Министерство здравоохранения Магии предупреждает

Драко Малфой сидел в кабинете мадам Помфри и чувствовал, как горит не только его лицо, но и кое-что пониже спины. И ниже тоже. И везде. Особенно в том самом месте, куда ещё никогда в жизни не заглядывало солнце и куда уж точно никогда не проникали посторонние предметы — если не считать того, что случилось в чулане, но об этом он старался не думать, потому что от одних воспоминаний начинало чесаться с новой силой. Больничное крыло в этот час было пустым — только отдалённые лучи закатного солнца пробивались сквозь высокие стрельчатые окна, рисуя на каменном полу длинные золотистые полосы. Пахло травами, сушёной лавандой и чем-то медицинским, стерильным, от чего хотелось чихать. Драко сидел на краю койки, сжимая руками простыню так, что костяшки побелели, и старался не смотреть на своё отражение в блестящей поверхности медного таза, стоящего рядом. Таза, который, как он с ужасом понял, предназначался именно для него. Для его... для той части тела, которую приличные люди вообще не обсуждают. — Мистер Малфой, — строго сказала мадам Помфри, водя палочкой над его головой. Зелёные искры диагностических чар мерцали в воздухе, словно светлячки, и каждый раз, когда очередная вспышка касалась его кожи, Драко вздрагивал. — Вы уверены, что не хотите назвать имя партнёрши? В целях эпидемиологического расследования? — Уверен, — прохрипел он, мечтая провалиться сквозь больничную койку прямо в подземелья Слизерина. Голос прозвучал глухо, будто из глубокого колодца. Мадам Помфри поджала губы, но ничего не сказала. Она была женщиной опытной и повидавшей за тридцать лет работы в Хогвартсе такое, что заставило бы побледнеть и самого тёмного мага. Двое семикурсников, подхвативших магическую заразу после ночи в чулане, — это было даже не в первой десятке её профессиональных кошмаров. Но то, что одним из них оказался Драко Малфой, чистокровный аристократ, который обычно смотрел на всех свысока — это было приятным бонусом. — Что ж, — она выпрямилась, стряхивая искры с палочки, и взяла со стола пергамент, исписанный убористым почерком. Диагноз занял три строки. — Диагноз ясен. У вас обширное поражение несколькими видами магических паразитов. — Она зачитала вслух, и каждое слово падало на Драко, как капли раскалённого свинца. — Вши анальные, вши лобковые, а также Pediculosis pubis маггловского происхождения, занесённые, видимо, с пола. Плюс лёгкая форма грибковой инфекции, предположительно от сырости. Поздравляю, мистер Малфой. Вам повезло, что вы не подхватили драконью оспу, пока валялись в пыли. Драко застонал и откинулся назад, уставившись в белый потолок. Семь лет чистой крови. Семь лет высокомерия. Семь лет, в течение которых отец вдалбливал ему, что контакт с магглорождёнными — это падение, деградация, скверна. И всё разрушила одна ночь с Грейнджер. Одна ночь, которая началась с привычной перепалки и закончилась тем, что он целовал её плечи, пока она тихо смеялась в темноте. Скверна. Отец даже не представлял, насколько буквально это слово может воплотиться. Он закрыл глаза, и перед внутренним взором тут же всплыли картины той ночи. Её пальцы в его волосах. Её голос, шепчущий его имя. То, как она смотрела на него снизу вверх, когда он... когда они... Драко заставил себя остановиться, потому что воспоминания вызывали совершенно неуместную сейчас реакцию, а чесалось всё и без того невыносимо. — Лечение, — голос мадам Помфри вернул его в реальность. — Будет неприятно. — Я готов, — выдохнул Драко, хотя готов не был совершенно. Лекарство оказалось хуже болезни. Мадам Помфри начала с зелья, которое следовало выпить. Оно было густым, синего цвета и напоминало по консистенции расплавленный сахар. На вкус — смесь полыни, горечавки и чего-то кислого, от чего свело челюсть. Драко пил его мелкими глотками, чувствуя, как по пищеводу разливается холод, а потом резкий жар. Кожа покрылась мурашками. — Это для внутренней очистки, — пояснила целительница, принимая пустой стакан. — А теперь наружная. Она достала банку с тёмно-зелёной мазью. От банки исходил запах — резкий, химический, с нотками дыма и серы. Драко невольно отодвинулся. — Ложись на живот, — приказала Помфри тоном, не терпящим возражений. — И сними штаны. Полностью. — Я... может, я сам? — его голос сорвался на фальцет. — Мистер Малфой, я принимала роды у трёх поколений Уизли, обрабатывала ожоги после драконов и вытаскивала кактусы из самых неожиданных мест. Ваши прелести меня не смутят. Ложись. Драко лёг, чувствуя, как горит лицо. Он уткнулся носом в подушку, пахнущую крахмалом и лавандой, и зажмурился, когда холодная мазь коснулась кожи. Но это было только начало. — Этого недостаточно, — услышал он голос Помфри, и сердце его ушло в пятки. — Вам нужно глубокое проникновение препарата. В прямом смысле. — Что? — Драко попытался вскочить, но тяжёлая рука целительницы прижала его обратно к койке. Откуда в этой пожилой женщине столько силы, он не понимал, но сопротивляться было бесполезно. — Лежите смирно, мистер Малфой. Или хотите, чтобы эти твари расплодились у вас в кишечнике? Потому что они именно туда и стремятся. Драко замер. В голове пронеслась паническая мысль о том, что вши могут быть где угодно — внутри, снаружи, везде. Он снова уткнулся в подушку и зажмурился, готовясь к худшему. Худшее наступило. Он почувствовал, как холодная мазь коснулась самого сокровенного места. А потом — палец. Палец мадам Помфри, который начал втирать эту жгучую гадость туда, куда по замыслу природы вообще ничего втирать не должны. — Расслабьтесь, — приказала она. — Чем сильнее вы сжимаетесь, тем больше жжёт. — Я НЕ МОГУ РАССЛАБИТЬСЯ, КОГДА В МЕНЯ ВСОВЫВАЮТ ПАЛЕЦ! — заорал Драко в подушку. — Могли же вчера, когда развлекались с мисс Грейнджер, — философски заметила Помфри, продолжая своё чёрное дело. — Или у неё был не палец? Драко взвыл. От унижения, от жжения, от того, что эта женщина смеет шутить в такой момент. А жжение было адским. Сначала просто неприятно, потом горячо, потом невыносимо жгуче, будто ему втирали в нежнейшие ткани расплавленный металл. Драко вцепился в подушку так, что она затрещала по швам. По щекам потекли слёзы — он даже не пытался их сдерживать. Всё равно никто не видит, а если и видит — плевать. Ему больно, унизительно, страшно. — Ну вот, — голос Помфри звучал удовлетворённо. — Глубокое проникновение обеспечено. Теперь потерпите минут пятнадцать, пока мазь впитается. И не вздумайте ходить в туалет раньше времени — всё выйдет наружу, и процедуру придётся повторить. — Я... я не... — Драко всхлипывал, уткнувшись в мокрую от слёз подушку. — Плачьте, плачьте, — разрешила Помфри неожиданно мягко. — Это нормально. Многие мужчины плачут, когда им в первый раз вводят это лекарство. Я даже помню, как сам директор Дамблдор... Она замолчала, но Драко уловил в её голосе нотки ностальгии и ужаснулся ещё сильнее. Дамблдор? Неужели и великий Дамблдор проходил через это? Мысль была одновременно пугающей и странно утешительной. — Я оставлю вас на двадцать минут, — сказала Помфри. — Полежите спокойно. Потом приму ванну. Она вышла, и Драко остался один. Боль потихоньку отступала, сменяясь глухим пульсирующим жаром. Он лежал, уткнувшись лицом в подушку, и думал. О Грейнджер. О том, как она смеялась той ночью — не насмешливо, как обычно, а удивлённо, почти счастливо. О том, как её пальцы гладили его грудь, пока они лежали в темноте, слушая, как за стеной ухает сова. О том, что в какой-то момент, между вторым и третьим разом, она поцеловала его в плечо совсем не так, как целуют случайного любовника. Нежно. Почти интимно. Драко никогда не думал, что Гермиона Грейнджер может быть такой. За семь лет он видел её только нацеленной на победу, с учебником в руках, с огнём в глазах и готовностью разорвать любого, кто встанет у неё на пути. Он не знал, что она может так пахнуть — не книгами и чернилами, а чем-то тёплым, женским, сводящим с ума. Что у неё есть веснушки на плечах, которые хочется перецеловать одну за другой. Что она стонет по-особенному, когда он делает глубоко и медленно. И что после всего этого она окажется заразной. Во всех смыслах. Драко усмехнулся в подушку, и усмешка вышла горькой. Вот она, ирония судьбы. Чистокровный принц, мечтавший о несгибаемой чистоте крови, получил в награду букет маггловских болезней, да ещё и в компании с той, кого презирал семь лет. Или не презирал? Он уже сам не понимал. В последнее время он вообще перестал что-либо понимать. Всё началось на седьмом курсе. После войны, после всего, после того как его отец оказался в Азкабане, а мать запиралась в своей спальне и плакала по ночам. Драко вернулся в Хогвартс доучиваться, потому что больше идти было некуда. И каждый день видел её — Грейнджер, которая сдала ЖАБА на «Превосходно» по всем предметам, которая стала старостой, которая, казалось, вообще не замечала его существования. А он замечал. Слишком хорошо. Как она поправляет выбившуюся прядь, склонившись над книгой. Как закусывает губу, когда злится. Как ходит — быстро, целеустремлённо, и юбка её мантии колышется в такт шагам. Драко ловил себя на том, что ищет её взглядом в Большом зале, прислушивается к её голосу в коридорах, запоминает, во что она одета сегодня. Это бесило. Это было неправильно. Она — грязнокровка. Она — подружка Поттера и Уизли. Она — всё, что он презирал. И вместе с тем — единственное, на что ему хотелось смотреть. Та ночь в чулане... она не была случайностью. Она была неизбежностью. Слишком долго они шли друг к другу по этому коридору, слишком долго воздух между ними искрил от напряжения. Когда он поцеловал её, это было не решение — это был взрыв. И теперь, лёжа с мазью в заднице в больничном крыле, Драко понимал, что не жалеет. Даже об этом. Даже о зуде, о жжении, о позоре. Потому что он наконец узнал, какая она на вкус.

***

Через двадцать минут вернулась мадам Помфри. Она окинула взглядом распластанного Драко, мокрую подушку и удовлетворённо кивнула. — Хорошо. Теперь ванна. — Ванна? — Драко с надеждой приподнял голову. Может, это будет нормальная ванна? С горячей водой, пеной и возможностью смыть с себя этот ужас? — Сидячая ванна, — уточнила Помфри и указала на тот самый медный таз, который всё это время стоял в углу и зловеще поблёскивал. — Вот в этом. Драко уставился на таз. Таз был большим, да. В него поместился бы ребёнок. Или небольшая собака. Но не взрослый семнадцатилетний парень. — Я... в это? — его голос сорвался на писк. — А вы думали, я буду ставить вас в ванну для леди? — хмыкнула Помфри. — У нас, знаете ли, не курорт. Это специальный лечебный таз. В него наливается голубой раствор, вы садитесь и сидите сорок минут. Утром и вечером. — Сорок минут? Два раза в день? — Две недели. Если хотите выздороветь. — Она уже колдовала над тазом, наполняя его водой и добавляя какие-то пузырьки. Жидкость приобрела ярко-синий цвет, от которого у Драко зарябило в глазах. — Раздевайтесь до пояса и садитесь. — До пояса? — переспросил он, цепляясь за последнюю надежду, что "до пояса" означает не то, что он думает. — Мистер Малфой, не испытывайте моё терпение. Снимайте штаны и садитесь в таз. Ваша задница должна быть полностью погружена в раствор. И ягодицы, и всё остальное. Иначе лечение не работает. Драко понял, что спорить бесполезно. Он медленно, с достоинством, которого, впрочем, в данной ситуации быть не могло, стянул с себя штаны вместе с нижним бельём. Простыню, которой прикрывался, пришлось отбросить — она мешала. И вот он стоял посреди больничного крыла, голый от пояса и ниже, с красными от слёз глазами и чувством, что хуже уже быть не может. Могло. Оказалось, могло. Потому что садиться в таз нужно было осторожно. Очень осторожно. Мазь, которую втёрла в него Помфри, ещё не до конца впиталась, и прикосновение к любой поверхности вызывало жжение. А тут нужно было погрузить всё это в воду. В голубую, пахнущую серой и мятой одновременно воду. Драко медленно, опираясь руками на край таза, начал опускаться. Когда его ягодицы коснулись воды, он зашипел, как ошпаренный кот. Вода была тёплой, почти горячей, и на фоне жгучей мази это ощущалось как пытка. — Садитесь полностью! — скомандовала Помфри. — Нечего там зависать! Драко зажмурился и плюхнулся в таз. Вода плеснула через край, заливая пол. Сам он заорал так, что, наверное, разбудил Пивза в другом конце замка. Ощущение было такое, будто его задницу окунули в кипяток, хотя вода была вполне терпимой. Просто мазь... мазь реагировала на воду, активизируясь, и теперь жгло не только снаружи, но и внутри, глубоко-глубоко, там, где побывал палец мадам Помфри. — Терпите, — безжалостно сказала целительница. — Это выводит токсины. Через пять минут привыкнете. Она ушла, оставив Драко сидеть в тазу, голого, униженного, с текущими по щекам слезами и мыслями о том, как же он ненавидит Гермиону Грейнджер. Ненавидит за то, что она такая. За то, что из-за неё он здесь. За то, что она не предупредила его о возможных последствиях. Хотя, справедливости ради, он тоже не предупреждал. Да и откуда им было знать? В учебниках по магической гигиене ничего не пишут о том, что бывает, если трахаться в пыльном чулане. Он сидел в тазу, смотрел на свои бледные ноги, торчащие из голубой воды, и проклинал всё на свете. Проклинал тот вечер, когда согласился на дежурство. Проклинал тот коридор, по которому они шли. Проклинал ту дверь, которая оказалась незапертой. Проклинал Грейнджер за то, что она так вкусно пахла и так сладко стонала. — Чтоб ты провалилась, Грейнджер, — прошептал он в пустоту. — Чтоб у тебя лишай был на всю морду. Он не знал, что его пожелание уже сбывается в этот самый момент в другом конце замка.

***

Прошло около получаса. Драко почти привык к ощущению сидения в тазу. Почти перестал замечать жжение. Почти успокоился и даже начал дремать, когда дверь распахнулась так резко, что он подскочил, расплескав половину раствора на пол. В палату влетела Гермиона. Она выглядела ещё хуже, чем он себя чувствовал. Волосы, обычно аккуратно уложенные, торчали в разные стороны, как после урагана. Лицо было красным, пятнистым, и на щеках, на лбу, на подбородке виднелись странные зеленоватые образования, похожие на мелкие бородавки, только пульсирующие. Глаза горели таким яростным огнём, что Драко на мгновение испугался, что она испепелит его на месте без палочки. И в этот момент он понял две вещи. Первая: его проклятие сбылось. У Грейнджер действительно был лишай на всю морду. И не только на морду, судя по тому, как она нервно почёсывала руки. Вторая: он сидит в тазу. Голый. С голой задницей в голубой воде. И она это видит. — МАЛФОЙ! — заорала Гермиона, размахивая каким-то журналом. Бумага хлопала наотмашь, как крылья подстреленной совы. — Ты!.. Ты!.. Она запнулась, не в силах подобрать слова, и Драко с удивлением понял, что никогда не видел её настолько взбешённой. Даже когда они дрались в пятом классе, даже когда она ударила его в лицо, даже когда он назвал её грязнокровкой в последний раз — тогда в её глазах была обида, боль, злость. Сейчас была только ярость. Чистая, всепоглощающая. — Грейнджер, — начал он, поднимая руку в примирительном жесте, но она не дала ему договорить. — У меня «ползучий лишай»! — Она ткнула журналом ему в лицо, и Драко увидел заголовок: «Магические дерматологические заболевания и их лечение». — И какая-то «ведьмина бородавка» во рту! ВО РТУ, МАЛФОЙ! Она разинула рот, демонстрируя ему язык, на котором и вправду красовалось несколько зеленоватых пупырышек. Драко брезгливо поморщился, но промолчал, понимая, что любое слово сейчас может стать последним в его жизни. — Мне нужно полоскать рот настойкой чемерицы! — продолжала орать Гермиона. — Три раза в день! Две недели! Ты представляешь, как это мерзко? Это же чистая горечь! У меня слизистая слезёт! Она швырнула журнал на койку и схватилась за голову. — И лишай! Магический лишай! Он чешется так, что я ночь не спала! Я думала, это аллергия на новые чернила! А это!.. Это!.. Она ткнула пальцем в Драко с такой силой, будто хотела проткнуть его насквозь. — Ты мне за это заплатишь! Я тебя уничтожу! Я твою фамилию впишу в историю Хогвартса как главного разносчика заразы! Я скажу МакГонагалл! Я скажу Снейпу! Я скажу всем! — Грейнджер, — попытался вставить Драко, но она не слушала. — Ты идиот! Кретин! Безмозглый... хорёк! — Она задыхалась от ярости. — Мы могли пойти в Выручай-комнату! Там чисто! Там есть диван! Но нет, тебе обязательно нужно было в чулан, прямо на пол, где до этого столетиями складировали грязные мётлы! — Грейнджер, — повторил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Может, не будем выносить сор из избы? Я тоже... не в лучшей форме. — В каком смысле? — нахмурилась она, всё ещё тяжело дыша. Пятна на её лице горели багровым, зеленоватые бородавки пульсировали в такт сердцебиению. Драко замялся. Он не знал, как сказать об этом. Сказать Грейнджер, что у него вши. Вши, которые он подцепил от неё. От пола. От всего сразу. Что он сидит здесь, в тазу с голубым раствором, намазанный зелёной мазью изнутри, и чувствует себя последним ничтожеством. Помощь пришла неожиданно. Мадам Помфри, которая, оказывается, всё это время тихо стояла в углу и перебирала склянки с зельями, сочла момент подходящим для вмешательства. Она услужливо отодвинула ширму, открывая вид на Драко во всей его красе. Гермиона замерла. Картина, представшая перед ней, стоила того, чтобы её запомнить на всю жизнь. Драко Малфой, чистокровный аристократ, гордость Слизерина, сидел в тазу. В большом медном тазу, наполненном ярко-синей жидкостью, из которой торчали его бледные ноги и часть бледного же торса. Выражение его лица было таким, будто он ждал не выздоровления, а собственной казни. На щеках всё ещё виднелись разводы от слёз. — У нас тут двойной букет, — жизнерадостно сообщила мадам Помфри. — Мальчики — вши, девочки — лишай и ведьмина бородавка. Идеальная пара. Вы друг друга стоите. Гермиона закрыла лицо руками. Драко закрыл глаза. — Мадам Помфри, — прошептала Гермиона сквозь пальцы. — А он... он почему в тазу? — А вы не догадываетесь? — хмыкнула целительница. — У мистера Малфоя поражение по всем фронтам. И снаружи, и внутри. Пришлось применять глубокое введение препарата. И сидячие ванны для закрепления эффекта. — Глубокое... введение? — голос Гермионы дрогнул. — Пальцем, — пояснила Помфри с улыбкой. — Туда. Всё в соответствии с инструкцией. Мистер Малфой проявил удивительную стойкость. Немного плакал, но кто бы не заплакал, когда тебе в задний проход втирают жгучую мазь? Гермиона опустила руки и посмотрела на Драко. В её взгляде появилось что-то новое — не только злость, но и... сочувствие? Понимание? — Драко... — тихо сказала она. — Не смей, — прохрипел он, не открывая глаз. — Не смей меня жалеть. — Я не жалею. Я просто... — она замялась. — Мне тоже несладко. — Тебе в рот чемерицу заливают, а мне в задницу палец засовывают. Кому хуже, ещё вопрос. Гермиона фыркнула — не то от смеха, не то от отчаяния. В этот момент в коридоре послышались шаги. Они были медленные, размеренные, с тяжёлым эхом, которое разносят только подошвы старых профессорских ботинок по каменным плитам. Драко узнал эту походку. Он слышал её тысячи раз, замирая от страха в коридорах подземелий. Шаги остановились прямо у двери. Дверь открылась. В проёме стоял Северус Снейп. Чёрная мантия колыхалась от сквозняка, лицо было непроницаемо, как всегда, но в глазах — в глазах горело что-то. Какое-то предвкушение. Какое-то злорадство, которое он даже не пытался скрыть. — Мадам Помфри, — произнёс он своим обычным низким голосом, от которого у Драко всегда мурашки бежали по спине. — Мне доложили, что мистер Малфой подхватил нечто экзотическое. Я пришёл, чтобы лично выразить ему своё... Он вошёл внутрь, и его взгляд медленно, с наслаждением обвёл помещение. Увидел Гермиону с зелёными пятнами на лице. Увидел Драко в тазу. Увидел довольную Помфри, которая даже не делала вид, что занимается чем-то другим. Снейп замер на секунду, переваривая увиденное. И тогда случилось то, чего никто из присутствующих никогда не видел. Северус Снейп улыбнулся. Это была не вежливая гримаса, не насмешливое кривление губ, которое он иногда позволял себе на уроках. Это была настоящая, широкая, искренняя улыбка, которая осветила его лицо, разгладила морщины и сделала его почти... молодым. Почти счастливым. — ...своё глубочайшее удовлетворение, — закончил Снейп. Он перевёл взгляд с Драко на Гермиону и обратно, и в этом взгляде читалось такое наслаждение моментом, что Драко захотелось провалиться сквозь таз, сквозь пол, сквозь все подземелья Хогвартса прямо в маггловский Лондон, лишь бы не видеть этого. — Минус пятьдесят баллов Гриффиндору, — продолжил Снейп, и голос его звучал почти ласково. — За идиотизм. Гермиона дёрнулась, как от пощёчины. — И минус пятьдесят Слизерину. За то, что мой факультет произвёл на свет такого кретина, который не способен отличить пыльный чулан от «Норы» Уизли. Он сделал паузу, давая словам улечься в сознании присутствующих. Потом добавил: — И ещё минус пятьдесят каждому. За то, что заставили меня улыбаться. Я не улыбался семь лет. Это стоило сотни баллов. Снейп развернулся на каблуках и вышел, унося в коридор лёгкое облачко довольства и запах чёрной мантии, пропитанной зельями. Дверь закрылась с тихим щелчком. В палате повисла тишина. Гермиона смотрела на Драко. Драко смотрел в голубую воду. Мадам Помфри делала вид, что очень занята раскладыванием склянок на дальнем столе, но плечи её мелко тряслись. — Он улыбнулся, — прошептала Гермиона. — Снейп улыбнулся. — Я видел, — глухо отозвался Драко. — Теперь можно умирать спокойно. — Мы войдём в историю. — Как главные идиоты Хогвартса. — Как люди, которые заставили Снейпа улыбнуться. — Это одно и то же. Они помолчали. Потом Гермиона подошла ближе и села на соседнюю койку, лицом к Драко. Тот по-прежнему сидел в тазу, и вид у него был такой жалкий, что она не выдержала — фыркнула. — Не смей смеяться, — предупредил он беззлобно. — Я не смеюсь, — соврала она, хотя уголки губ предательски дрожали. — Я просто... пытаюсь осознать, что мы теперь легенды. — Легенды с вшами и лишаём. — Звучит как название рок-группы. — «Малфой и Грейнджер: Вши и Лишай». Первый тур — по больничным крыльям Британии. Она засмеялась — истерически, не сдерживаясь. Драко смотрел на неё, и в уголках его гот тоже начала появляться улыбка. Потом он тоже засмеялся — сначала тихо, потом громче, откидывая голову назад и расплёскивая воду из таза. Они смеялись долго, пока не заболели животы. Мадам Помфри смотрела на них и качала головой, но в глазах её светилось что-то тёплое. Молодёжь. Что с них взять. — Знаешь, — сказала Гермиона, отсмеявшись. — Я не жалею. Драко поднял голову, удивлённо глядя на неё. — О чём? — О той ночи. Даже сейчас. Даже с этим. — Она коснулась своего лица, где пульсировали зеленоватые бородавки. — Даже зная, что ты сидишь в тазу. Я не жалею. Драко смотрел на неё долго, изучающе, будто видел впервые. Потом медленно кивнул. — Я тоже. — Даже со вшами? — Грейнджер, — он поморщился. — Не напоминай. — А ты не напоминай мне про лишай. — И про то, как тебе в рот чемерицу льют. — А ты не напоминай, как тебе в задницу палец засовывали. — Договорились. Они снова замолчали, и в этом молчании было что-то новое. Не вражда, не напряжение, не привычная игра в кошки-мышки. Что-то другое. Почти нежность. — Драко, — тихо сказала Гермиона. — А больно было? Когда... ну... — Когда Помфри в меня влезла? — он поморщился. — А ты как думаешь? Это же палец. Старой женщины. С мазью, которая жжёт, как адское пламя. И она ещё шутила про то, что я вчера мог расслабляться лучше. Гермиона прыснула. — Она правда так сказала? — Сказала. Спросила, чем мы там занимались, что я такой зажатый. — И что ты ответил? — Что она старая извращенка. — Ого. И она? — Посоветовала расслабиться, иначе будет хуже. И добавила, что Дамблдор тоже плакал. Гермиона закрыла лицо руками, но плечи её тряслись от смеха. — Дамблдор? Она сказала про Дамблдора? — Представь моё лицо в этот момент. — Я представляю. Ужас. — Ужас — это мягко сказано. Я теперь никогда не смогу смотреть на портрет Дамблдора без мысли о том, что ему тоже... это... вводили. Они снова захохотали. Мадам Помфри, наблюдавшая за ними из-за шкафа, покачала головой и улыбнулась. Хорошие дети. Жалко только, что такие идиоты.

***

Следующие две недели стали для обоих испытанием, которое они не забудут никогда. Хогвартс, как и предсказывал Драко, узнал всё уже на следующее утро. Мадам Помфри, конечно, ничего не рассказывала — она была профессионалом. Но медсестры в магическом мире имеют привычку заказывать ингредиенты для зелий у поставщиков, а поставщики — обсуждать заказы с коллегами, а коллеги — упоминать об этом в разговорах с преподавателями, а преподаватели... В общем, к завтраку в Большом зале не знал о происшествии только Пивз, и то потому, что его никто не спрашивал. Гермиона вошла в зал под аккомпанемент тишины, которая опустилась на Гриффиндорский стол, как тяжёлое одеяло. Рон поперхнулся тыквенным соком. Джинни замерла с вилкой на полпути ко рту. Гарри медленно повернул голову, и в его глазах читалось такое сложное выражение — смесь сочувствия, удивления и лёгкого ужаса, — что Гермиона поняла: легенда о "чуланном инциденте" уже обросла подробностями. — Гермиона, — начал Гарри, но она подняла руку. — Не сейчас. — Но... — Гарри. Я сказала — не сейчас. Она села на своё обычное место, наложила себе овсянки и принялась есть с таким видом, будто ничего не случилось. Если не считать зелёных пятен на лице и лёгкого запаха чемерицы, который исходил от неё, когда она открывала рот, всё было вполне обычно. За слизеринским столом происходило нечто похожее. Драко появился с опозданием, когда завтрак уже шёл полным ходом. Он шёл медленно, осторожно, слегка переваливаясь, как утка, и каждое движение давалось ему с трудом. Мазь, которую нужно было наносить дважды в день (и каждый раз глубоко, с помощью специального аппликатора, который мадам Помфри вручила ему с ехидной улыбкой), жгла немилосердно, а сидячие ванны хоть и облегчали зуд, но оставляли кожу чувствительной до невозможности. — Малфой, — прошипел Блейз Забини, когда Драко наконец добрался до места и осторожно, очень осторожно опустился на скамью. — Ты чего такой... дерганый? — Отвали, Забини, — буркнул Драко, хватая чашку с чаем. — Я слышал, у тебя проблемы с... — Блейз сделал многозначительную паузу. — Гигиеной. — Ещё одно слово, и я прокляну тебя так, что у тебя вырастет второй нос. — Угрозы, угрозы. — Блейз усмехнулся, но отстал. Пока что. Самое странное началось после завтрака. Драко шёл в подземелья, стараясь не делать резких движений, когда его догнала Гермиона. Она появилась из-за угла так внезапно, что он едва не вскрикнул. — Малфой, стой. Он замер, с опаской глядя на неё. Мало ли — вдруг она решила отомстить за лишай каким-нибудь особо изощрённым проклятием? — Грейнджер? Она сунула ему в руки небольшой свёрток. — Это мазь. Мадам Помфри сказала, что твоя слишком жжёт. Это другая, на травах. Мягче. Я попросила её приготовить для тебя. Драко уставился на свёрток, потом на неё. — Ты... попросила для меня? — Ну да. — Гермиона пожала плечами, но щёки её порозовели даже сквозь лишай. — Мы же... вместе. В смысле, в одной лодке. И вообще, мне не нравится видеть, как ты мучаешься. Он молчал, переваривая информацию. — И ещё, — она достала из кармана маленький флакон. — Это укрепляющее зелье. Ты потерял много сил, мазь вытягивает энергию. Пей по глотку утром и вечером. — Грейнджер... — начал он, но она уже убегала, бросив на прощание: — Увидимся на зельеварении! И не опаздывай! Драко остался стоять посреди коридора, глядя на свёрток в руках. На зельеварении они сидели за соседними столами, и весь урок он ловил на себе её быстрые взгляды. Она проверяла, как он себя чувствует. Она волновалась. Это было странно. Это было ново. Это было... приятно.

***

Через неделю лишай начал сходить. Гермиона сидела в библиотеке, готовясь к ЖАБА, когда рядом со стулом приземлился бумажный самолётик. Она развернула записку. «Сегодня ночью. Астрономическая башня. Полночь. Надеюсь, ты уже не заразна. P.S. Я всё ещё сижу в тазу, но по ночам мне разрешают гулять. Д.М.» Гермиона фыркнула и спрятала записку в карман. В полночь она пришла. Драко ждал её на башне, закутавшись в мантию. Ночь была холодной, звёздной, ветер трепал волосы. — Ты выздоровел? — спросила она вместо приветствия. — Почти. — Он поморщился. — Ещё немного чешется, но Помфри сказала, что к концу недели всё пройдёт. Ванны отменили со вчерашнего дня. Я наконец-то могу спать на животе. — Представляю, как ты скучал по нормальному сну. — Ты даже не представляешь. Две недели на боку — это пытка. Я теперь знаю, каково это — быть омаром. Она улыбнулась и подошла ближе, встала рядом, глядя на звёзды. — А ты? Лишай прошёл? — Почти. Осталось пара пятен. И бородавки во рту исчезли. Чемерица — это ужасно, но работает. — Значит, мы снова люди. — Мы всегда были людьми, Драко. Просто немного... заразными. Он усмехнулся и взял её за руку. — Зачем ты позвал меня? Он молчал долго, собираясь с мыслями. — Я думал эти две недели. О нас. О том, что случилось. О том, что будет дальше. Когда сидишь в тазу по сорок минут два раза в день, думается очень хорошо. Особенно если этот таз стоит в углу больничного крыла и мимо тебя проходят первокурсники с насморком. — Тебя видели первокурсники? — Мадам Помфри считает, что унижение — часть лечения. Что оно укрепляет иммунитет. Поэтому она не закрывала ширму. Гермиона засмеялась. — Бедный ты. И что ты думал, сидя в тазу на виду у всех? — Думал о тебе. О том, как ты принесла мне мазь. О том, как ты смотрела на меня, когда я сидел в этом дурацком тазу. О том, что ты не засмеялась. Ну, почти не засмеялась. — Я смеялась. — Но не зло. Это важно. Она повернулась к нему, глядя в глаза. — Драко, что ты хочешь сказать? Он глубоко вздохнул. — Я хочу сказать, что, наверное, люблю тебя. Идиотски, глупо, вопреки всему. Что семь лет ненависти оказались просто маской, потому что я боялся признаться себе, что ты мне нравишься. Что та ночь была лучшей в моей жизни, несмотря на то, чем она закончилась. Что я готов сидеть в тазу ещё месяц, если ты будешь приносить мне мазь и улыбаться вот так, как сейчас. Гермиона молчала. Ветер трепал её волосы, звёзды мерцали над ними, и внизу, в замке, тихо ухала сова. — Дурак, — сказала она наконец. — Знаю. — Идиот. — И это знаю. — Хорёк безмозглый. — Согласен. — Я тоже тебя люблю. Он замер, не веря своим ушам. — Что? — Я сказала — я тоже тебя люблю. Семь лет бесила твоя самодовольная рожа, а оказалось, что без неё мне жизни нет. И знаешь что? Мне плевать на вши, на лишай, на тазик и на то, что Снейп улыбнулся впервые за семь лет. Ты есть, и этого достаточно. Он смотрел на неё долго, изучающе, будто пытался найти подвох. Потом медленно, очень медленно, наклонился и поцеловал её. Поцелуй был лёгким, почти невесомым. Проба. Вопрос. Она ответила. Через минуту они оторвались друг от друга, тяжело дыша. — Знаешь, — выдохнул Драко. — В следующий раз, когда мы решим заняться этим, я куплю целый ящик дезинфицирующих зелий. И обработаю всё вокруг заклинанием Стерилиус Максима. — И постелим чистое бельё, — добавила Гермиона. — И примем душ до и после. — И проверим друг друга на предмет... всего. — И не будем делать это в чуланах. — Никогда. Только в проверенных местах. — И никаких пыльных полов. — Только кровати. С чистыми простынями. — И с возможностью принять ванну после. — Нормальную ванну, — уточнил Драко. — А не тазик. — Обещаешь? — Обещаю. Они стояли на башне, глядя на звёзды, и впервые за долгое время оба чувствовали, что будущее не так уж страшно. Даже если в этом будущем им придётся иногда вспоминать о том, как они сидели в тазах с голубым раствором и как мадам Помфри втирала мазь в самые интимные места. — Драко, — сказала Гермиона вдруг. — М? — А что ты чувствовал, когда она... ну... втирала? — Грейнджер! — Просто интересно. — Тебе правда интересно, что я чувствовал, когда мне в задницу засовывали палец пожилой женщины? — Ну... да. — Унижение. Боль. Жжение. Желание провалиться сквозь землю. И ещё мысль, что я тебя убью, когда вылечусь. — А теперь? — Теперь? — он посмотрел на неё. — Теперь я думаю, что это того стоило. Потому что иначе я бы так и не решился тебе сказать. Она улыбнулась и поцеловала его снова. Где-то внизу, в больничном крыле, мадам Помфри перебирала склянки и думала о том, что молодёжь всё-таки удивительная. Готова терпеть любые унижения, лишь бы быть вместе. И, улыбнувшись своим мыслям, она поставила на полку очередной пузырёк с мазью — на всякий случай. Мало ли что.