Глава 8. Точка разрыва.

Рождество подкралось незаметно. Гермиона ненавидела себя за то, что считает дни. Двадцать третье. Двадцать четвертое. Сегодня она уезжает. Две недели без него. Последняя ночь перед каникулами выдалась морозной. Снег скрипел под ногами, луна висела над замком огромным холодным глазом. Гермиона пришла в Выручай-комнату и вновь застала его у окна. Он стоял спиной к ней, вглядываясь в темноту за стеклом. — Ты не у камина. — Насмотреться хочу. На снег. На лес. На все. — Ты вернешься через две недели. Он обернулся. — Ты правда в это веришь? Она замерла. — Что значит — верю? — То и значит. — Он отошел от окна, опустился в кресло. — Я еду в Малфой-мэнор. К матери. К Беллатрисе. К Темному Лорду. — Драко... — Я не знаю, выпустят ли меня обратно. Могут решить, что я слишком долго тут торчу. Могут дать новое задание. Могут просто... Он не договорил. Она подошла ближе. — Не смей так говорить. Он смотрел на нее. В снежном свете его лицо казалось вырезанным из воска — красивое, мертвое, чужое. — Гермиона, я должен был сказать тебе с самого начала. У нас нет будущего. У нас нет завтра. У нас есть только сегодня. Только эта ночь. И может быть, еще одна. Если повезет. — Не надо. — Надо. — Он взял ее лицо в ладони. — Ты должна понимать. Если я не вернусь — значит, они узнали. Или убили. Или просто не отпустили. Ты не должна ждать. — А если я буду? — Тогда ты сойдешь с ума. — Я уже сошла. Он смотрел на нее долго. Потом притянул к себе, уткнулся носом в ее волосы. — Дура, — сказал он шепотом. — Самая умная ведьма своего возраста — и такая дура. Он сжал ее так сильно, что стало трудно дышать. Она чувствовала, как дрожит его тело — крупной, неконтролируемой дрожью. Не от холода. От страха. — Я боюсь. — По голосу слышно. — Я не хочу туда ехать. Я хочу остаться здесь. С тобой. В этой комнате. Навсегда. — Я знаю. Он отстранился. Посмотрел на нее. — Ты всегда все знаешь? — Про тебя — да. Он усмехнулся. Криво, горько. — А я про тебя ничего не знаю. Кроме того, что ты — единственное, что у меня есть. — Этого достаточно. — Этого слишком мало. — Для меня — достаточно. Он смотрел на нее долго. Потом поцеловал. Не так, как в прошлый раз. По-другому. Отчаянно. Жадно. Будто это был последний раз. Она отвечала тем же. Остаток ночи они сидели на полу у камина, обнявшись, и молчали. За окном падал снег. Время текло сквозь пальцы. --- — Гермиона. — М? — Если я не вернусь... — Не надо. — Если я не вернусь, ты будешь жить. Слышишь? Ты будешь жить. Закончишь школу. Станешь кем-то великим. Выйдешь замуж за хорошего человека. Родишь детей. — Замолчи. — Ты будешь счастлива. Даже без меня. Особенно без меня. Она подняла голову. Посмотрела на него. — А ты? — Что я? — Ты будешь счастлив? Он молчал долго. — Я не знаю, что это такое, — сказал он наконец. — Счастье. Я забыл, как оно выглядит. — Тогда я научу тебя. — Чему? — Быть счастливым. Он усмехнулся. — Ты правда думаешь, что это возможно? — Я думаю, что без этого невозможно жить. Он смотрел на нее. В его глазах было что-то, отчего у нее сжималось сердце. — Самая странная из всех, кого я встречал. — Не первая. — И самая... Он не договорил. Просто прижался губами к ее виску и замер. Они просидели так до рассвета. --- Рано утром она провожала его до ворот школы. Пока все ученики спали, никто не мог видеть их вдвоем, идущих под тающим утренним светом. Он шел медленно, будто надеялся, что путь никогда не кончится. Она шла рядом, сжимая его руку. — Не пиши, — сказал он. — Они читают все письма. — Хорошо. — Не ищи меня, если я не вернусь. — Не могу обещать. — Гермиона. — Я сказала — не могу. Он остановился. Развернул ее к себе. — Ты должна обещать. — Я не буду обещать то, что не смогу выполнить. Он смотрел на нее долго. Потом покачал головой. — Ты невозможная. Он поцеловал ее в лоб. — Я вернусь. — Обещаешь? — Обещаю. — Лжешь. — Нет. — Он усмехнулся. — Впервые в жизни не лгу. Она смотрела ему вслед, пока его фигура не исчезла в снежной мгле. Потом вернулась в замок. И начала ждать. --- Рождество у Грейнджеров было тихим, теплым и невыносимо долгим. Мама пекла пироги. Папа возился с рождественскими гирляндами. Они улыбались, обнимали ее, спрашивали про учебу, про друзей. Она улыбалась в ответ и врала. Врала легко, привычно, почти не задумываясь. Нет, мама, все хорошо. Да, папа, в Хогвартсе замечательно. Да, Джинни передает привет. Нет, Гарри не пишет, он у Дурслей. А внутри, под этой улыбкой, сидела черная дыра. Она считала дни. Двадцать пятое. Двадцать шестое. Двадцать седьмое. Он не писал. Он не мог писать. Она знала. Но каждое утро просыпалась с мыслью: вдруг сегодня? И каждый вечер засыпала с мыслью: нет. --- На двадцать восьмое декабря ей приснился сон. Она стояла в Малфой-мэноре — темном, холодном, огромном. Где-то в глубине дома кто-то кричал. Она шла на звук, проваливаясь в снег по колено, и не могла найти дверь. А потом увидела его. Он висел в воздухе, прикованный цепями к потолку. Лицо разбито, руки в крови. Он смотрел на нее и шевелил губами. Она подошла ближе. Услышала: — Уходи. Они убьют тебя. Уходи. Она проснулась в холодном поту. За окном снова шел снег. --- Восьмого января она вернулась в Хогвартс. Вбежала в замок, бросила вещи в гостиной и побежала на седьмой этаж. Сердце колотилось где-то в горле. Выручай-комната. Гобелен с троллями. Стена. Она прошлась три раза. Дверь не открылась. Она прошлась еще раз. Ничего. Еще раз. Еще. Еще. — Пожалуйста, — шептала она. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста... Дверь не открывалась. Она сползла по стене и замерла. Он не вернулся. --- Она не помнила, как добралась до гостиной. Камин горел. В креслах сидели люди. Кто-то смеялся. Кто-то говорил о каникулах. Она села в угол, обхватила колени руками и уставилась в огонь. Гарри нашел ее через час. — Гермиона? Она не ответила. — Гермиона, что случилось? — Он не вернулся. Гарри замер. — Малфой? — Да. Он сел рядом. Молчал долго. — Может, еще приедет. Поезда опаздывают. Гарри смотрел на нее. В его глазах было что-то — боль, жалость, непонимание. — Ты правда его любишь? — Да. — Так сильно? — Сильнее, чем можно представить. Он молчал долго. Они сидели у камина вдвоем. Молча. Смотрели на огонь. За окном падал снег. Гермиона закрыла глаза и увидела его лицо. «Я вернусь». Он обещал. --- Девятое января. Десятое. Одиннадцатое. Она перестала есть. Перестала спать. Перестала разговаривать. Джинни пыталась вытащить ее из кровати — она отворачивалась к стене. Невилл приносил еду — она не притрагивалась. Гарри просто сидел рядом и молчал. На двенадцатое января она пошла в библиотеку. Не потому, что хотела учиться. Просто не могла больше лежать. Мадам Пинс покосилась на нее, но ничего не сказала. Она села за свой стол. Тот самый, где все началось. И увидела книгу. На столе лежала «Нумерология для продвинутых». Старая, в кожаном переплете. Та самая, которую она искала уже полгода, безуспешно. Рядом — записка. Два слова: «Я жив». Гермиона прижала книгу к груди и заплакала. Впервые за столько дней. --- Она бежала по коридорам, не разбирая дороги. Выручай-комната. Гобелен. Стена. Три раза. Дверь открылась. Он стоял у камина. Живой. Настоящий. С темными кругами под глазами, с впалыми щеками, с дрожащими руками. Она влетела в комнату и замерла. — Ты... — Я же обещал. — Я думала... — Прости. — Он шагнул к ней. — Я не мог раньше. Они следили. Каждый шаг. Каждое письмо. Каждую минуту. — Ты жив. — Да. — Ты вернулся. — Да. Он подошел и обнял ее. Крепко. Она чувствовала, как под ее пальцами вздрагивают его лопатки, как часто бьется сердце. — Я здесь. Я вернулся. Она плакала. В голос. В его мантию. В его грудь. — Тише, — шептал он. — Тише. Я здесь. Она подняла голову. Посмотрела на него. — Что они с тобой делали? — Не спрашивай. — Драко. — Не спрашивай, Гермиона. Пожалуйста. Она смотрела на него. На его глаза — красные, уставшие, но живые. На его руки — в мелких порезах и синяках. На его шею — со следами пальцев. — Они тебя пытали. Он молчал. — Драко. — Да. У нее внутри все оборвалось. — За что? — За то, что долго чинил шкаф. За то, что до сих пор не убил Дамблдора. За то, что вообще существую. Она смотрела на него и не знала, что сказать. — Не жалей меня. Только не жалей. — Я не жалею. — Тогда что? — Люблю. Он смотрел на нее долго. Потом взял ее руку и прижал к своей груди. Там, где под тканью рубашки бешено колотилось сердце. Она провела рукой выше — к воротнику, к пуговицам. Он перехватил ее пальцы. — Не надо. — Я хочу видеть. — Не надо. — Драко. Он смотрел на нее. Долго. Потом медленно расстегнул верхнюю пуговицу. Вторую. Третью. Рубашка соскользнула с плеч. Гермиона замерла. Его тело было покрыто шрамами. Старые, уже зажившие, белесые полосы пересекались с новыми — розовыми, еще не затянувшимися. На ребрах темнел огромный синяк. Она протянула руку и коснулась самого большого шрама — того, что тянулся от плеча почти до локтя. Он вздрогнул, но не отстранился. — Это от чего? — Плеть. Беллатриса любит старые методы. — А это? — Она коснулась розовой полосы на груди. — Тоже она. Хотела проверить, не вру ли я про шкаф. — А это? — Круцио. Много раз. Следов не оставляет, но тело помнит. Она смотрела на него. На этого мальчишку, который стоял перед ней полуголый, покрытый шрамами. Она провела пальцами по его груди, обводя каждый шрам. Он стоял неподвижно, только дыхание сбилось. — Тебе больно? — Нет. Уже нет. — А тут? — Она коснулась самого свежего пореза на ребрах. Он дернулся. — Немного. Она наклонилась и поцеловала эту красную линию. Он замер. — Гермиона... — Тихо. Она целовала каждый шрам. Медленно. Осторожно. Он стоял, закрыв глаза, и дрожал. Когда она закончила, он открыл глаза и посмотрел на нее так, как не смотрел никогда. Он потянулся к ней, притянул за талию, впился в губы жадным, почти злым поцелуем. Она ответила — так же отчаянно. Его пальцы скользнули под ее свитер. Холодные — он всегда мерз, даже у камина. Она прижалась ближе, чувствуя, как его ладони обжигают ледяными узорами кожу на пояснице. Она целовала его шею, ключицы, плечи — жадно, торопливо. Он запрокинул голову, позволяя, чувствуя, как жар разливается по телу. Его пальцы двигались по ее спине — медленно, дразняще, вычерчивая причудливые линии на голой коже. Она выдохнула ему в плечо что-то бессвязное, и он усмехнулся. — Ты дрожишь. — Это ты виноват. — Знаю. Он прижал ее к себе так сильно, что она почувствовала сквозь одежду каждый шрам на его груди, каждый бугорок, каждую неровность. Он выдохнул, уткнулся лицом в ее волосы. — Я думал, не вернусь. — Но вернулся. — Ради тебя. Только ради тебя. Она поцеловала его в ямочку между ключицами. Он вздрогнул. — Драко. — М? — Ты больше никогда туда не поедешь. — Не могу обещать. — Тогда я поеду с тобой. — Исключено. — Тогда не уезжай. — Гермиона... — Я знаю. Нельзя. Должен. Все знаю. Он молчал. — Просто... когда тебе будет больно — вспоминай эту ночь. Хорошо? — Я каждую минуту тебя вспоминаю. — Даже когда пытают? — Особенно когда пытают. Она закрыла глаза и прижалась щекой к его груди. Слушала, как бьется сердце. — Оно так быстро бьется. — Это ты виновата. — Я? — Ты. Только ты. Они стояли у окна, обнявшись. Он без рубашки, она в его мантии, которую он накинул ей на плечи. За окном падал снег. Время остановилось. --- Она ушла, когда на улице уже начало светлеть. Он стоял в дверях и смотрел, как она уходит по коридору. — Гермиона. Она обернулась. — Ты идиот. — Я знаю. — Самый красивый идиот в Хогвартсе. Он усмехнулся. — Иди уже. — Приду вечером. — Я буду ждать. Она ушла. Он стоял и смотрел ей вслед, пока ее фигура не исчезла за поворотом. Потом закрыл дверь. В комнате пахло ею. Он прижался лбом к стене и закрыл глаза. Жив. Она жива. И он вернулся.