разбитый силуэт мелкий и жалкий, почти невесомый. Осталась только тень на холодном полу. Она не пыталась скрыться, не прятала лицо в коленях, не забиралась в угол. Не было сил, как и не было больше смысла. Она просто лежала и смотрела вверх — в пустоту, где не было ни звёзд, ни потолка, ни даже надежды. Отчаяние выгорело. Только густая, липкая безнадёга, стоячая, как вода в затхлом болоте. Не душила, но просто была. Фоном, без которого уже не мыслилось существование.

я устала… чертовски устала от всего этого…

Каждая новая моя попытка исправить положение заканчивается одним и тем же.

Я даже не могу ни на кого накричать — виновник всех моих бед всегда остаётся по ту сторону зеркала.

Сил уже нет даже на злость. Но и подняться, чтобы идти дальше, тоже не получается. Просто не могу.

Человек сам себе творец своего собственного счастья… И из меня вышел на редкость хуевый строитель…

Джестер легкой походкой погружается во тьму, позволяя ей мягко себя окутать. Он садится поодаль и спокойно начинает говорить. — Я приятно удивлён — впервые слышу из твоих уст по-настоящему правдивое и разумное суждение. — Я просто не справляюсь, не вывожу… Проебалась по всем фронтам… — Существо вымученно тянется к тому месту, где по идее должна располагаться голова. — Ох, не стоит так убиваться. — Актер аккуратно кладет голову на руки. Осталось всего ничего — последний аккорд. — Мне известно, что тебе может помочь. Она отрывает взгляд от пустоты и устало переводит его на шута, глядя с недоумением. — Если не хочешь нести ответственность за свои поступки, то в этом нет необходимости. Возложи эту ношу на плечи другого. — Ты… Склоняешь меня к забвению? — Разве это звучит так ужасно? Скорее всего, ты перейдёшь под начало Пьеро. Зная его, он не даст тебе переутомляться и будет стабильно кормить вкусной едой. Билетер станет регулярно снабжать тебя свежей одеждой, Док — следить за здоровьем. А Арлекин… — Джестер задумчиво выдерживает паузу. — Хм, ничего обещать не могу, но, возможно, он постарается обходиться с тобой аккуратнее. — Звучит так заманчиво, что тяжело не согласиться. — Мышонок, это не предложение. Это ультиматум. Вопрос только в том, будешь ли ты в очередной раз противиться или нет. — Ты… Ведь не прикончил меня на месте только из-за чувств Пьеро? — Она произносит это на одном дыхании, обессиленно. — Неужели другого выхода нет…? — Не стоит задавать вопросы, на которые не хочешь знать ответа. — Ха-а… Прошу… не надо… — Собственный голос неровно дрожит, и не верит, в то что это действительно конец. Пальцы ложатся на ее кожу, чуть приподнимают лицо вверх, фиксируют положение, не давая отвести взгляд. Так поправляют голову кукле. Так заставляют смотреть туда, куда нужно. Она смотрит в эти пурпурные глаза — и медленно тонет. В их глубине нет ни вызова, ни привычной ледяной отстранённости. Одна лишь обманчивая, почти потусторонняя нежность — мягкая, текучая, убаюкивающая, словно колыбельная, спетая шёпотом. — Может… так действительно будет лучше. В конце концов… — Пурпурный свет струится медленно, едва уловимо, обволакивая сознание, словно кисея. В аметистовой глубине гаснет последнее сопротивление — беззвучно, без судорог, почти блаженно. — Я буду даже счастлива, если хоть кому-то смогу принести пользу таким образом.

***

Внезапная ослепительная вспышка разрывает связь, и Джестер обнаруживает себя на кресле рядом с пустой койкой, где ещё пару секунд назад в бессознательном состоянии лежала девушка. Сейчас она находилась в лапах разъярённого монстра. Пьеро дышал тяжело — грудь ходила ходуном, воздух вырывался из лёгких с хриплым, прерывистым звуком, похожим на рычание. По его форме сразу видно: его пытались удержать. Рваные отверстия от цепей, полосы от плетей, следы ремней. Но это не агрессия извне — раны такие, будто он сам вырывался, натягивал путы, пока те не врезались в него. Форма крепится на последних нитках, но сейчас его это мало интересовало. — Нет! — Это был первый случай столь прямого неповиновения и столкновения интересов. Актёра слегка потряхивало — то ли из-за самого прецедента, то ли из-за недавней стычки. — Пьеро, можешь успокоиться? — Джестер усаживается в кресле как можно удобнее. Конфликт — не тот вариант, который он рассматривал. И уж точно не тот, который ему был нужен. — Не позволю! Только через мой собственный труп! — Рх… это оказывается сложнее, чем мог себе представить… — Джестер трёт переносицу, пытаясь унять тупую, ноющую боль. Внезапный обрыв связи оставил после себя пульсирующий след в висках. Так процедуру не заканчивают. На пороге фиолетового шатра появляется еще одна запыхавшаяся фигура. Сквозь прорези виднеются свежие раны от ножей — неглубокие, но кровоточащие. Он не оглядывает себя, не ощупывает повреждения — лишь тяжело дышит и стоит, восстанавливая сбитый ритм. Для него это не в новинку. — Джес… прости, я сдерживал его сколько мог. Как видишь… Не успешно. — Как и предполагалось, для действенного эффекта требуется как минимум якорная цепь. Однако её приобретение не предусмотрено выделенным бюджетом. — За Арлекином оказывается подоспевший Доктор, державший в руках пустой шприц. Билетер приходит всегда, когда что-то идёт не так. Резкие движения за порогом шатра и нехарактерный шум привлекли его внимание. Бросив все свои дела, он входит в палатку. Без суеты, но с читаемой готовностью навести порядок. Первым делом — недовольный взгляд падает в сторону зелёного актера. — Надеюсь, вы не против, если я спрошу: этот балаган — обязательная часть программы? — Эй! Я тут вообще не причем! — Возмущенно Арлекино указывает пальцем в угол. — Вон там зачинщик всех бед! Не я! На это Пьеро лишь сильнее сжимает хрупкую фигуру в руках, держась безнадежно крепко. В этом отчаянном жесте чувствуется какая-то дикая, почти звериная решимость не отпускать. Ещё чуть-чуть и уже Юну придется спасать от его удушающей заботы. — Хмм, твоя устойчивость к транквилизаторами превзошла мои ожидания. — Доктор медленно направляется в сторону парня. — Интересно, чем это вызвано — экстремальными условиями или твоей врождённой особенностью? — Н-не подходи. — Пьеро отходит на несколько шагов назад, задевая стеллаж с книгами. От столкновения несколько из них падает на пол. — Удивительно, такой погром и даже не по твоей вине. — Сурово окинув беспорядок недовольным взглядом, Билетер вздыхает. — С каких это пор ответственность за всё происходящее автоматически возлагается на меня? — Актер вскакивает на стол и принимается отряхиваться. До него наконец дошло, в каком виде он находится. — Арх… Как же шумно… — Голова все еще трещала. Громким хлопком в ладоши шут привлекает к себе внимание и встаёт со стула. — Тихо! Господа, попрошу тишины. — Пьеро, объясни: чем ты руководствовался, когда позволил человеку проникнуть так глубоко за кулисы, раскрывая подноготную? -. — Ты прекрасно знаешь, что буквально через несколько недель — если не раньше — нам снова придётся переезжать. На что ты вообще рассчитывал? — Как ты не видишь, она не просто человек! — Бога ради, только не снова. — Погоди, Джестер, не руби с плеча. — Билетёр кладет руку на плечо своего коллеги. — Ты хочешь сказать, что за всё это время не заметил ни малейшей странности? — Только сплошной беспорядок, не более. В данном случае обращение в куклу — самый гуманный вариант. — Даже хаос может принести пользу, если умело задать ему направление. — Как иронично это слышать от главного приверженца строго порядка. — Это лишь моя догадка, но я чувствую скрытый потенциал и некоторую выгоду. — Актер в черно-белой маске лишь учтиво поправляет свой воротник. — Кхем. В связи с обсуждением скрытых способностей девушка представляет исследовательский интерес. Отторжения нашей крови не наблюдается, что является нетипичным случаем. И как ранее упоминал Билетер, если мы хотим углубиться в причину ее ведений, то она так же мне потребуется в трезвом состоянии, поскольку при обращении в куклу мозговая активность прекращается. — Я не дам сделать из миледи очередную лабораторную крысу для твоих экспериментов. — Мой друг, это слишком исключительный образец, чтобы так рискованно с ним обращаться. Говоря прямо — я тоже заинтересован в сохранности её рассудка и тела. Джестер задумчиво стучит пальцами о столешницу, на которую опирается. — Арлекин, не желаешь высказаться? — Ох, что же мое мнение разве имеет вес? — Раз у нас тут сложилась непредвиденная демократия и каждый уже высказал свое, твое тоже будет справедливо выслушать. — Мне импонирует всё, что было сказано о сохранности тела. Куколкой, конечно, она будет намного сговорчивее, — Актер лениво потягивается, не проявляя большого интереса. — но без её выкрутасов — куда скучнее. — Ладно, я загляну по глубже. Пьеро, положи человека на место. Я в любом случае не закончил гипноз, а в таком состоянии она и вовсе может уже никогда не проснуться. — Увидев, что его слова не возымели действенного эффекта, Джестер повторяет сказанное — уже с явной ноткой раздражения. — Да, положи ты ее уже. Пьеро укладывает девушку на койку с такой осторожностью, будто любое лишнее движение разобьёт её вдребезги. Однако, оставшиеся на шее следы удушья говорят об обратном. — Я останусь рядом. — Пьеро решительно садится рядом — с серьёзным, сосредоточенным выражением лица. — Как хочешь.

***

Веревки оплели руки и ноги, вцепившись в них мертвой хваткой. На шею давит безмолвный оков, привязанный к полу, и настойчиво тянет вниз, заставляя склониться и подчиниться судьбе заложника. В тускло освещенной комнате поодаль стоят пять клеток с тем же количеством пленников. Один из них не унимается и предпринимает попытку разомкнуть решетку. Он бьётся из последних сил о клетку конечностями и клювом. Крылья его издавали сухой, нервный шелест, а каждый удар конечностей о сплетённые прутья отзывался в тишине звонким, неприятным скрежетом. На лязг холодного металла быстро прибегают две черные фигуры в плащах. Они мгновенно подавляют несостоявшийся мятеж, с помощью двух красноречивых копий, безжалостно протыкающих плоть насквозь. В ответ раздался лишь короткий, беспомощный птичий вопль — жалкий и тихий. Хочется зажмуриться, отвернуться, лишь бы не видеть эту повторяющуюся в очередной раз картину. Но нельзя. Ты уже столько раз видела эту сцену, знаешь каждую деталь, каждую секунду, каждую финальную боль. И каждый раз внутри — одно и то же: бессильное, горькое несогласие. — Ну и морока с ними, прости Господи… — Подавитель отходит назад от клетки, похлопывая рукой об руку. — Как кончим с этими, её — с собой. Ещё послужит. — Голос исходит от второй черной фигуры, стоящей в паре сантиметров поодаль, и указывает на тебя. — Чтоб меня черти драли, эта пташка вывезет нас в люди! С её-то даром — несметные сокровища будут. — Так-то оно так, да только если, назло всем, голос свой не сорвёт. — Лезвие медленно скользит по щеке — не оставляет следов на коже, если не считать тех, что прячутся внутри. — Побереги товар, дурень. Кляп лучше осмотри. — Очередное нежелательно касание. Верёвка по-прежнему держится крепко, не давая возможности говорить внятно. Сил достаточно, чтобы одним рывком разорвать путы и броситься на обидчиков. Но тело не реагирует. Почти физически ощущается, как напрягаются мышцы, как лопаются верёвки под напором ярости. Но тело не двигается: оно остаётся тяжёлым, чужим, неподъёмным — словно налито свинцом. Узурпаторы уходят, а ты способна лишь проводить их безмолвным и полным ненависти взглядом. Злоба, направленная на них, вызвана не столько обстоятельствами, сколько собственной беспомощностью. В этом спектакле одного героя приходится быть невольным зрителем, актером и заложником в одном ключе, которому суждено ступать по известному уже сценарию. Ты вынуждена, уже в который раз переслушивать и так известные тебе реплики. — Все тело… Болит… — @#8£$×<, у нас есть план? — Существо с надломанным рогом устало поворачивается в сторону сородича. — А сам, как думаешь. Был бы у меня такой — охотно б поделился. — В темноте сверкает фиолетовое пламя двух тусклых огней. — Проклятье… Лучше бы прикончили сразу — это невыносимо. Живот сводит от голода так, что сил нет терпеть. — Лучше придержи язык, чем сотрясать воздух пустыми словами. — Хах, как видишь безмолвие вообще никак не помогло @₽+€÷^~. — Змееподобное силуэт мотает головой в сторону одной из клеток. — Он вообще там ещё живой? Взгляд падает на ощетинившееся существо, прижатое к земле несколькими копьями — ему досталось больше остальных. Оно не в силах произнести что-то членораздельно и только тяжело хрипит. В каждом вздохе кроется противный, разъедающий сознание хлюпающий булькающий звук. Жизнь отсчитывает последние часы, но он до конца противится судьбе. — Дышит… Пока. — Когда же всё успело дойти до такой степени? — Это моя оплошность… Я был излишне беспечен и не предусмотрел такого оборота… — Придаваться воспоминаниям бесполезно, лучше подумать, что нам делать сейчас. Снова воцаряется тишина, пропитанная тревожным ожиданием неизбежного, ожиданием конца. И лишь изредка её нарушали всплески воды и далёкое, надрывное кваканье лягушек. Тяжелый, приторный запах перегноя и гниющих растений поднимался и оседал на коже липкой, неуловимой влагой. Воздух над топью стоял плотный, сырой, какой бывает только в местах, где солнце почти не просыхает землю. Где-то там, в глубине, хлюпала вода, временами издавая глухой, урчащий звук — казалось, сама трясина переваривает добычу. Последняя совместная ночь выдалась на удивление теплой и душной. — Бини, если я избавлю тебя от удавки, ты сможешь их одурманить? В ответ — отрицательный жест: голова качает влево и вправо. Голосовые связки саднит тупой ноющей болью — она сорвала их сама, днём ранее, назло. Единственное оружие, чарующий голос, уничтожено по собственной воле. Теперь она сидит в веревках при лунном свете, сложив когти на коленях, и ждёт приговора. Менее других истощённая голодом — потому что ещё понадобится — она сдалась давно, переложив ответственность за свою жизнь на чужие плечи. Чужое решение, чужое прошлое. И смотреть на это — невыносимо. Потому что внутри всё кипит от ярости. А ты лишь наблюдатель, и ничего не можешь изменить. Только сжимать кулаки и злиться на чужую покорность. Две стороны одной монеты — альтруизм, доходивший до абсурда, и бескомпромиссный эгоизм — сплелись в одно целое. Она никогда, никогда не хотела причинять боль окружающим всегда, ограничиваясь только растительной пищей — для монстра непростительная роскошь. И даже в эту несчастную ночь не была готова предать свои идеалы. Слепой пацифизм. И вновь гул повисает между ними, тягучий и липкий, прежде чем рассосаться в тишине. Но тишина эта не приносит покоя — она давит, звенит в ушах пустотой. А затем её прорезает скулящий звук голода — не жалоба, а первобытный, животный стон, вырывающийся из глубины иссушенного тела. Желудок давно уже не просто урчит — он сводится тугим узлом, сокращается, будто пытается переварить сам себя. Кислота поднимается к горлу горьким комом, а внутренности словно выстилает наждачной бумагой. В руках нет сил даже пошевелить пальцами, ноги дрожат при каждой попытке встать. Во рту пересохло так, что язык прилипает к нёбу, а перед глазами временами темнеет — то ли от слабости, то ли оттого, что мозг начинает экономить кислород. Сознание ещё держится, но с каждым часом — всё хуже. Мысли путаются, становятся вязкими, тяжёлыми. Трудно сосредоточиться на чём-то одном, трудно даже злиться — остаётся только тупая, выматывающая пустота внутри. Голод уже не просто чувство — он становится фоном, единственной реальностью, на которую откликается ослабевшее тело. Фиолетовые огни меркнут — так же неумолимо, как тают остатки его рассудка. Существо, уже почти не различающее, где его рука, а где чья-то чужая плоть, вгрызается в собственное предплечье. Что бы почувствовать на языке каплю крови, хотя бы обмануть желудок на секунду. -; %? №*»5! Очнись мать твою! — Видя, как ещё один из товарищей неудержимо сходит с ума, он в отчаянии бьёт по стальным прутьям. — Дело дрянь. Он зовёт их одного за другим — тишина. Ни звука, только сдавленный первобытное рычание. Были ли они в сознании тогда, неизвестно, а он остался один. Один-единственный, кто ещё способен двигаться, думать, действовать. И причиной тому — лишь одна причина: медленный метаболизм. Ничтожная физиологическая особенность сделала его единственным хранителем ответственности за всё грядущее. — Блядь! — Панический ужас пробирает его до костей — перед лицом неизбежного. Решётка поддаётся только с третьей попытки, когда последнее, отчаянное усилие заставляет железо прогнуться. Сдавленная клетка расширяется, и он, шатаясь, ступает на волю. Ещё пара шагов — и он рухнет замертво, если ничего… или, скорее, никого не съесть. Он падает ниц перед ангелом, не чувствуя, как по его щеке скатывается одинокая слеза. Так не должно было закончиться. Не должно. Но звёзды сошлись именно так. Скрип железа заставляет её вздрогнуть — время вышло, спектакль близится к финалу. Её трясёт так же сильно, как и его. Кто в здравом уме встретит такое без страха? Смятение, неуверенность и отчаяние становятся общими. И тогда, в последнюю минуту, она улыбается — через силу, но так мягко, как никогда прежде. Её веки тяжелеют, смыкаясь навсегда. А губы, освобождённые от плена, раскрываются лишь затем, чтобы сдавленно прошептать: — спасибо… Остался лишь один, несогласный. Проклятый спектакль, который не можешь остановить, но и закрыть глаза не дают. В очередной раз наблюдая за этой драмой, не осталось ни капли сострадания к происходящему — только бессильная ненависть. Но, в принципе, как обычно, твоё мнение мало кого волновало. Тебя никто никогда и не спрашивал об этом.