Глава 5. Правила длинной игры.

      К концу апреля сад дома номер четыре по Тисовой улице выглядел в точности так, как и полагалось саду людей, ненавидящих беспорядок куда сильнее, чем они могли бы любить красоту: безупречно выверенным, симметричным и тошнотворно безликим.       Тюльпаны Петуньи выстроились по стойке «смирно», словно крошечные оловянные солдатики, которым под страхом смерти запретили даже дышать. Газон был пострижен с пугающей и поистине маниакальной педантичностью. Даже единственный садовый гном — разумеется, не настоящий, а жалкая пластиковая подделка с облупившимся красным колпаком — торчал ровно по центру декоративной клумбы. Казалось, каждое воскресенье кто-то тщательно вымерял его положение с помощью транспортира.       И прямо посреди всего этого великолепия, стоя на худых коленях между грядками, Северус Снейп методично выдёргивал сорняки. Он предавался этому занятию с той же мрачной педантичностью, с какой в другой, нормальной жизни нарезал бы корень аконита.       Извлечь корень целиком, иначе через две жалкие недели всё придется начинать сначала. Слегка разрыхлить землю после каждого вырванного ростка. Аккуратно, без лишних движений опустить сорняк в ведро — швырнёшь с размаху, и сухая земля осядет на соседних стеблях, а Петунья непременно устроит ему форменный допрос с пристрастием из-за испачканных лепестков.       С недавних пор Северус начал подозревать, что прополка огорода и двойная жизнь шпиона требуют пугающе схожих душевных качеств.       Бесконечное терпение. Внимание к мельчайшим деталям. И абсолютная готовность изо дня в день выполнять монотонную, невидимую глазу работу, которую никто и никогда не оценит по достоинству.       Из-за занавесок кухонного окна за ним пристально следили настороженные глаза Петуньи.       Шёл апрель тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года. До того дня, как в этот дом прибудет первое письмо из Хогвартса, оставалось ещё больше трёх лет. Снейп знал это предельно точно.

***

      Очередная весна на Тисовой улице подходила к концу. Очередной безликий день в череде таких же удушливо-одинаковых дней неумолимо складывался в недели, а недели — в годы.       Даже не верилось, что прошло уже целых четыре года с того дня, как Северус впервые открыл глаза в пыльном чулане.       Если бы возникла необходимость описать их сухо и объективно — в точности так, как Северус привык фиксировать результаты неудачных зельеварческих экспериментов в лабораторном журнале, — запись выглядела бы следующим образом: «Четыре года успешной маскировки. Без существенных отклонений от легенды. Цель выживания достигнута».       Коротко и исчерпывающе. И совершенно не передает того, какой невероятной цены стоила каждая строчка этого мысленного отчёта.       Магловская начальная школа оказалась испытанием совершенно особого толка. Гулкие коридоры, едкий запах дешевого мыла, неудобные парты, за которыми постоянно затекала спина, и, главное, непрекращающийся гвалт десятков несносных детей — всё это ежедневно проверяло его железную выдержку на прочность.       И вовсе не потому, что учеба представляла для него хоть малейшую трудность. Для мастера зелий магловская школьная программа была элементарной. Настоящая проблема крылась в совершенно ином: в мучительной необходимости скрывать свой интеллект. Писать простенькие диктанты с намеренными, нелепыми ошибками.       Делать вид, что напряженно размышляешь над примерами, ответы на которые появлялись в голове ещё до того, как учительница заканчивала писать их на доске.       Но один раз Северус всё-таки сорвался.       Это произошло осенью, в четвёртом классе.       Учительница вывела на классной доске уравнение, которое по школьной программе полагалось решать никак не раньше перехода в среднюю школу, и бодрым голосом спросила:       — Кто-нибудь хочет попробовать?       Северус вслух, абсолютно ровным, препарирующим тоном выдал правильный ответ и указал на некорректность самого условия прежде, чем успел осознать, что именно он делает.       Мышечная память долгих лет преподавания — мрачный рефлекс профессора, привыкшего немедленно пресекать чужую глупость у классной доски, — сыграла с ним на редкость жестокую шутку.       Женщина уставилась на него с таким неописуемым изумлением, с каким смотрела бы на внезапно заговорившего кота.       На следующий день он написал контрольную работу так, чтобы в ней было ровно столько же ошибок, сколько допустил бы любой среднестатистический восьмилетний ребенок. Он специально их подсчитывал. Как выяснилось, сделать это оказалось куда сложнее, чем просто написать всё идеально правильно.

***

      Банда Дадли представляла собой совершенно особую тактическую задачу.       Шестеро мальчишек — их состав из года в год претерпевал незначительные изменения, но костяк оставался прежним — вели непрестанную охоту на «кузена» с той деловитой, будничной жестокостью, которую лишь дети способны по ошибке принимать за весёлую игру.       Северус от них убегал. Всегда убегал, ни разу не дав сдачи, ни единым жестом не позволив себе того резкого, математически выверенного ответного выпада, который раз и навсегда остановил бы любого из этих хулиганов.       А ведь он знал, что мог бы. Анатомию он помнил превосходно.       Биомеханику понимал ещё лучше. Все эти четыре года он изучал своё новое тело с тем же безжалостным педантизмом, с каким когда-то корпел над трактатами по боевой магии и продвинутой колдомедицине.       Хватило бы одного-единственного, точно рассчитанного удара, чтобы мерзкий Пирс Полкисс или тучный увалень по имени Деннис — тот самый, что питал особую слабость к толканию Поттера на школьных ступеньках, — надолго, если не навсегда, утратили всякий интерес к подобным забавам.       Но мальчик по имени Гарри Поттер лишь сверкал пятками.

***

      В ноябре тысяча девятьсот девяностого года произошёл тот самый печально известный инцидент с исчезнувшим стеклом в террариуме.       Впрочем, нет. Память сыграла с ним злую шутку. Стекло исчезнет лишь следующим летом, в день рождения Дадли — двадцать третьего июня.       Северус знал это наверняка. Он сам увидел эту сцену в мыслях Поттера во время их неудачных уроков окклюменции.       Однако в ноябре девяностого года нечто весьма схожее едва не случилось гораздо раньше срока.       Это была самая обыкновенная, ничем не примечательная суббота. Тётя Петунья в очередной раз отчитывала его за якобы плохо вымытую посуду.       Тарелки, разумеется, сверкали безупречной чистотой, просто миссис Дурсль жизненно необходимо было выплеснуть на кого-нибудь накопившуюся желчь.       Пугающая, идеальная покорность племянника за последние годы довела её паранойю до критической точки, и теперь она отчаянно цеплялась за любой выдуманный повод, чтобы сорваться.       Нависая над мальчиком и вытянув свою длинную шею, она выкрикивала оскорбления с той особой, пронзительной злобой, на которую способны лишь глубоко несчастные люди.       — Неблагодарный мальчишка! — визжала она, брызгая слюной. — Мы тебя кормим, одеваем, даём крышу над головой, а ты...       Северус хранил молчание. В подобные моменты он всегда молчал. Но где-то глубоко внутри, там, где пульсировало уже стабильное, но жёстко зажатое в тиски окклюменции магическое ядро, что-то дрогнуло.       Взбунтовалось. Воспротивилось несправедливости. По коже прокатилась горячая, колючая волна чудовищного напряжения, которое он не смог удержать. И в следующее мгновение хрустальная ваза на подоконнике — безмерная гордость Петуньи, подарок её покойной матери — издала жалобный звон.       Она не разлетелась вдребезги, осыпав пол осколками, нет. Её блестящая поверхность лишь покрылась тонкой, почти изящной паутиной трещин.       На кухне повисла оглушительная тишина.       Петунья перевела взгляд с вазы на мальчика. Её лицо стремительно побледнело, а затем пошло некрасивыми багровыми пятнами. В широко открытых глазах плескался первобытный, неподдельный ужас.       — Ты... — судорожно сглотнув, прошептала она. — Ты точно такой же, как она. Такой же ненормальный.       Северус не проронил ни слова. Да и что, скажите на милость, он мог ответить? Прочесть лекцию о том, что магия ребёнка реагирует на сильные эмоциональные всплески совершенно независимо от воли носителя?       Объяснить, что это была не более чем случайность, не имеющая абсолютно ничего общего с осознанным колдовством? Вместо этого он просто стоял, понурив голову и мастерски изображая до смерти напуганного мальчишку, который понятия не имеет, что на него нашло.       В тот день его заперли в чулане под лестницей на двое суток.       Разумеется, без еды. Воду ему оставили — исключительно по доброте душевной, как ядовито процедил дядя Вернон, — но не дали ни единой крошки хлеба.       Северус провёл эти два дня в кромешной тьме и тишине, скрупулезно восстанавливая контроль над собственной магией. Это было жизненно необходимо.

***

      Конец апреля тысяча девятьсот девяносто первого года выдался на редкость тёплым. Северус методично выполол последнюю грядку, аккуратно собрал садовый инвентарь и вернул его на привычное место в сарае. Руки были перепачканы землёй, под ногти въелась грязь, а спина невыносимо ныла после долгих часов сидения на корточках.       Скинув на заднем крыльце кроссовки и сунув ноги в старые домашние шлепанцы, Снейп проскользнул в дом через чёрный ход. Он старался ступать совершенно бесшумно, держа перепачканные ладони на весу, чтобы не дай Бог не коснуться обоев.       В гостиной работал телевизор: Дадли, не отрываясь от экрана, хрустел чипсами под какой-то мультфильм. Дядя Вернон дремал в кресле, раскинув руки и ноги и поразительно напоминая моржа, выброшенного на берег. Тётя Петунья хлопотала на кухне, остервенело помешивая что-то в кастрюле.       Северус прошёл мимо них — невидимая, никому не нужная, почти бесплотная тень — и поднялся наверх, в ванную.       Тщательно отмывая руки под струёй холодной воды, он вперился взглядом в своё отражение над раковиной. Узкое лицо, торчащие уши и вечно взъерошенная копна чёрных волос, не поддающихся никакой укладке. Мерзкие, высокомерные черты Джеймса проступали в самом овале лица, в форме подбородка и изгибе губ. И эти зелёные глаза — глаза Лили.       Видеть их каждый раз, глядя в зеркало на чужое, столь ненавистное лицо, было для Северуса изощрённой, мучительной пыткой.       «Скоро, — подумал он, подавляя привычный приступ глухой тошноты. — Совсем скоро всё изменится».       До одиннадцатого дня рождения оставалось меньше трёх месяцев. А это значило, что письмо из Хогвартса прибудет где-то в двадцатых числах июля. Может, чуть раньше.       И тогда начнётся всё самое интересное.

***

      В начале мая в школе произошел инцидент, едва не пустивший под откос все его многолетние усилия.       Учительница английского языка — миссис Харрисон, женщина средних лет с вечно усталым лицом и привычкой то и дело поправлять сползающие на нос очки, — задала классу написать короткое сочинение на тему «Мой любимый день».       Северус, как ему казалось, выдал нечто предельно заурядное. Он описал выходной, когда в доме царит абсолютная тишина, никто не заходит в его комнату и можно весь день сидеть в одиночестве, не привлекая к себе внимания. Он даже сделал пару намеренных орфографических ошибок для пущей достоверности и вывел буквы неровным, старательно-детским почерком. Для него, привыкшего к постоянному контролю и выживанию, такой день был верхом мечтаний.       Миссис Харрисон просматривала работы за своим столом, но, дойдя до его тетради, внезапно остановилась и нахмурилась.       — Гарри, — позвала она. — Подойди ко мне, пожалуйста.       Северус поднялся и подошёл к её столу, чувствуя, как по спине пробежал холодок тревоги.       — Почему твой любимый день — это когда тебя никто не замечает? — тихо спросила она, внимательно изучая его лицо. В её взгляде мелькнуло что-то пугающее. Сострадание? Беспокойство?       — Потому что я люблю тишину, миссис Харрисон, — так же тихо и ровно ответил он.       Она покачала головой, мучительно подбирая слова.       — Гарри, если тебе дома... Если тебе нужна помощь, ты можешь мне об этом сказать. Договорились?       Северус всё понял почти мгновенно. Он просчитался. Он написал текст глазами взрослого мизантропа, а она увидела крик о помощи ребёнка, страдающего от глубокой изоляции и хронического стресса.       — У меня всё хорошо, — выдавил он, старательно изображая детское смущение. — Правда. Спасибо.       Разумеется, она не поверила. Он безошибочно прочитал это по её лицу. Но что она могла сделать? Натравить на них социальные службы на основании одной лишь интуиции? Дурсли считались образцовой семьей.       Миссис Харрисон отпустила его обратно за парту, но взгляд её изменился. Стал более цепким и обеспокоенным.       Остаток урока Северус провёл в тревожном ожидании. Если она действительно свяжется с властями, начнутся проверки и ненужные вопросы. И, конечно, внимание. А внимание — это последнее, что ему сейчас было нужно.       К счастью, до реальных последствий дело не дошло. Либо миссис Харрисон решила, что доказательств недостаточно, либо её отговорили коллеги — Северус так и не узнал наверняка. Больше она к этой теме не возвращалась.       Хотя всякий раз, когда она смотрела на него, в её взгляде оставалась та же печальная настороженность.