Глава 4. Протокол связи

Протокол связи Сознание — та ещё стерва. Оно накатывает волнами, и кажется, что это адресовано лично тебе, как будто твой мозг троллит тебя. Сначала приходит тепло — мягкие простыни, пахнущие кедром и чем-то дорогим, аромат, от которого твой задний мозг мурлычет от узнавания, даже когда основной мозг не участвует в процессе. А потом на вечеринку врывается боль, потому что так и должно быть. Все болит так, будто тебя использовали как пиньяту. При каждом вдохе ребра словно восстают против тебя; плечо ноет так, будто его переместили в другой почтовый индекс, а в руке чувствуется странное тянущее ощущение, которое кажется бессмысленным, пока ты не осознаешь, что к тебе прикрепилось что-то, чего раньше точно не было. Ты пытаешься открыть глаза и тут же жалеешь о своем выборе. Веки: кажется, они сделаны из бетона. Фантастика. Ты откидываешься на спинку, едва различая голоса, доносящиеся из тишины. — Температура упала до 37,8 градуса, — голос знакомый, но какой-то не такой. Грубее. Как будто его несколько дней тащили по гравию. — Это хорошо, да? Отвечает другой голос — с акцентом, профессиональный, с характерной интонацией врача, пытающегося успокоить пациента. — Ей намного лучше. Её организм наконец-то борется. Борьба… Драка? Какая драка? — хочешь спросить ты, но твой рот словно набит ватой, а мозг продолжает делать эту раздражающую штуку — отключается на середине мысли. В следующий раз, когда ты выберешься на поверхность, кто-то коснется твоего лба прохладными пальцами. Проверка температуры. Ты знаешь это, потому что ты охотница, а охотники много чего знают — вот только сейчас ты, похоже, ни черта не знаешь, потому что всё вокруг бессмысленно. Тебе удается приоткрыть глаза, но тут же хочется их закрыть. Свет кажется личной атакой, но ты упорствуешь, потому что ты такая же упрямая, как и он. Над тобой появляется лицо. Серебристые волосы взъерошены так, что хочется провести по ним рукой; красные глаза смотрят… Господи, что с ним случилось? Под глазами тёмные круги, которых раньше точно не было, а на подбородке щетина, из-за которой кажется, что он несколько дней не брился. В общем, выглядит он паршиво. Привлекательно, потому что жизнь несправедлива, но все же паршиво. — Сайлус? Твой голос звучит так, будто ты глотаешь гравий. Сексуально. Его красные глаза расширяются, и внезапно он наклоняется ближе, обхватывает твою щеку ладонью, словно ты сделана из хрусталя. — Привет, котёнок. Как себя чувствуешь? Как ты себя чувствуешь? Это сложный вопрос. Ты оглядываешься по сторонам: все болит, голова как будто побывала в блендере, и ты почти уверена, что лежишь в его постели, — а это порождает около семнадцати разных вопросов, на которые у тебя сейчас нет ответов. — Сбита с толку, — хрипишь ты, потому что честность, видимо, является твоей настройкой по умолчанию, когда ты действуешь на остатках своих мозговых клеток. — Что… где я? — В моей комнате. Ты приболела, — его голос стал мягким и осторожным, как будто он разговаривает с пугливым животным. Что вполне справедливо — сейчас ты, наверное, выглядишь как дикарка. — Ты что-нибудь помнишь о ресторане? Ресторан. Это слово бьет тебя, как пощечина, и перед глазами вдруг проносятся воспоминания: адское свидание вслепую, изысканная еда, которую ты так и не попробовала, телефон, жужжащий от его сообщений, а потом все пошло наперекосяк. Крики. Бег. Кровь. Так много крови. Рука сама тянется к ребрам, и ты тут же об этом жалеешь, потому что, черт возьми, всё ещё болит. — Кое-что, — бормочешь ты, чувствуя, что снова проваливаешься в сон, потому что сейчас тебе явно не под силу оставаться в сознании дольше пяти минут. — Ты в порядке? Ты выглядишь… Как будто тебя сбил грузовик, а потом сдал назад, чтобы убедиться, что ты не встанешь. — Я в порядке, — говорит он, и это, конечно, вранье, потому что только взгляните на него, — но его большой палец нежно поглаживает твою скулу, и твой мозг превращается в кашу. — Спи, котёнок. Мы поговорим, когда ты окрепнешь. Да, потому что у тебя такой большой выбор… Время становится какой-то странной, податливой субстанцией, которая ведёт себя не так, как должна. Ты то приходишь в сознание, то снова теряешь его, как барахлящий радиоприемник, пытающийся поймать сигнал, улавливающий обрывки разговоров и моменты осознанности, которые ускользают, прежде чем ты успеваешь их ухватить. «…пульс стабилизируется…» «…нужно что-нибудь съесть…» «…не отходите от неё ни на шаг…» Однажды ты просыпаешься и видишь его в кресле у кровати. Ноутбук стоит у него на коленях, и он печатает с такой сосредоточенностью, что сразу понятно: он управляет криминальной империей, не вставая с места. В какой-то момент он переоделся — на нем свежая рубашка, помятая после долгого сидения в кресле, но все равно чистая, потому что даже измученный и встревоженный, Сайлус все равно остается Сайлусом. С каких это пор он выглядит помятым? Обычно этот мужчина выглядит настолько опрятно, что по сравнению с ним модели из журналов кажутся неряхами. В другой раз ты просыпаешься от писка. От множества писков аппаратов, которых точно не было в его спальне раньше. Возникает вопрос: как, черт возьми, он так быстро раздобыл здесь медицинское оборудование? И хочешь ли ты знать ответ на этот вопрос? Решаешь, что, скорее всего, нет. Однажды ты приходишь в себя от звука его голоса, низкого и напряженного, — он разговаривает с кем-то, кого ты не видишь. «…она снова спрашивала о Джозефине. Плачет во сне», — наступает пауза, и что-то в его тоне заставляет твою грудь сжаться от осознания того, что он явно узнал ее. — «Кошмары становятся хуже, когда у нее поднимается температура». Джозефина? Бабушка? С чего бы тебе… Но мысль ускользает, прежде чем ты успеваешь за ней уследить, оставляя лишь пустоту в груди, которая не имеет смысла. В первый раз, когда тебе удается проснуться и понять, что ты ещё жива, ты осознаешь, насколько всё пошло наперекосяк. На стуле у кровати — на его стуле, как ты понимаешь, — лежат подушка и одеяло, как будто кто-то спал там, а не на настоящей кровати, как подобает разумному человеку. Прикроватная тумбочка превратилась в какой-то склад медицинских принадлежностей, на ней стоят пустые кофейные чашки и, кажется, настоящие тарелки с остатками еды — потому что, конечно же, даже в критической ситуации Сайлус не заказывает еду на дом, как нормальный человек. А вот и он сам, наконец-то уснувший, развалился в кресле с таким видом, будто несколько дней питался одним кофеином и упорством. Его обычно идеально уложенные волосы выглядят взъерошенными — это выглядит привлекательно, но явно результат того, что он в волнении провел по ним рукой. Его одежда чистая, но сильно помятая, как будто он в ней спал, а темные круги под глазами говорят о том, что спал он мало и много переживал. Сколько ты уже здесь? Ты пытаешься сесть, потому что ты идиотка, которая ничему не учится, и тут же ребра напоминают тебе, почему это ужасная идея. Твой тихий вздох, кажется, достаточно громкий, чтобы разбудить мертвых — или по крайней мере одного очень уставшего криминального авторитета. Он резко открывает глаза, мгновенно переходя в состояние полной готовности. Это указывает на то, что сон был либо плохим, либо его вообще не было. — Не надо, — он двигается быстрее, чем ты успеваешь моргнуть, и, нежно, но уверенно поддерживая тебя, помогает откинуться на подушки. — Твои ребра еще не зажили. — Сколько времени прошло? — твой голос стал сильнее и четче, что уже кое-что. — Пять дней, — он присаживается на край кровати, достаточно близко, чтобы было видно, насколько он устал. — Два дня у тебя была температура, а потом ты то приходила в себя, то снова засыпала. Пять дней. Ты смотришь на него, замечая все признаки, которые отражаются на его лице. Небритый подбородок. Усталость. То, как его обычно безупречный внешний вид сменился на тот, что бывает у человека, который явно провел много времени в больничном кресле. — Ты вообще спал? На его лице мелькает какое-то выражение — возможно, удивление от того, что ты беспокоишься о нем, хотя сама выглядишь так, будто провела десять раундов со странником и проиграла. — Типа того, — говорит он, и ты понимаешь, что это ложь, потому что не совсем уж выжила из ума. — Сайлус, — ты машинально протягиваешь ему руку и вздрагиваешь, когда дергается капельница. — Ты похож на труп, который разогрели. Уголок его рта приподнимается в улыбке, которая могла бы показаться забавной, если бы не выглядела такой усталой. — Какая лесть, котёнок. Как же мне сдержаться? Но он не отстраняется, когда ты протягиваешь руку, и его ладонь оказывается теплой, крепкой и настоящей, и от этого на душе становится спокойнее. — Пять дней, — эти слова доходят до тебя медленно, словно твой мозг обрабатывает информацию через слой патоки. — О господи, Сайлус. Пять дней?! — Ты была очень больна, котенок, — он проводит большим пальцем по твоим костяшкам, и ты понимаешь, что все это время он держал тебя за руку. Когда это произошло? — В какой-то момент температура подскочила почти до 40 градусов. Сорок? Это… это на самом деле опасно. Например, может привести к повреждению мозга. Ты пытаешься вспомнить, что происходило в те пропавшие дни, но в памяти всплывают лишь обрывки. Боль. Голоса. Ощущение, будто тонешь в собственном теле. — Большую часть я не помню, — признаешься ты. — Наверное, так будет лучше, — в его лице промелькнуло что-то, какая-то тень, намекающая на то, что то, чего ты не помнишь, было неприятным. — Что ты помнишь о ресторане? Ты закрываешь глаза и пытаешься сосредоточиться. — Свидание было ужасным. Тео был… — Ты ищешь нужное слово. — Фабрикой с ходячими красными флагами. Потом мои часы забили тревогу. Атака странников, — остальное возвращается вспышками. — Множество противников. Я была одна. Подкрепление задерживалось из-за Центральной станции… — Ты в одиночку одолела шестерых странников. — Шесть? — ты моргаешь, глядя на него. — Шесть. В том числе два люпуса на верхнем этаже, — его голос звучит бесстрастно, как у врача, но в нём проскальзывает что-то опасное. — Ты разрушила половину ресторана. О черт. — Аквариум? — «Тактическое мастерство» согласно отчету об инциденте, — его тон совершенно нейтрален. — А еще вопиющая безрассудность. Ты пытаешься вспомнить подробности, но все сливается в одно пятно из адреналина и отчаяния: жар, звон бьющегося стекла, грохот воды, бьющей в стены. — Все вышли? А те, кто был в лифте? — Семь мирных жителей извлечены живыми. Многочисленные жертвы в результате первоначальной атаки, но выжили все, до кого ты смогла дотянуться, — его рука крепче сжимает твою. — Ты спасла их. Облегчение наваливается на тебя всей тяжестью, и ты откидываешься на подушки. Ты их спасла. Не всех — никогда не спасаешь всех, — но тех, до кого смогла дотянуться. — А ты? — ты смотришь на него пристальнее, замечая усталость в его чертах. — Как ты вообще узнал, где я? — Ты позвонила Люку. Случайно, но он услышал достаточно, чтобы понять, что у тебя проблемы, — что-то промелькнуло на его лице. — Я подоспел как раз в тот момент, когда с последними странниками… расправлялись. Он что-то от тебя скрывает, но ты слишком устала, чтобы настаивать. Кроме того, главное, что он пришел. Конечно, он пришел. — Спасибо, — тихо говоришь ты. — За то, что вытащил меня оттуда. За… все это. — Ты слабо указываешь на медицинское оборудование и на то, с какой заботой тебя выхаживали. — Не нужно меня благодарить за то, что я о тебе забочусь, милая. Ты позволяешь этим словам повиснуть в воздухе — уверенность пульсирует под твоей кожей, в груди разливается тепло. Как будто это просто закон мироздания. Солнце встает. Вода мокрая. Сайлус заботится о тебе, когда тебе больно. — Наверное, надо позвонить кому-нибудь, — вдруг понимаешь ты. — Пусть знают, что я жива. Мой телефон… Ты оглядываешь комнату в поисках своих вещей. — Где мой телефон? — Твой телефон не пережил поход в ресторан. Конечно, нет. Ты помнишь, как он вылетел у тебя из рук, когда тебя сбил взрывной волной. — Черт. Надо позвонить Таре. Она, наверное, в панике. И работа… — Уже сделано, — он тянется к прикроватной тумбочке и достает новое изящное устройство. — Последняя модель. Я взял на себя смелость перенести твои контакты и данные из облачной резервной копии. Ты смотришь на телефон, потом на него. — Ты купил мне телефон. — Тебе нужен был телефон. — Сайлус, это… — ты присматриваешься к устройству повнимательнее. Это явно не бюджетная модель, которую ты обычно выбираешь. — Он стоит около тысячи долларов. — Неужели? — в его голосе звучит искреннее безразличие. — Я не смотрел цену. Конечно, он этого не сделал. Ты хочешь поспорить, хочешь настоять на том, что можешь купить свой собственный телефон, но, честно? Ты слишком устала и слишком благодарна, чтобы затевать ссору прямо сейчас. — Спасибо, — говоришь ты вместо этого, принимая устройство. Твои пальцы всё ещё немного дрожат, но тебе удается нажать на кнопку питания и дождаться, пока загорится экран. Телефон вибрирует в руке, экран оживает. Срань господня. Телефон тут же начинает вести себя так, что это можно описать только как цифровой припадок: на экране появляются уведомления, сопровождаемые симфонией жужжания, звона и мигания, из-за чего кажется, что игровой автомат сорвал джекпот. Цифры продолжают расти: 73 пропущенных звонка, 127 текстовых сообщений, 23 голосовых — и это только от первых трех контактов. — Вот черт, — выдыхаешь ты, наблюдая за разворачивающимся хаосом в режиме реального времени. Первое сообщение от Неро — профессиональное, но в нем чувствуется беспокойство, скрывающееся за сухим языком цифр:       «Слышал сообщение по связи о нападении Кубо — ты была на месте, не так ли? Ответь, когда сможешь». Симона пишет коротко, но явно обеспокоена:       «Все говорят о терактах. Слышала, ты была в Кубо… Твой телефон сразу переключается на голосовую почту — с тобой все в порядке?» Сообщения Ксавьера совсем другие — короткие, сдержанные, каждое слово произносится с нажимом. Они никак не скрывают тревогу, которая чувствуется за каждым словом:       «Увидел новости о ресторане. Ты пострадала?»       «В ассоциации говорят, что твой сигнал заблокирован, но часы продолжают синхронизироваться.»       «В этом нет смысла, если ты снова проводишь расследование за закрытыми дверями. Ответь хотя бы раз.» А еще есть Зейн. О боже, Зейн. Его сообщения похожи на медицинские заключения, автор которых забыл о профессиональном подходе:       «Ты не отвечала несколько дней».       «Я видел новости о ресторане. Ты пострадала?»       «Пожалуйста, ответь, когда сможешь. Если нужна медицинская помощь, я всё организую». Но хуже всех — Рафаэль. Этот человек совсем потерял рассудок. День 1:       «Файл: Artsy Birb Heya.gif»       «Мисс телохранительница»       «Ты же еще не против забрать меня в четверг, да? Приземлимся около двух. Томас уже забронировал билет». День 2:       «Ты так и не подтвердила. Ты ведь все еще собираешься меня забрать, да?… да?»              «File: Artsy Birb Peep.gif» День 3:       «Только что приземлился. Где ты?»       «Позвонили с твоей работы — сказали, что ты ранена. Мисс телохранительница, что случилось? Почему ты мне не сказала?» День 4:       «Томас не разрешает мне ехать в больницу. Говорит, что я драматизирую. Но ты ранена, и я не знаю, где ты. Пожалуйста, ответь». День 5:

      «Нигде тебя не могу найти. Обзвонил все больницы, какие только смог вспомнить. Пока ждал, кое-что сделал. Без тебя в студии как-то неуютно. Море кажется серым. Скучаю по тебе, моя телохранитель, пожалуйста, будь жива. Найди меня. Пожалуйста».

У тебя перехватывает дыхание, когда ты видишь последнее сообщение. — Чёрт, чёрт, чёрт, — бормочешь ты, наблюдая за нарастающей паникой на экране. Ты знала, что Рафаэль будет драматизировать, но видеть, как он переходит от раздражения к настоящему ужасу, — все равно что получить удар под дых. — У тебя тут целый фан-клуб, котёнок, — замечает Сайлус с каким-то подозрительно довольным видом. Ты бросаешь на него взгляд. — Мог бы и упомянуть о цифровой катастрофе, которую я вот-вот устрою. — А где же тогда веселье? Несмотря ни на что, ты почти улыбаешься. Почти. Но тут приходит ещё одна волна уведомлений, и ты вспоминаешь, что фактически мучила своих друзей пятью днями радиомолчания. — Сначала мне нужно позвонить Таре, — говоришь ты, набирая её номер. — Пока она сама не вызвала полицию. Ты нажимаешь на кнопку вызова и включаешь громкую связь, потому что держать телефон в руках утомительно. Раздается ровно один звонок, прежде чем она берет трубку. — О боже мой! — голос Тары вырывается из динамика, облегчение прорывается сквозь многодневное напряжение и страх. — Ты жива! Я звонила тебе после операции на «Кубо» — ничего, ни слова. Твой коммуникатор накрылся, часы перестали пищать, и после того, что случилось на станции, я подумала… — ее голос срывается. — Я подумала, что потеряла тебя. — Мне больно, но я в порядке, — быстро говоришь ты, виновато глядя на Сайлуса. — Мой телефон разбился во время атаки. — Насколько сильно ты пострадала? Дженна сказала, что ты ещё не оправилась, но не сказала, где ты. Я уже несколько дней пытаюсь тебя найти — ты в безопасном месте? — Я не в больнице. Я… — ты замолкаешь, внезапно осознав, что не знаешь, как объяснить, где находишься и кто о тебе заботится. — Я у друга. Кое-кто обо мне позаботился. — Друг? — в голосе Тары, несмотря на беспокойство, слышится интерес. — Погоди, это Скай? Тот парень с рынка, к которому ты так странно относилась? Твои щеки пылают, и ты чувствуешь на себе насмешливый взгляд Сайлуса. — Это… сложно. — Боже мой, это он! — тревога Тары на мгновение сменяется восторгом. — Я знала, что между вами что-то есть! Как он вообще узнал, что ты пострадала? Ты у него дома? Это грандиозно! — Тара… — Боже, мне так жаль, — её голос срывается от вернувшегося беспокойства. — Это всё моя вина. Если бы я не назначила это дурацкое свидание… — Эй, нет. Не делай этого, — говоришь ты как можно более твёрдым голосом. — Ты не могла знать, что на нас нападут странники. Это не твоя вина, Тара. — Но если бы тебя там не было… — Тогда это был бы кто-то другой. И он мог бы не выбраться, — ты закрываешь глаза, думая о семи людях, которых вытащили из того лифта. — Я не могла просто взять и убежать. Повисает пауза, и когда она снова заговаривает, её голос звучит тише. — Я так испугалась. Когда я не могла до тебя дозвониться, а потом увидела новости… Знаешь, тебя называют героем. В новостях пишут, что один охотник уничтожил нескольких странников и спас кучу мирных жителей. — Скорее всего, в отчетах всё преувеличено. — Может быть, — говорит Тара, — но Флот так не считает. Это выводит из оцепенения быстрее, чем любое обезболивающее. — Что? — Они взяли расследование на себя. И «Кубо», и Центральная станция, — её голос становится жестче, сквозь усталость проступает гнев. — Мы пришли сегодня утром, а все исчезло — файлы, записи, журналы связи, даже отчеты Дженны. Флот просто забрал у нас полномочия. Ты моргаешь, пытаясь осознать услышанное сквозь пелену. — Они изъяли наши материалы дела? — Все. Теперь это засекречено, — она выдыхает, и кажется, что кто-то пытается сдержать крик. — Они рассматривают это как скоординированный теракт, а не как простую волну странников. Ты чувствуешь, как Сайлус замирает рядом с тобой, но Тара продолжает говорить, все быстрее и быстрее. — Они даже подали заявку на интервью с тобой — официальный запрос через канал связи. Но Дженна отклонила его. Сказала, что ты все еще в медицинском отпуске и не можешь давать показания. Честно говоря, думаю, это единственная причина, по которой Флот до сих пор не заявился к тебе. У тебя кровь стынет в жилах. — Ты разговаривала с Дженной? По поводу моего больничного? — Я звонила тебе, когда твой телефон переключался на голосовую почту. Она сказала, что ты восстанавливаешься после серьезных травм и вернешься не раньше чем через… — Тара делает паузу, явно размышляя. — Кажется, она сказала, что через шесть-восемь недель? Это долго, но, думаю, если ты так сильно пострадал… Эти слова ранили сильнее, чем следовало. Шесть-восемь недель. Слишком долго. Слишком обдуманно. Ты оборачиваешься и смотришь на Сайлуса, который стоит рядом с тобой совершенно неподвижно. Но это не та неподвижность, которая бывает, когда тебя застают за чем-то неправильным, — это неподвижность человека, который собирается что-то сказать. — Тара, — медленно произносишь ты, не сводя глаз с Сайлуса, — мне нужно тебе перезвонить. — Погоди, ты уверена, что… — Я в порядке. Мне просто нужно… кое с чем разобраться. Я позвоню тебе позже, хорошо? — Ладно, но если тебе что-нибудь понадобится… — Я знаю. Спасибо. Ты заканчиваешь разговор и с особой осторожностью кладешь телефон на прикроватную тумбочку. Между тобой и Сайлусом повисает напряженное молчание, полное недосказанности. — От шести до восьми недель, — наконец отвечаете вы. — Да, — его голос совершенно спокоен и деловит. — Сначала Дженна дала мне неделю. — Да, именно так. — Значит, либо она передумала насчет тяжести моих травм… — ты наклоняешь голову, изучая его совершенно невозмутимое лицо. — Либо кто-то другой подал заявление на продление. — Я представил более точную оценку твоего состояния. — Я не об этом спрашивала. Он смотрит тебе прямо в глаза, ни капли не раскаиваясь. — Да. Дерзость. Абсолютная, мать её, дерзость этого человека. — Ты подделал мою подпись, — повторяешь ты, просто чтобы убедиться, что правильно всё поняла. — На официальных документах Ассоциации охотников. Без моего ведома и согласия. — Ты была без сознания с температурой 40, котёнок, — он говорит это так, будто обсуждает погоду. — Не самое подходящее состояние для принятия медицинских решений. — Дело не в этом! — Не так ли? — в его голосе проскальзывает резкость, что-то острое и опасное. — Просвети меня, милая. Как именно ты планировала вернуться к службе через семь дней? Ты открываешь рот, чтобы возразить, но тут же закрываешь его. Потому что он прав. Ты едва можешь сесть без посторонней помощи, и от одной мысли о том, чтобы сделать что-то более сложное, чем этот разговор, тебе хочется проспать еще неделю. Но и это не главное. — Ты не имеешь права принимать за меня решения, — говоришь ты, вкладывая в свой голос столько стали, сколько можешь. — Даже если они правильные. Даже если я слишком больна, чтобы их принимать, — ты пытаешься жестикулировать, чтобы подчеркнуть свои слова, но в плече стреляет нерв, и сустав напрягается в знак протеста. Ты подавляешь рвущийся наружу звук и все равно заканчиваешь фразу. — Ты не можешь просто так подать документы от моего имени. — Ты совершенно права, котёнок, — его голос звучит мягко, а в улыбке сквозит что-то опасное. — Я не могу. Ты моргаешь, застигнутая врасплох таким легким согласием. — Хорошо. Тогда… — Но твой медицинский представитель может. — Что теперь с моим здоровьем? Словно в ответ на разговор, дверь открывается, и в комнату входят Люк и Киран, словно две зеркальные половины одной мысли. Они двигаются так, как всегда, — словно в танце, бессознательно подстраиваясь друг под друга. Даже в масках воронов их можно узнать по походке. — Когда вы двое здесь появились? — в голосе не было удивления — только смирение. — Мы все это время были здесь, мисс Хантер, — весело говорит Люк. — Мы просто вышли за кофе, — продолжает Киран, ставя две чашки на приставной столик. — Когда ты проснулась, — заканчивает Люк. — Поздравляю с выздоровлением, — добавляет Киран, слегка кланяясь. — Очень рад, что ты пришла в себя, — вторит ему Люк, а затем выпрямляется. Сайлус откидывается на спинку стула, изображая полное удовлетворение. — Так что технически я ничего не подделывал. Люк подписал продление отпуска по состоянию здоровья в качестве твоего доверенного лица. Ты снова смотришь на близнецов. Их синхронно склоненные головы кажутся знакомыми, раздражающими и в то же время немного успокаивающими. — Рад помочь, мисс Хантер! — радостно восклицает Люк. — Босс очень переживал за сроки твоего выздоровления, — добавляет Киран, и в его голосе едва уловима нотка вины. — Он вложил в это много сил, — вторит ему Люк, и за его маской слышна ухмылка. Ты слабо машешь им рукой — капельница протестует. — Ты сделал их моими контактными лицами на случай чрезвычайной ситуации. Не спросив меня. — Ты умирала, — говорит Сайлус совершенно спокойным тоном. — Кто-то должен был принимать медицинские решения. Я выбрал самых ответственных кандидатов. — Мы очень серьезно относимся к своим обязанностям, — уверяет тебя Киран. — Суперсерьезно, — соглашается Люк. — Мы даже читаем медицинские формы. — Каждую строчку. — Дважды. Ты закрываешь глаза и медленно выдыхаешь. — Ты все это спланировал. Все это. — Я позаботился о твоем благополучии, — говорит Сайлус, и его голос снова заполняет комнату. — Что это значит? — спрашиваешь ты. — Это значит, что ты в одиночку сразилась с шестью странниками, котенок. При недостаточной огневой мощи. — Спокойный тон начинает давать трещину, сквозь него просачивается настоящий гнев. — Расскажи мне о своей стратегии. — У меня была стратегия… — Почти смерть — это не стратегия, милая. Это комплекс мученика. — Я спасала людей! — Ты чуть не погибла, — слова звучат отрывисто, сдержанно. — Опять. — Это мой выбор, — говоришь ты, но в твоем голосе уже нет прежней решимости. — Неужели? — он слегка наклоняется вперед, и в этом движении есть что-то хищное. — Твой друг звонил тридцать семь раз, котенок. Ты все еще считаешь, что недели было достаточно? — Это другое дело… — Неужели? — его голос звучит мягко и опасно. — Скажи мне, милая, сколько людей за последние пять дней решили, что ты умерла? Эти слова бьют наотмашь, и ты чувствуешь, как чувство вины проникает глубоко под кожу. — Я не могла просто взять и уйти, — тихо говоришь ты. — Я знаю, — судя по выражению его лица, проблема именно в этом. — Значит, ты решил сам разобраться с моим больничным. — Мы решили, — весело говорит Люк. — Как ваши медицинские доверенные лица. Коллективное решение. — Очень ответственное коллективное решение, — добавляет Киран своим ровным, как стекло, голосом. — Я решил убедиться, что ты действительно поправишься, а не придешь на работу прихрамывая и притворяясь, что все в порядке. Сайлус откидывается на спинку стула, и его лицо снова становится непроницаемым. — Кстати, шесть-восемь недель — это консервативный срок. — Ты не можешь просто… — Мы можем и мы сделали это, — весело говорит Люк. — И мы сделаем это снова. — Именно об этом я и говорю! — разочарование прорывается сквозь усталость. — Ты не можешь принимать за меня такие решения! — Когда альтернатива — наблюдать, как ты себя убиваешь? — его тон остается спокойным, размеренным. — Да, могу. Уверенность в его голосе приводит в бешенство. Он даже не притворяется, что ему жаль. Скорее, он доволен собой, как будто решил особенно неприятную проблему. — Ты просто невероятен, — бормочешь ты. — Я практичный человек, котёнок, — он протягивает руку и аккуратно поправляет капельницу. — Ты еще меня поблагодаришь, когда поправишься, вместо того чтобы притворяться, что сломанные ребра не болят. — Ненавижу, когда ты, наверное, прав. — Мы точно правы, — вмешивается Люк. — Босс показал нам медицинские заключения. Вам действительно было больно, мисс Хантер. — Твой капитан сразу же согласилась, — добавляет Киран почти самодовольно. Конечно, она это сделала. Они правы, и ты знаешь, что они правы, — и от этого почему-то становится только хуже. — Я всё ещё злюсь на вас всех, — говоришь ты, хотя в твоих словах уже нет прежней решимости. — Мы с этим справимся, милая, — говорит Сайлус, и близнецы согласно кивают. Тепло его руки успокаивает, но по мере того, как проходит облегчение от того, что ты пришла в себя, ты с неприятным чувством осознаешь, что именно пыталось сказать тебе твое тело, пока вы ссорились. Оказывается, обезболивающее перестало действовать, и теперь твои ребра бунтуют. Каждый вдох дается с трудом, плечо пульсирует в такт сердцебиению, и по всему телу расползается глубокое изнеможение, которое отличается от обычной усталости. Такое чувство, будто кости сделаны из свинца. Ты слегка ёрзаешь, пытаясь устроиться поудобнее, и тут же жалеешь о своем выборе. Судя по всему, твой организм нашел новые и креативные способы причинить боль с тех пор, как ты двигалась в последний раз. — Спокойно, котёнок, — тут же замечает Сайлус, потому что, конечно же, он все видит. Свободной рукой он поправляет подушки, чтобы тебе было удобнее. — Скоро нужно будет дать тебе обезболивающее. — Я в порядке, — автоматически врешь ты, но ловишь его взгляд. Точно. Ты лежишь в его постели, подключенная к медицинскому оборудованию, и выглядишь так, будто тебя сбил грузовик. Дважды. — Ладно, я не в порядке. Но мне нужно перезвонить людям, пока они не начали стучаться в твою дверь. Ты смотришь на свой телефон, который по-прежнему мигает уведомлениями, как злая рождественская ёлка, и тебя снова накрывает чувство вины. Все эти люди пять дней думали, что ты умерла, потому что ты не отвечала на звонки. Потому что твой телефон решил полетать во время атаки скитальца и потерпел сокрушительное фиаско. — Рафаэль сейчас в бешенстве, — бормочешь ты, снова пролистывая его сообщения. На смену раздражению приходит ужас, и ты знаешь, что это твоя вина. — Мне нужно… Но даже когда ты поднимаешь телефон, он кажется тяжелее, чем должен быть. Когда телефоны стали делать из бетона? У тебя снова начинают дрожать руки — то ли от усталости, то ли от действия лекарств, — ты не можешь понять. Скорее всего, и то, и другое, учитывая твою удачу. — Сначала напиши ему, — предлагает Сайлус, наблюдая за твоими мучениями своими проницательными глазами, которые ничего не упускают. — Звонок может оказаться… слишком утомительным. Для вас обоих. Наверное, он прав. Рафаэль и так будет достаточно эмоционален в переписке. Телефонный звонок может выбить из колеи вас обоих, а сегодня тебе не нужны лишние эмоциональные потрясения. Твоя норма на сегодня исчерпана. Тебе удается быстро напечатать сообщение:       «Я жива. Я в безопасности. Прости, что напугала тебя. Я позвоню тебе завтра, когда приду в себя». Ответ приходит в течение нескольких секунд: «Хорошо. Томас говорит, что мне нельзя садиться за руль в таком состоянии Он прав, но я все равно пару раз хватался за ключи, но так и не смог проехать через ворота». Ты фыркаешь, пальцы двигаются на автопилоте.       «Пожалуйста, не садись за руль в слезах. Я больше не справляюсь с неотложной медицинской помощью».       «лааааааадно»       «Но только потому, что ты вежливо попросила» Ты почти слышишь его ухмылку — более мягкую, чем ему хотелось бы, без прежней яркости.       «скоро тебе станет лучше, моя телохранитель» От последнего сообщения у тебя сжимается сердце. Ты почти слышишь его голос — тихий, в отличие от его обычной бравады и задора. Чувство вины терзает тебя за то, что ты сделала. Ты напугала его. Ты напугала их всех. — Одним меньше, — бормочешь ты, уже чувствуя, как тяжело дался этот короткий разговор. Руки словно налились свинцом, но останавливаться нельзя. Потребность искупить вину, загладить свою вину сильнее, чем постоянная боль и черная пелена усталости, застилающая глаза. Ты быстро набираешь сообщения остальным: Неро: «Жива. Ранена, но иду на поправку. Все объясню позже. Прости, что напугала тебя.» Симоне: «Я в безопасности и иду на поправку. Спасибо, что спрашиваешь о моем самочувствии. Я позвоню, когда мне станет лучше». Ксавьеру: «Я все объясню позже». Потому что если ты скажешь что-то ещё, это повлечет за собой двадцать уточняющих вопросов, на которые у тебя сейчас нет сил, а защитный инстинкт Ксавьера почти так же изматывает, как и выходки Рафаэля. Но Зейн… Зейн. Тебе действительно нужно ему позвонить. Не только потому, что он волнуется, но и потому, что ему нужны подробности. Он захочет знать, что именно произошло и что с этим делают. Он включит режим врача, и ты уже этого боишься. — Мне нужно позвонить Зейну, — говоришь ты, потому что, очевидно, ненавидишь себя. — Доктор Ли из больницы Аксо? — тон Сайлуса нарочито нейтральный, но в нем сквозит едва уловимая холодность. Интересно. Не слишком ли ревностно? — Да. Он… — ты делаешь паузу, пытаясь придумать, как объяснить Сайлусу, кто такой Зейн, чтобы это не прозвучало странно. — Мы вместе выросли. Он мне как брат. И он захочет знать, что со мной все в порядке. Что-то промелькнуло в лице Сайлуса, но он лишь кивнул. Конечно, он согласится. Ты нажимаешь на кнопку вызова и снова включаешь громкую связь, потому что держать телефон в руках с каждой минутой становится все труднее. Раздается два гудка, и ты слышишь знакомый голос Зейна, как всегда профессиональный и сдержанный. Боже, как же ты скучала по этому голосу. — Я уже начал думать, что ты избегаешь моих звонков. — Привет, Зейн, — даже эти два слова звучат более устало, чем ты рассчитывала. Отлично. Вот тебе и «все в порядке». — Извини. Мой телефон разбился во время атаки. Повисает пауза, и когда он снова заговаривает, его тон меняется на докторский. Ну вот и началось. — Как ты себя чувствуешь? И я хочу услышать подробный ответ, а не обычные отговорки. — Устала. Все болит. Все болит, но это терпимо, — ты закрываешь глаза, пытаясь упорядочить свои мысли во что-то связное. — У меня два дня была температура. Сотрясение мозга. Несколько переломов. Один вывих. — Вывих и переломы, — его голос становится бесстрастным, и ты практически видишь, как он переключается в режим чрезвычайной ситуации. — Где тебя лечат? Мне нужно немедленно поговорить с твоим лечащим врачом. — Я не в больнице. У меня есть личный врач, и он всем занимается… — Ни в коем случае, — резкость его голоса пронзает твою усталость, как скальпель. — Тебе нужно в нормальное медицинское учреждение с возможностью проведения диагностики и хирургической помощи. А вот и та самая лекция Зейна, которой ты так боялась. — Зейн, со мной все в порядке. Здесь работает квалифицированный врач, и у меня есть необходимое оборудование для мониторинга… — У тебя синдром Протокора и в анамнезе сердечные приступы. Нельзя так рисковать, — его голос не терпит возражений, и ты знаешь этот тон. Это его голос, который говорит: «Я с тобой не торгуюсь». — Я должен сам тебя осмотреть. Сквозь усталость прорывается паника, резкая и внезапная. Как, черт возьми, это объяснить? Привет, Зейн, познакомься с Сайлусом, лидером «Оникайнуса» и самым разыскиваемым человеком в городе. Да, я в его постели. Нет, я не сошла с ума. Наверное. — В этом нет необходимости. Обо мне хорошо заботятся… — Где ты? — перебивает тебя Зейн, и ты слышишь, как меняется его тон. Это уже не докторский тон. Это тон старшего брата, и он гораздо опаснее для твоей нынешней ситуации. — Я приеду, чтобы осмотреть тебя лично. — Нет, — слово вырывается у тебя с паникой в голосе, более резко, чем ты хотела. Твой пульс учащается, и ты видишь, как монитор рядом с кроватью фиксирует изменения. Сайлус прищуривается, переводя взгляд с твоего лица на экран и обратно. — Зейн, тебе не нужно приходить. Сейчас я не твой пациент. — Когда дело касается твоего сердца, ты всегда моя пациентка. И я несу за тебя ответственность, когда ты пропадаешь на пять дней с серьезными травмами, — его голос слегка смягчается, но в нем по-прежнему слышится сталь. — Я беспокоился за тебя. Чувство вины обрушивается на меня, как физический удар, но это ничто по сравнению с нарастающим ужасом. Потому что это Зейн. Он знает тебя с детства. Он с первого взгляда поймет, что что-то очень, очень не так. Он задаст вопросы, на которые ты не сможешь ответить, и установит связи, которых ты не хочешь. А Сайлус… ты смотришь на него, замечая хищную неподвижность, которая появляется у него, когда он о чем-то думает. Ты практически видишь, как он просчитывает, планирует, придумывает, как поступить с врачом Ассоциации охотников, который пришел на его базу. Этот разговор плохо закончится для всех участников. — Я знаю, и мне очень жаль. Но мне не нужно, чтобы ты приходил и проверял, как у меня дела… — твой голос слегка дрожит, усталость и паника сливаются в нечто, что для Зейна, наверное, звучит как боль. Так и есть, только не та, о которой он думает. — Ты явно не в себе, — перебивает он, и ты практически слышишь, как он переключается в режим защиты. — Кто-то должен следить за тем, чтобы при твоем синдроме у тебя был надлежащий кардиомониторинг… — Я же сказала, что со мной всё в порядке! Но даже произнося эти слова, ты чувствуешь, как слабеешь. Усталость берет верх, и тебе все труднее формулировать связные мысли, не говоря уже о том, чтобы убедительно лгать. Руки трясутся все сильнее, а перед глазами все плывет. Как ты объяснишь, что боишься, что он приедет сюда? Что о тебе заботится человек, который, скорее всего, официально не существует за пределами нескольких закрытых файлов Флота и конфиденциальных меморандумов Ассоциации? Что ты так погрязла в отношениях с Сайлусом, что даже не представляешь, как из них выбраться, да и не хочешь? — Твой голос говорит об обратном. Ты говоришь так, будто едва держишься в сознании. Он не ошибается. Каждое слово дается с трудом, сквозь туман и панику — от мысли о том, что придется объяснять все это человеку, который знает тебя дольше всех. — Я просто устала, — бормочешь ты. — Зейн, пожалуйста. Не приходи. Это… это сложно. — Сложность не является оправданием для риска, — теперь уже тише, но не менее решительно. — Если ты не скажешь мне, где ты, я найду другой способ. Именно в этот момент Сайлус плавно протягивает руку и забирает телефон из твоей все более дрожащей хватки. Ты хочешь протестовать, хочешь взять свои слова обратно, потому что все становится намного хуже, но у тебя не осталось сил бороться и с ним тоже. И честно? Ты испытываешь своего рода облегчение, позволив кому-то другому справиться с этой невозможной ситуацией. — Доктор Ли? — голос Сайлуса звучит спокойно, профессионально, но в нем слышится едва уловимая настороженность. О, это должно быть интересно. — Прошу прощения, что прерываю. На другом конце провода повисает тишина, затем раздается: — Кто это? — В данный момент я отвечаю за ее благополучие, — акцент на слове «благополучие» едва уловим, но очевиден. Определенно территориальный вопрос. — Она устала и должна отдыхать, а не спорить с людьми, которые о ней заботятся. — Вы ее лечащий врач? — тон Зейна стал ледяным, и ты знаешь этот голос. Это его «Я" уничтожит тебя, если ты не будешь достаточно квалифицирован, чтобы прикоснуться к моему терпеливому голосу. — Потому что, если это не так, мне нужно поговорить с тем, кто лечит ее синдром Протокора и контролирует её сердечную функцию. Ты пытаешься дотянуться до телефона, но Сайлус мягко перехватывает твою руку и качает головой. Он нажимает на кнопку громкой связи, переводя разговор в приватный режим. Грубо. Теперь ты слышишь только его часть разговора, и от этого становится только хуже, потому что твое воображение дорисовывает всё более ужасные сценарии. — Доктор Адебайо — её лечащий врач. Он отличный хирург-травматолог и следит за работой её сердца, а также за другими повреждениями, — Сайлус делает паузу, прислушиваясь. — Нет, она не в больнице, но у нее есть всё необходимое оборудование для мониторинга и круглосуточное медицинское наблюдение… Повисает долгая пауза, и вы видите, как меняется выражение лица Сайлуса. Его территориальная агрессия сходит на нет, сменяясь чем-то более задумчивым. Что бы ни говорил Зейн, его слова явно находят отклик, и у тебя возникает неприятное предчувствие, что Зейн объясняет, почему ваше состояние сложнее, чем предполагал Сайлус. — Я… — он делает паузу, и у него дергается щека. Что бы Зейн ни сказал, это явно задело его за живое. — А эти колебания — как быстро они могут стать опасными? Ох. Ох, черт. Звучит не очень. Какие колебания? Что опасно? Ты хочешь спросить, но сейчас тебе кажется, что произнести слова — слишком сложно, а паника только усугубляет ситуацию. Еще одна пауза, на этот раз более продолжительная. Сайлус смотрит на тебя, и в его взгляде появляется что-то новое — осознание того, что, возможно, он не все знает о том, как обеспечить твою безопасность. Возможно, протокол оказания тебе медицинской помощи сложнее, чем он предполагал. Это… настораживает. — Принято. Как скоро вы сможете приехать? Нет, подожди, ты хочешь возразить, но сейчас тебе приходится бороться за то, чтобы просто держать глаза открытыми. Боль, усталость и паника от мысли о столкновении этих двух миров захлестывают тебя, как приливная волна. Это будет катастрофа. Зейн поймет, что что-то не так, как только войдет сюда. Он раскусит любую легенду, которую ему попытаются продать. Он… — В течение часа? Мы организуем для вас транспорт, — наступает пауза. — Понятно. Обсудим это, когда вы приедете. Отлично. Просто отлично. Теперь Зейн едет сюда, куда бы это «сюда» ни находилось, а ты слишком устала, чтобы что-то предпринимать. Слишком устала, чтобы придумать план, слишком устала, чтобы понять, как все это объяснить, не выглядя при этом полным психом. Звонок заканчивается, и Сайлус откладывает телефон в сторону, но смотрит на тебя по-новому — как будто видит что-то, чего не замечал раньше. Тебе не нравится этот взгляд, и тебе совсем не нравится то, что только что сказал ему Зейн. — Это будет катастрофа, — слабо бормочешь ты, потому что, похоже, на большее ты не способна. — Я знаю, милая, — он снова берет тебя за руку, но теперь в его прикосновении чувствуется напряжение. — Но, кажется, есть кое-что в твоем состоянии, что мне следует понять получше. Тебе хочется спросить, что такого сказал Зейн, что он так резко передумал, что это за «колебания» и почему все вдруг забеспокоились. Но еще больше тебе хочется узнать, как, черт возьми, вы собираетесь объяснить Зейну про Сайлуса, не разрушив всё вокруг. Сон уже накрывает с головой, и ты слишком устала, чтобы сопротивляться. Но по мере того, как сознание меркнет, в голове крутится одна мысль: это будет самая неловкая консультация в истории медицины. Последнее, что ты видишь, — это как Сайлус тянется к своему телефону, вероятно, чтобы позвонить доктору Адебайо и задать новые вопросы.