ТОМ ВТОРОЙ: ПЕПЕЛ СОЛЯНОЙ СТАЛИ Глава 11. Плоть.

***

Три недели. Двадцать один день. Пятьсот четыре часа, если считать точно, но кто их считал? Время в убежище текло иначе — тягуче, как патока, медленно, как разлагающиеся тела на улицах. Калинда перестала отмечать дни на стене на пятые сутки, когда поняла, что это бессмысленно. Солнце больше не вставало — небо затянуло серой пеленой, сквозь которую изредка пробивался болезненный желтоватый свет. Дождь то начинался, то прекращался, но выходить под него никто не рисковал — даже когда капли казались чистыми, воздух всё равно жёг лёгкие. В убежище под зданием суда собралось девятнадцать человек. Девятнадцать выживших из почти сотни, что были в здании в первый день. Остальные умерли. Кто-то от ран, кто-то от жажды (воды в ржавых бочках оказалось меньше, чем думали), кто-то просто не проснулся — сердце не выдержало. Калинда знала всех поимённо. Артём, парень из службы спасения, который открыл ту дверь. Маргарет Томпсон, судья, которая теперь не судила никого, только сидела в углу и перебирала чётки. Майк, пристав, потерявший глаз в давке в первый день. Энн и Стелла, офисные работницы, которые чудом выбрались из бара и добрались до суда с помощью Чарльза. Сам Чарльз, бывший морпех, который взял на себя охрану входа. И другие — их лица сливались в один усталый, испуганный коллективный портрет. И Леви. Леви был везде. Он не командовал, не раздавал приказы — он просто делал то, что нужно, и остальные тянулись за ним. Когда кончилась еда, он нашёл склад с припасами в соседнем здании, рискуя жизнью. Когда сломалась горелка, он починил её из старых запчастей. Когда двое мужчин подрались из-за последней бутылки воды, он разнял их одним взглядом. Калинда смотрела на него и не понимала. Откуда в нём эта сила? Этот холодный, расчётливый адвокат, который ещё месяц назад думал только о выигранных делах и дорогих костюмах, теперь был единственным, кто держал этот маленький мирок от распада. Она сама... она просто существовала. После смерти Себастьяна внутри образовалась пустота. Не боль — боль была в первые дни, когда она просыпалась и тянулась к телефону, чтобы написать ему. Не отчаяние — отчаяние сожрал страх за собственную жизнь. Пустота. Стеклянная, холодная пустота, в которой эхом отдавались чужие голоса.       — Ты как? — спросил Леви, садясь рядом. Это стало ритуалом — каждый вечер он подходил и садился рядом, просто сидел, молчал, смотрел в темноту.       — Нормально.       — Врёшь.       — Знаю. Диалог не менялся уже две недели.       — Чарльз нашёл карту, — сказал Леви. — Старую, ещё советских времён. Там отмечены бункеры за городом. Настоящие, с запасами.       — И что?       — Хочет идти.       — А ты?       — Думаю. Калинда посмотрела на него. В полумраке его профиль казался вырезанным из камня — жёсткие линии, острые скулы, твёрдая линия рта.       — Ты не хочешь идти.       — Не хочу.       — Почему?       — Потому что бункеры — это лотерея. Может, там пусто. Может, там уже кто-то есть. Может, по дороге мы все сдохнем.       — А здесь?       — Здесь мы точно сдохнем, — спокойно ответил Леви. — Вода кончится через неделю. Еда — через две. Воздух снаружи не становится чище. Надо решать. Калинда молчала. Она думала о Себастьяне, о том, как он висел на своей вышке под этим небом. Думала о том, что, возможно, смерть — не худший вариант.       — Я пойду, — сказала она вдруг. Леви повернул голову.       — Куда?       — С Чарльзом. В бункер.       — Зачем?       — Затем, что здесь умирать не хочу. А там — может, получится. Он смотрел на неё долго, изучающе.       — Ты изменилась, — сказал он наконец.       — В каком смысле?       — Когда мы встретились, ты шла умирать. К парню, под дождь, без шансов. А теперь хочешь жить. Калинда усмехнулась.       — Тогда у меня была цель. А теперь... теперь просто интересно, что дальше.       — Любопытство?       — А что, плохая причина? Леви покачал головой.       — Лучшая. Они замолчали. Где-то в углу плакал ребёнок — единственный выживший ребёнок в убежище, девочка лет пяти, потерявшая родителей в первые часы. Её укачивала Энн, напевая что-то тихое, старомодное.       — Знаешь, — вдруг сказал Леви, — я всю жизнь думал, что умру один. В офисе, за столом, от инфаркта. Или в какой-нибудь драке, как в молодости.       — Утешительный прогноз.       — Я реалист.       — Знаю. Он посмотрел на неё.       — А ты? Думала о смерти?       — Думала. Когда Себастьян умер, я хотела лечь рядом и не вставать.       — Почему не легла? Калинда пожала плечами.       — Рука не поднялась. Глупо, да?       — Нормально.       — Что в этом нормального?       — Инстинкт самосохранения. Он сильнее разума. Сильнее горя. Сильнее всего.       — Ты веришь в инстинкты?       — Я верю в то, что вижу. Ты здесь. Ты дышишь. Ты говоришь со мной. Значит, хочешь жить. Калинда смотрела на него и чувствовала, как пустота внутри начинает заполняться чем-то тёплым. Не любовью — нет. Просто... теплом. Человеческим присутствием.       — Леви, — позвала она.       — М?       — Можно я тебя обниму? Просто так. Он замер на секунду. Потом кивнул. Она придвинулась, обхватила его руками, прижалась лицом к его плечу. От него пахло потом, пылью, металлом — запах выживания. Он не обнял в ответ, но и не отстранился. Просто сидел, позволяя ей держаться за него.       — Спасибо, — прошептала она.       — За что?       — За то, что есть. Он не ответил. Но когда она отстранилась, в его стальных глазах мелькнуло что-то, чего она раньше не видела. Что-то похожее на... тепло?