Глава 1. Точка отсчёта.

Библиотека Хогвартса в час перед закрытием пахнет старым пергаментом, воском и тишиной. Гермиона любила этот запах. Он въелся в память за шесть лет — терпкий, сухой, чуть сладковатый, будто сама история дышала в лицо. Здесь, среди стеллажей, уходящих в темноту под самые своды, мир был упорядочен. Каждая книга знала свое место. Каждая полка была подписана. Каждый ответ можно было найти, если достаточно долго искать. Она сидела за самым дальним столом, у окна, выходящего на Запретный лес. За стеклом было черно — только далекие огоньки Хогсмида мерцали где-то внизу, размытые расстоянием, да луна подсвечивала верхушки сосен, делая их похожими на острия копий. На столе перед ней громоздилась стопка книг: «Продвинутое зельеварение», «Теория трансфигурации», три тома «Практических руководств по чарам», которые она взяла на всякий случай, и «История магии в источниках и документах» — эту она открывала сегодня раза три, но так и не прочла ни страницы. Мысли не собирались в строки. Рон. Она поймала себя на том, что водит пальцем по одной и той же строчке уже минут пять, и убрала руку. Свеча в медном подсвечнике оплывала с одной стороны, воск стекал по металлу и застывал причудливыми наростами. Гермиона смотрела на них, не видя. Рон и Лаванда. Лаванда и Рон. Она знала, что это глупо. Что они даже не были вместе по-настоящему. Что все эти годы она просто надеялась, а надежда — не обещание. Но внутри, под ребрами, сидело что-то тяжелое и холодное, и оно не проходило. — Мисс Грейнджер. Голос мадам Пинс прозвучал из темноты так внезапно, что Гермиона вздрогнула. Библиотекарша стояла в двух шагах — как всегда, бесшумная, как призрак, с лицом, выражающим глубокое неодобрение всему живому. — Закрываемся, — сказала она. — Немедленно. Гермиона вздохнула, закрыла книгу и начала собирать вещи. Пергаменты скользили в сумку с тихим шорохом, чернильница звякнула о корешок — она всегда носила с собой запасную, на случай, если основная разобьется. В зале было почти пусто. Только в самом дальнем углу, за стеллажом с запретными книгами, теплился еще один огонек свечи. Гермиона не видела, кто там сидит, — только светлую макушку, склоненную над фолиантом, да бледные руки, лежащие на раскрытых страницах. Белесая голова мелькнула на миг и пропала — Гермиона не задержалась взглядом. Сумка тяжело хлопнула по бедру, когда она закинула ее на плечо. Гермиона быстро пошла к выходу, и ее шаги гулко отдавались в пустоте — цок-цок-цок, будто кто-то отсчитывал секунды. Мадам Пинс проводила ее взглядом из-за своей кафедры. Свечи в зале одна за другой начинали гаснуть. Гермиона вышла в коридор, и дверь за ней закрылась с мягким, почти неслышным щелчком. --- Коридоры Хогвартса ночью — это другой мир. Днем они гудят голосами, эхом шагов, смехом, ссорами, шорохом мантий. Ночью звуки умирают, и остается только то, что всегда здесь было: дыхание камня, скрип вековых балок, далекое завывание ветра в башнях. Факелы на стенах горят ровнее, чем днем, будто ночью им не нужно никому ничего доказывать. Тени от них длинные, спокойные, они ложатся на пол полосами, идти по ним — как перешагивать через реки. Гермиона любила это время. Когда никто не смотрит, не ждет, не требует. Можно идти медленно, слушать свои шаги, смотреть на тени и думать. Она думала о Роне. О том, как он сидел сегодня за завтраком, обнимая Лаванду за плечи. О том, как смеялся над ее шутками — громко, будто специально, чтобы все слышали. О том, как перестал замечать Гермиону вообще, будто ее никогда не существовало. Она заставила себя думать о другом. О завтрашнем занятии по чарам. О том, что надо написать письмо родителям. О Гарри, который снова следит за Малфоем и с каждым днем становится все более одержимым. Она свернула к лестнице, ведущей в башню Гриффиндора, и остановилась. В нише за рыцарскими доспехами кто-то стоял. Доспехи были старые, еще средневековые — с выщербинами на металле, с проржавевшими сочленениями. В темноте они казались живыми, готовыми шагнуть вперед и заговорить. Но сейчас за ними угадывалась фигура — человеческая, неподвижная, почти слившаяся с камнем. Гермиона не сразу поняла, кто это. Свет факелов падал сбоку, выхватывая из темноты то бледную руку, сжимающую палочку, то край мантии, то светлые волосы, — те самые, что она видела четверть часа назад в библиотеке. Малфой. Тот самый, что сидел в дальнем углу за запретной секцией. Она не разглядела его тогда, но сейчас узнала наверняка. Он стоял, вжавшись спиной в стену, и смотрел прямо перед собой. Не на нее — в пустоту, в темноту коридора, в никуда. Лицо у него было белое, как пергамент, а под глазами залегли такие тени, будто он не спал неделю. Губы потрескались, скулы заострились — она раньше не замечала, какие у него острые скулы. Гермиона замерла на секунду. Она ждала привычного — усмешки, оскорбления, хотя бы взгляда, полного презрения. Но Малфой даже не пошевелился. Он просто стоял, и в тишине коридора было слышно только его дыхание — слишком частое, слишком поверхностное для человека, который просто стоит на месте. — Поздно для прогулок, — сказала она зачем-то. Голос прозвучал громче, чем ей хотелось, и эхо разнесло его по коридору. Малфой медленно повернул голову. Посмотрел на нее. Секунду. Две. Потом отвернулся обратно к стене. — Иди спать, Грейнджер, — сказал он. Голос был хриплый, сломанный, без привычной ядовитой интонации. Будто ему было все равно. На нее. На себя. На всё. Гермиона постояла еще мгновение. Потом пошла дальше. Она не обернулась. Не могла себе позволить. Но шаги ее стали тише, а в груди осталось что-то липкое, неприятное, чему она не могла подобрать название. Не жалость. Жалеть Малфоя? Ни за что. Что-то другое. Смутное. Как ощущение запаха, который не можешь вспомнить. --- Гостиная Гриффиндора встретила ее жаром камина и привычным беспорядком. Кто-то бросил мантию на спинку кресла. На столе валялись забытые пергаменты, рядом — недопитое сливочное пиво. Огонь в камине потрескивал, выбрасывая искры на каменный пол, и от этого во всей комнате было тепло и уютно. Гарри сидел в кресле, поджав ноги, и смотрел на карту Мародеров с таким выражением, будто пытался прожечь в ней дыру взглядом. При появлении Гермионы он поднял голову. — Где ты была? — спросил он. — В библиотеке. — Гермиона скинула сумку на пол и опустилась в соседнее кресло. — А ты опять следил по карте? — Малфой там был, — сказал Гарри, не отвечая на вопрос. — В библиотеке. В запретной секции. Я видел. — Знаю, — ответила Гермиона. — Я, кажется, его видела. Гарри подался вперед. — В смысле — кажется? — Ну, я не разглядела. — Она пожала плечами. — В углу кто-то сидел, светлый такой. А потом, когда я шла сюда, он у доспехов стоял. И вообще, кто еще в библиотеке будет находиться в такое время с такими волосами? Гарри нахмурился. — И что он делал у доспехов? — Стоял. — Гермиона потерла глаза. — Просто стоял, Гарри. Ничего не делал. — Просто так не стоят. Он что-то замышляет. Я уверен. — Ты уверен уже полгода. — Потому что это правда. Гермиона промолчала. Усталость навалилась внезапно, тяжелая, как мокрая мантия. — Он странный был, — сказала она наконец. — Бледный, худой. Руки дрожат. Гарри посмотрел на нее с недоумением. — И что? — Не знаю. — Она покачала головой. — Просто странно. — Его отец в Азкабане сидит, — напомнил Гарри. — Может, переживает. — Может. Они помолчали. В камине треснуло полено, сноп искр взметнулся вверх. — Ты бы поосторожнее с ним, — сказал Гарри. — В смысле, на занятиях. Если он правда такой... сам не свой. Гермиона удивленно посмотрела на него. — Ты сейчас о чем? Чтобы я его пожалела? — Чтобы ты за ним проследила. — Гарри понизил голос. — Если он что-то замышляет, в таком состоянии может сорваться. А ты рядом. — А, — сказала Гермиона. — Понятно. Она не стала спорить. Не было сил. Гарри еще посидел немного, потом свернул карту и ушел в спальню мальчиков. Гермиона осталась у камина. Она смотрела на огонь. На то, как языки пламени лижут почерневшие поленья. На то, как угли розовеют и оседают пеплом. Думала о словах Гарри. О Малфое, который стоял в нише и смотрел в пустоту. О его руках — тонких, дрожащих. Может, Гарри и прав. Может, он действительно что-то замышляет. А может, ему просто плохо. Так плохо, что уже все равно, кто рядом — враги или свои. Гермиона не знала, что хуже. --- Утро в Хогвартсе пахнет тостами, тыквенным соком и сыростью, которая заползает в окна вместе с туманом. Большой зал гудел, как всегда в час завтрака. Над столами плыл пар от горячих блюд, сотни голосов сливались в ровный гул, где нельзя было разобрать ни одного слова. Совы кружили под потолком, выбирая, кому сбросить почту. Гермиона сидела между Невиллом и Симусом. Налила себе сок, взяла тост, намазала маслом. Тост был теплый, масло таяло, растекалось желтыми разводами. Она жевала и смотрела в свою тарелку. Рядом, через три человека, Рон кормил Лаванду овсянкой. Она видела это краем глаза — ложка, рот, хихиканье, еще ложка. Не смотрела, но видела. Телом чувствовала. — Ты как? — спросил Невилл тихо, наклоняясь к ней. — Нормально. — Ты не ешь почти. — Ем. Она откусила еще кусок, прожевала, проглотила. Не почувствовала вкуса. В какой-то момент она подняла глаза и посмотрела на слизеринский стол. Сама не знала зачем. Просто подняла — и увидела. Малфой сидел на своем обычном месте, между Пэнси и Крэббом. Перед ним стояла тарелка — яичница, бекон, тосты, — полная, нетронутая. Он не ел. Он вообще не двигался. Просто сидел, смотрел в одну точку перед собой и, кажется, не замечал ничего вокруг. Пэнси что-то говорила ему, наклоняясь близко, почти касаясь губами его уха. Он не реагировал. Вообще. Будто ее не существовало. Гермиона перевела взгляд обратно в свою тарелку. Тост остыл, масло застыло белыми разводами. --- Зельеварение в подземельях было холодным, как и всегда. Каменные стены источали сырость, факелы горели тускло-синим, будто им не хватало воздуха. Воздух пах серой, уксусом, сушеными травами и еще чем-то сладковато-гнилостным из дальних углов. Гермиона привыкла за шесть лет — теперь этот запах означал работу, порядок, предсказуемость. Профессор Слизнорт вкатился в класс ровно в девять. Розовощекий, улыбчивый, пахнущий медовухой и одеколоном, которые смешивались в приторный букет. — Итак, дорогуши, — провозгласил он, хлопнув в ладоши. — Сегодня мы будем работать в парах. Я сам распределю — так будет справедливее. Гермиона смотрела, как он водит пухлым пальцем по списку, и внутри все сжалось в ожидании. — Мистер Уизли, вы будете работать с мисс Браун. Прекрасная пара, прекрасная! Удар. Она выдохнула — и только тогда поняла, что задержала дыхание. — Мисс Грейнджер... — Слизнорт поднял палец, водя им по строчкам. — Мистер Малфой! Лучшие ученики вместе — это же чудесно! Надеюсь, вы покажете класс, дорогуши. Гермиона открыла рот. Закрыла. Малфой, стоявший у окна, даже не дернулся. Он просто взял свои вещи — учебник, пергаменты, ингредиенты — и молча направился к свободной парте в третьем ряду. Гермиона пошла за ним. Она чувствовала спиной взгляды — сочувственные с Гриффиндора, насмешливые со Слизерина. Но это было неважно. Парта была старая, деревянная, вся исписанная именами и заклинаниями прошлых поколений. Кто-то нацарапал «Люмос» и «Нокс» прямо на крышке, кто-то вырезал инициалы, кто-то прожег кислотой дыру. Гермиона села с краю, отодвинувшись как можно дальше. Малфой сел рядом, даже не взглянув на нее. Он раскрыл учебник. Достал ингредиенты. Нож. Стеклянные флаконы. Всё молча, механически, будто его руки делали это сами, без участия мозга. Гермиона смотрела на его руки. Они были тонкие — слишком тонкие. Кожа на костяшках натянута, синие вены проступают под ней, как карта рек. И пальцы чуть заметно дрожали, когда он брал нож. — Режь корень мандрагоры, — сказала она тихо. — Я займусь настойкой. Он не ответил. Просто взял нож и начал резать. Минуту они работали молча. Гермиона резала, стараясь не смотреть в его сторону. Но краем глаза все равно видела, как его руки двигаются — слишком быстро, слишком нервно, без той плавности, с которой Малфой обычно делал что угодно. — Ты испортишь зелье, — не выдержала она. — Смотри, что делаешь. Малфой замер. Медленно, очень медленно повернул голову и посмотрел на нее. Вблизи он выглядел еще хуже, чем в сумерках коридора. Кожа серая, почти землистая. Глаза впалые, с красными прожилками на белках. Губы потрескались, будто он неделю не пил воды. — Не твое дело, — сказал он. Тихо. Без угрозы. Без всего. И отвернулся. Он взял нож и начал резать заново. Медленно. Ровно. Идеальными кубиками. Гермиона смотрела на его руки. Потом перевела взгляд на свой котел. До конца урока они не проронили ни слова. --- После занятия Гарри ждал ее в коридоре. Он стоял, прислонившись к стене, и при ее появлении подался вперед с таким видом, будто она должна была принести важные разведданные. — Ну? — спросил он. — Ничего, Гарри. — Гермиона поправила сумку на плече. — Мы варили зелье. — Он ничего не говорил? — Сказал, чтобы я не лезла не в свое дело. Гарри нахмурился. — И всё? — И всё. — Ты уверена? — Гарри. — Гермиона остановилась и посмотрела ему прямо в глаза. — Если ты хочешь, чтобы я шпионила за Малфоем, скажи прямо. Но не надо допросов. Гарри отвел взгляд. — Я не прошу шпионить. Я просто... — Он вздохнул. — Я знаю, что он что-то замышляет. Я чувствую. А ты была с ним в паре. Ты могла бы... — Что? — Не знаю. Прислушаться. Гермиона молчала. Она думала о том, как Малфой резал корень мандрагоры. О том, как у него дрожали руки. О том, что он сказал «не твое дело» голосом, в котором не было ничего — ни злости, ни презрения, ни жизни. — Он не замышляет, — сказала она тихо. — Он просто... я не знаю. Ему плохо. Гарри посмотрел на нее с недоумением. — Ты серьезно? — Забудь. Она пошла по коридору, оставляя Гарри за спиной. --- Пустой класс на третьем этаже был холодным и тихим. Гермиона зашла туда, закрыла за собой дверь и села на подоконник. За окном было серо — октябрь подбирался к Хогвартсу невидимыми шагами, небо набрякло тучами, ветер гнал по земле сухие листья. Где-то вдалеке кричал павлин — наверное, сбежал из вольера Хагрида. Она думала о Роне. О том, как он смеялся сегодня за завтраком. О том, что этот смех был обращен не к ней. О том, что три года надежд и взглядов растворились в какой-то дурацкой блондинке, которая хихикает над каждой его шуткой. Думала о Гарри. О его одержимости, которая с каждым днем становилась все страшнее. О том, что война делает с людьми — даже с самыми хорошими. Думала о Малфое. О том, как он стоял в нише. Как резал корень. Как сказал «не твое дело» голосом человека, которого уже нет внутри. — Не думай о нем, — сказала она вслух. Голос прозвучал глухо в пустом классе. Она посидела еще минуту. Потом слезла с подоконника и пошла в библиотеку. Учиться. Только учиться. --- В тот вечер она снова просидела в библиотеке до одиннадцати. Свечи оплывали одна за другой, мадам Пинс проходила мимо каждые полчаса, выразительно поглядывая на часы. Гермиона не обращала внимания. Она писала эссе по трансфигурации, делала выписки для Гарри по крестражам, читала дополнительную литературу по чарам. Рука устала, глаза слезились, но возвращаться в гостиную не хотелось. Потому что там, у камина, сидели Рон и Лаванда. В одиннадцать мадам Пинс грозно нависла над столом Гермионы. — Мисс Грейнджер, — сказала она голосом, не терпящим возражений. — Я жду. Гермиона вздохнула, собрала книги и вышла. Коридоры были пусты. Темны. Тихи. Она шла быстро, почти бежала. Шаги гулко отдавались в пустоте, эхо летело по коридорам, будто кто-то невидимый бежал следом. Завернула за угол. В нише за рыцарскими доспехами сегодня никого не было. Только пустота. Только камень. Только тени от факелов, дрожащие на стене. Гермиона постояла секунду, глядя на это пустое место. Потом пошла дальше. --- В гостиной было пусто. Камин догорал, угли тлели розовым, по комнате плыл запах золы и тепла. Гермиона опустилась в кресло, глядя на огонь. Она думала о том, что сказал ей Гарри однажды. «Ты слишком добрая. Когда-нибудь это тебя погубит». Она не была доброй. Она просто замечала. Видела, как у Малфоя дрожат руки. Слышала, как он дышит. Не могла забыть выражение его лица, когда он сказал «не твое дело». Война делала со всеми одно и то же — выкручивала наизнанку, ломала, заставляла притворяться, что все нормально, когда внутри руины. Гермиона закрыла глаза. Перед ней стояла пустая ниша за рыцарскими доспехами. Она открыла глаза. Ничего не изменилось. Она сидела в кресле, смотрела на догорающий камин и думала о том, что завтра утром снова увидит его за слизеринским столом. И снова будет делать вид, что не замечает. Потому что так правильно. Потому что он враг. Потому что если начать замечать, то потом не остановиться. --- Наверху часы пробили час ночи. Гермиона поднялась в спальню девочек, разделась в темноте, чтобы не разбудить соседок, и легла в кровать. Долго лежала, глядя в балдахин. Ткань колыхалась от сквозняка, и в ее движении ей мерещились тени — чьи-то руки, чьи-то плечи, чей-то силуэт, вжавшийся в стену. Где-то в башне ухал филин. Где-то скрипнула дверь. Она знала, что он где-то там. В темноте. В холоде. Один. И знала, что это не ее дело. Но почему-то не могла перестать думать о том, что война не спрашивает, на чьей ты стороне, когда приходит за тобой. Она просто приходит. И забирает всех — и правых, и виноватых. И может быть, может быть, тот мальчик в нише — тоже чей-то сын. Чья-то потеря. Чья-то боль, о которой никто не узнает. Гермиона повернулась на бок и подтянула колени к груди. За окном ветер качал деревья. В камине внизу догорали последние угли. Она заснула с мыслью, что завтра будет новый день. И в этом новом дне она снова сделает вид, что ничего не видела. Потому что так легче. Потому что если начать видеть по-настоящему, то потом уже не сможешь закрыть глаза. Никогда.