Глава 5: Медицинский протокол

Медицинский протокол Осознание приходит урывками, оно неприятно и сбивает с толку. На рёбра оказывается давление — осторожное, аккуратное, но достаточно настойчивое, чтобы вернуть тебя в сознание. Тело воспринимает это как нечто неправильное, как вторжение, и ты издаешь тихий протестующий звук, который застревает в горле. — Спокойно, — это голос Зейна, знакомый и успокаивающий даже сквозь туман. Его прохладные руки методично скользят по твоей коже, и это говорит о том, что он проводит осмотр. — Я знаю, что тебе больно. Почти закончил. Ты пытаешься открыть глаза, но они словно склеились — от усталости и лекарств, которые все еще действуют в твоем организме. Всё, что тебе удается, — это пошевелить ресницами и слабо попытаться отстраниться от ощупывающих тебя пальцев. — Реакция на боль снижена, — теперь голос Зейна звучит отстраненно, он не обращается к тебе. — Когда вы в последний раз давали ей обезболивающее? — Два часа назад, — это Сайлус, и его голос звучит… размеренно. Контролируемо. Как будто он тщательно подбирает каждое слово. — Доктор Адебайо придерживается строгого графика. — Хм, — звук, который издает Зейн, ни к чему не обязывающий, но ты знаешь этот тон — его «я воздерживаюсь от суждений, но у меня есть мнение» звучит здраво. — А кардиомониторинг? Поблизости какое-то движение — легкое смещение веса, возможно, шаги. Затем снова Сайлус: — Непрерывный. Как видно на дисплее. Пауза. Ты почти физически ощущаешь, насколько серьезно Зейн оценивает не только оборудование, но и всю ситуацию в целом. — Условия… приемлемые, — в этом слове сквозит тщательно взвешенное одобрение. — Лучше, чем я ожидал, учитывая обстоятельства. Она получает надлежащий уход. — Но? — голос Сайлуса остается мягким, как шёлк. Потому что с Зейном всегда есть какое-то «но». — Но синдром Протокора требует особых протоколов, — руки Зейна перемещаются к твоему запястью, проверяя твой пульс старомодным способом, несмотря на все мониторы. — Доктор Адебайо лечил это заболевание раньше? Пауза. Этого ответа достаточно. — Понятно, — наступает пауза, и когда Зейн заговаривает снова, его голос слегка меняется. Менее обвиняющий, более… рассудительный. — Оборудование у вас хорошего качества. Капельница установлена профессионально. Ее жизненные показатели стабильны, — ещё одна пауза. — Вы сохранили ей жизнь и относительный комфорт. Это… больше, чем она смогла бы сделать сама. О. Это почти комплимент. Что-то в молчании Сайлуса наводит на мысль о пересмотре взглядов. — Она сопротивлялась госпитализации, — голос Сайлуса по-прежнему сдержанный, но теперь в нем слышится настороженность. — Конечно, и не могло быть иначе, — голос Зейна становится ровным от смирения — годы этого спора умещаются в одном предложении. — Она стала относиться к этому хуже с тех пор, как умер Калеб. Раньше кто-то мог остановить её до того, как она упадет в обморок, — вздох, тихий, но тяжелый. — Так что в этом отношении тот, кто убедил ее принять какую-либо помощь вообще, справился лучше, чем мне обычно удается. Это имя отзывается эхом под твоей кожей. На секунду комната начинает кружиться — не от лихорадки, а от воспоминаний. Привкус антисептика и цитрусового лосьона на его руках, прохладное прикосновение большого пальца к пульсу, уверенные руки Калеба, втирающие крем от ушибов в ободранные колени. «Стой смирно, герой. За упрямство медалей не дают.» Эхо стихает раньше, чем ты успеваешь его уловить. Остается только ровный низкий гул монитора, отсчитывающий секунды. Напряжение в комнате спадает. Оно не исчезло, но теперь слышно по тому, как они дышат — медленнее, не так настороженно. — Однако, — продолжает Зейн, и в его голосе снова слышится сталь, — синдром Протокора — это не только поддержание стабильности. Колебания могут быть непредсказуемыми, особенно после физической травмы. Кто-нибудь проверял у нее интервал QT? Уровень тропонина? Наблюдал ли кто-нибудь за аритмией, вызванной синдромом Протокора? Последовавшее за этим молчание пронизано чем-то резким — возможно, раздражением, — но в то же время размеренным и обдуманным. — Я так и думал, — Зейн кладет руки тебе на плечи и аккуратно проверяет амплитуду движений. Ты стараешься не стонать от боли. — Кардиомонитор, который есть здесь, выявит грубые нарушения, но при этом синдроме происходят едва заметные изменения, которые не зафиксирует стандартное оборудование. Ей нужны специальные протоколы лечения. — Можете внедрить их здесь? — спрашивает Сайлус, и в его голосе теперь звучит что-то другое — не почтение, а, может быть, уважение, признание опыта Зейна. Снова пауза, нарушаемая лишь тихим гулом оборудования. Тебе хотелось бы видеть их лица — понять, что происходит между ними. — Возможно, — голос Зейна звучит так, будто он размышляет вслух. — Мне понадобится доступ к специализированному оборудованию — современным мониторам, анализаторам протоядер. Сможете достать то, что я укажу? У вас хорошая база, но её нужно дополнить в соответствии с её состоянием, — его руки по-прежнему лежат у тебя на плече, он держится спокойно и отстраненно. — Могу я спросить, кто вы ей? — Друг, — слово звучит гладко, отработанно, идеально выверено. Это было бы почти правдоподобно, если бы не было такой гребаной ложью. Но если кто и может сохранять невозмутимый вид, выдавая чушь за правду, так это Сайлус. Благослови его Господь. Наступает пауза. Ты этого не видишь, но чувствуешь — перемену в атмосфере, которая всегда следует за неодобрением Зейна. Но в его молчании есть что-то не просто отстраненное, а личное. Что-то острое прорезает тишину, прежде чем он снова погружается в свои мысли. — Друг, — наконец говорит он. — Конечно. Если бы тон мужчины стал ещё суше, Национальной метеорологической службе пришлось бы объявить предупреждение о засухе. Видно, что он ни на секунду в это не поверит. Но он также понимает, когда упирается в стену. — А эти медицинские доверенные лица, которые были назначены? — Были необходимы, когда она была критически больна и не могла принимать собственные решения, — слабый шелест ткани — смещение, преднамеренное — сопровождает его слова. Его голос остается холодным, контролируемым. — Вы бы предпочли, чтобы у неё не было никого, уполномоченного давать согласие на лечение? — Я бы предпочел, чтобы со мной связались как с её лечащим врачом, — в его словах сквозит разочарование — профессиональное и личное одновременно. — Я вел её лечение с тех пор, как она вступила в Ассоциацию. Я знаю её историю болезни, особенности её состояния. Но вместо этого мне пришлось узнавать все через больничные каналы, поскольку после нападения я ничего не слышал. — Принято к сведению, — слова звучат мягко, но в них чувствуется окончательность — низкий, ровный, четкий голос. Но в голосе Зейна уже не так много льда. — Однако, учитывая её отношение к медицине в целом и больницам в частности, я могу признать, что заставить ее согласиться на какое-либо лечение — это… достижение. Она упрямая. — В высшей степени, — теперь в голосе Сайлуса звучит почти теплота. — И склонна преуменьшать собственные травмы. — В опасной степени. — И наверняка пыталась бы «перетерпеть» все это дома, пока не свалилась бы без сил. — Без вопросов. Неужели они действительно сошлись во мнении о том, какая ты невыносимая? Пока ты лежишь здесь в полубессознательном состоянии и не можешь себя защитить? Грубо. Тишину нарушает звук захлопывающихся перчаток. Машины снова начинают работать в режиме метронома — тихо, размеренно и где-то далеко. Металл тихо звякает о стекло, пока Зейн переставляет инструменты — его движения точны и эффективны, он наводит порядок. Когда он снова заговаривает, его слова звучат ровно и четко, в них нет ничего, кроме цели. — Мы проведем полное обследование сердца, характерное для синдрома Протокора. Я договорюсь с доктором Адебайо о других её травмах, но сердце — это моя зона ответственности. И не подлежит обсуждению. Сайлус не отвечает, но над твоей головой скрипит изголовье кровати — Мефисто перекатывается с боку на бок, постукивая когтями по дереву, словно отвечая за него. Тишину, которую он оставил после себя, наполняет слабое шипение мониторов. — Мне нужно, чтобы оборудование и материалы были доставлены в соответствии с моими требованиями, — говорит он. — Некоторые предметы очень чувствительны к внешним воздействиям — переправьте их по своим каналам, в целости и сохранности. Повисает пауза, напряженная, но спокойная, а затем раздается тихий щелчок консоли — звук, который ты уже привыкла считать его ответом. — И мне нужен будет постоянный доступ, чтобы следить за её состоянием, — говорит Зейн. Слова звучат сухо, но что-то внутри тебя все равно вздрагивает. Что-то меняется в воздухе — температура, давление, инстинкты — не можешь понять, что именно. Сначала ты принимаешь это за неодобрение, за какую-то врачебную тираду о стерильных условиях или протоколах безопасности, но это не так. Все гораздо тише. Серьезнее. Где-то глубоко под пеленой тумана какая-то твоя часть, более внимательная, начинает прислушиваться. Возможно, если бы ты выкладывалась на полную, то поняла бы, что это такое — территория, вызов, что-то опасное, — но ты слишком занята тем, чтобы унять сердцебиение. Края мира гудят, по коже бегут мурашки, как будто тело понимает язык, который разум не может перевести. Сайлус не отвечает вслух. Тишина затягивается — сгущается — и гудит, пока не начинает казаться, что она давит на тебя. Тебе хочется открыть глаза и посмотреть, что происходит между ними, но вместо этого ты замираешь между вдохом и выдохом, между биением сердца и знанием. Мониторы заполняют оставшееся пространство — монотонно, слишком громко — до тех пор, пока звук не начинает напоминать дыхание. Ты убеждаешь себя, что дело в лекарствах, потому что так проще. Проще, чем задаваться вопросом, почему у Зейна такой напряженный голос, почему тишина кажется предупреждением и почему к горлу подступает жар, не имеющий ничего общего с лихорадкой. Затем прохладные кончики пальцев касаются твоего виска, и легкое прикосновение возвращает тебя в настоящее. Этот контакт успокаивает не только тебя, но и Сайлуса. Ты чувствуешь невысказанное послание: «Я здесь. Не двигайся». Ритм монитора сбивается, но затем снова выравнивается — ровно настолько, чтобы он понял, что ты это почувствовала. В его спокойном и точном жесте есть что-то собственническое, почти вызывающее. Ты почти физически ощущаешь, как Зейн фиксирует это движение — ещё одна переменная в их безмолвном уравнении. Регулярный доступ означает, что Зейн будет приходить сюда. Неоднократно. В зону N109. На базу Оникайнуса. Воздух едва заметно колышется — это шелестит ткань, когда он выпрямляется. Спокойствие, которое принесло это прикосновение, сменяется властностью. — Мало кто добровольно согласится снова оказаться в таком месте, — в голосе Сайлуса нет ни предупреждения, ни угрозы, только констатация факта. Даже в полубессознательном состоянии ты понимаешь, что это уже не медицина. Это территория — два хищника, проводящие невидимые границы. — Значит, вы уже понимаете, что это необходимо, — тон Зейна остается ровным, деловитым — он возвращается к логике. — Ей нужен постоянный мониторинг. Минимум раз в неделю, а возможно, и чаще, в зависимости от того, как стабилизируется её состояние. — Вы понимаете, где находитесь, — это не совсем вопрос; слова отдаются в костях сильнее, чем в ушах. — И последствия регулярных поездок в это место. — Я в курсе, — ответ звучит спокойно, отрывисто — с той знакомой точностью, которая не оставляет места для сомнений. — Вы бы не пригласили меня, если бы секретность была важнее её жизни. — Безопасность — это не самая большая проблема, — невозмутимо отвечает Сайлус. Его слова скользят по тебе, как стекло, — гладкие, но острые по краям. — Это место привлекает внимание, которое большинство предпочитает не привлекать. Одно это знание делает вас уязвимым, — его спокойствие размеренно, почти отстраненно. — Хорошенько подумайте, прежде чем приближаться. Последовавшая за этим тишина не была пустой, она давила на кожу, словно статическое электричество. — Если знания делают меня уязвимым, то невежество делает меня беспечным, — тон Зейна не меняется — он по-прежнему спокоен, но в его голосе слышится сухая ирония. — Охрана, которая доставила меня сюда, казалась… очень внимательной к мерам предосторожности. О, ты можешь себе представить, как Люк и Киран понимают меры предосторожности. Повязки на глаза? Вполне возможно. — Тогда мы договорились, — спокойствие не нарушается. — Люди умирали, не зная и половины того, что вы узнаете здесь. В этих стенах вы в полной безопасности. За их пределами мир не дает никаких гарантий. — Понятно, — Зейн на мгновение замолкает. — И все же она приходит и уходит, когда ей вздумается. — Она другая. У нее есть определенная… защита, — ударение на последнем слове настолько едва уловимое, что ты едва его замечаешь, но от его смысла по коже бегут мурашки. — Потому что она связана с вами, — голос Зейна звучит спокойно, но в нем слышится сталь. — Потому что люди понимают, что за этим последуют последствия. Он не делает паузы. Следующий вздох тихий, тяжелый — такой, каким обычно завершают разговор. Над тобой на изголовье кровати шевелится Мефисто. С тихим жужжанием работают сервоприводы, и по дереву стучат металлические когти — механический шепот, в котором слышится угроза. Затем снова воцаряется тишина, словно по сигналу. Она длится слишком долго, а потом температура меняется. Воздух меняется, как всегда, когда Зейн берет себя в руки. По твоей коже пробегает холодок — леденящий след сдержанности, а не обжигающего гнева. Когда он снова заговаривает, его речь размеренна. — Значит, у меня есть два варианта: оставить пациента без должного ухода или подвергнуть себя значительному риску. Вы это хотите сказать? — Я предоставляю вам необходимую информацию, чтобы вы могли принять взвешенное решение, — легкое шуршание ткани, пауза, которая говорит сама за себя. — Что вы с ней сделаете, решать вам. Зейн вздыхает — не от безысходности, а с расчетом. — Тогда мне нужны гарантии. Безопасность во время моих поездок в обе стороны. Никто не будет вмешиваться в мои решения по поводу лечения. А если ситуация выйдет из-под контроля, если риск станет слишком велик, она переведется в больницу Аксо. Это не обсуждается. — Согласен, — тут же ответил Сайлус по-деловому. — Люк и Киран лично займутся вашей охраной. — Близнецы в масках? Они, похоже, с энтузиазмом относятся к своей работе. Возможно, даже слишком. — Они эффективны. И заботятся об ее благополучии, — в голосе Сайлуса звучит категоричность, намекающая на то, что тема закрыта. — Они обеспечат вашу безопасность. — Как обнадеживающе, — тон Зейна невыразимо сух. — Моя безопасность зависит от… чего именно? Доброй воли вашей организации? — Ваша безопасность зависит от того, что она будет недовольна, если с вами что-то случится, — голос Сайлуса совершенно спокоен, почти небрежен. — Я считаю, что лучше по возможности не злить её. Повисает пауза, и ты буквально чувствуешь, как Зейн пытается осмыслить это заявление. — Понятно, — Зейн выдыхает, почти смеясь без тени юмора. — Тогда давайте сохраним интригу — до тех пор, пока она жива. — Значит, мы друг друга поняли, — невозмутимо отвечает Сайлус. — На данный момент этого достаточно. — Мне нужно будет поговорить с доктором Адебайо, когда он приедет, — голос Зейна снова звучит профессионально. — И я хочу получить полный отчет о её лечении. Обо всем. — Конечно. — И если её состояние ухудшится, если появятся какие-либо признаки проблем с сердцем, она немедленно отправится в больницу Аксо. Мне всё равно, чего она хочет и какие договоренности вы заключили. Её жизнь важнее всего. — В этом вопросе, доктор Ли, мы с вами полностью солидарны. Уверенность в голосе Сайлуса, похоже, убедила Зейна, потому что его следующие слова звучат почти — не тепло, но и не так холодно. — Хорошо. Теперь давайте обсудим конкретные протоколы, которые ей нужны… Их голоса затихают, и сознание снова ускользает, утягивая тебя обратно во тьму. Но на этот раз ты погружаешься в пучину с неясным ощущением, что, может быть — всего лишь может быть, — эта катастрофа не так страшна, как казалось. Хотя тот факт, что Зейн знает, где находится база Оникайнуса, определенно станет проблемой, с которой придется разобраться, когда ты придешь в себя. Время снова делает что-то странное: оно становится текучим и бессмысленным. Ты то проваливаешься в сон, то выныриваешь из него, улавливая обрывки: голоса, обсуждающие протоколы, щелчки медицинского оборудования, уверенное присутствие Сайлуса где-то рядом. Лекарство затягивает тебя, как водоворот, и ты позволяешь ему увлечь себя, потому что борьба изматывает, а твой организм на пределе. В следующий раз, когда сознание выныривает на поверхность, приходит ужасное осознание, что это не кошмар, от которого можно проснуться. Зейн всё ещё здесь. Слышно, как он — тем спокойным, профессиональным тоном, который означает, что он в полной готовности к работе, — что-то тихо обсуждает с Сайлусом. Что-то про «уровень сердечных ферментов» и «интервалы мониторинга». А значит, он здесь не просто в гостях. Он настроился на долгий путь. Черт. Прежде чем открыть глаза, ты пытаешься оценить ситуацию. Ребра всё ещё болят, но теперь это скорее ноющая боль, чем острая, как раньше. Капельница всё ещё в руке. К твоей груди что-то прикреплено — наверное, провода для мониторинга. И ты все еще в постели Сайлуса, а значит, все еще в Зоне N109, а значит, Зейн здесь, на базе Оникайнуса, и все в порядке, все хорошо, тебе просто нужно… — Я знаю, что ты не спишь, — голос Зейна прерывает твои размышления. Он звучит ближе, чем ты ожидала. Машины подтверждают это раньше, чем ты успеваешь возразить: кардиомонитор зашкаливает, сигнализируя о панике, которую ты ещё даже не озвучила. Конечно, он знает. Этот человек, наверное, уже выучил все твои данные наизусть. Ты приоткрываешь глаза и тут же жалеешь об этом. Зейн стоит у кровати, скрестив руки на груди, с выражением лица, в котором читается и беспокойство, и разочарование в твоем жизненном выборе. Позади него, прислонившись к стене, стоит Сайлус с тем самым невыносимым выражением удовольствия на лице, которое появляется у него, когда он наблюдает за твоими мучениями. — Привет, Зейн, — ты пытаешься вести себя непринужденно, но явно что-то скрываешь. — Не ожидала тебя здесь увидеть. У него такая манера поднимать бровь. Ты знаешь, о чем она. О том, что «я знаю тебя с детства, и эта отговорка не сработает». — Как ты себя чувствуешь? — наконец спрашивает он — голос ровный, профессиональный, но тише, чем раньше. Это не просто профессионализм, это сдержанность. — Хорошо, — слово слетает с губ само собой. — Все отлично. Все это совершенно излишне… — У тебя была температура 40 с лишним градусов, и ты бредила два дня. — Но теперь мне лучше! Видишь? — ты вяло показываешь на себя, чем вызываешь резкий протест со стороны ребер. — Я в сознании. Могу говорить. И уж точно не умираю. — Границы понятия «в порядке» заметно снизились, — он подходит ближе, обхватывает твое запястье пальцами и по старинке проверяет пульс. — Когда ты собиралась сказать о сотрясении мозга? — Незначительном сотрясении… — А трещины в ребрах? Множественные переломы, — его взгляд скользит по тебе, оценивая повреждения. — Ссадины и рваные раны говорят о том, что тебя несколько раз бросали на что-то твердое. — Декоративное стекло было очень хрупким, — неуверенно отвечаешь ты. Он вздыхает через нос — этот вздох врача означает, что не стоит меня испытывать. — Судя по ушибам, удар был сильный. Что случилось? Вопрос задевает за живое. На секунду у тебя перехватывает дыхание. — Я была… — тебе приходится остановиться, перевести дух, собраться с мыслями. — Мои часы. Я как раз собиралась уходить… Следующая часть воспоминаний приходит вспышками, одна ярче другой: вой метафлюкса, крики, горький привкус адреналина на языке. — Сигнал тревоги, — шепчешь ты. — А потом взрыв. Монитор дергается в такт слову «взрыв». Би-ип-би-ип — слишком быстро. Зейн что-то говорит о дыхании, но его слова заглушает звон в ушах. Невозможно понять, что давит на грудь — воспоминания или боль. — Кто-то упал — нет, я, на меня, — предложение обрывается. — Тяжелый. Мертвый. Кажется, мертвый, — во рту привкус пыли и меди. В воздухе пахнет гарью — озоном, солью и приторно-сладким запахом горелого мяса, который твой разум отказывается идентифицировать. Биип-биип. Биип. Он снова тормозит, а может, это ты тормозишь. — Там были люди, — бормочешь ты. — На полу. Еще дышали. Мне… пришлось… — твой пульс учащается, монитор бешено мигает. Мефисто над вами ерзает на изголовье кровати, резко щелкают металлические когти, слышится раздраженное жужжание. Он не любит, когда кричат. Низкое чириканье, предупреждающее или тревожное, прерывает ритм, пока силуэт Сайлуса не начинает двигаться. Одно тихое слово — и ворона замирает. Рука Зейна снова обхватывает твое запястье, его пальцы прохладны и точны. — Вдох на четыре. Задержи. Выдох на шесть. Снова. Ты пытаешься подчиниться. Воздух царапает горло. Сайлус двигается где-то слева от тебя — тихий звон стекла, едва слышное журчание воды. — Вот, — предложение звучит тихо, почти ласково. Ты поворачиваешься на звук, и в стекле отражается слишком много света. Прозрачное. Мерцающее. И вдруг этот свет — преломленный в воде, искривленный осколками стекла. Комната наклоняется. Вода, рев, бьющееся над головой стекло… — Она упала, — говоришь ты. — Эта женщина. Я пыталась… Бабушка? Ты не знаешь, чье имя произносишь. Ты просто помнишь этот звук. Этот тихий, прерывистый «помоги мне». Писк прерывается и становится тише. — Котёнок, — голос Сайлуса звучит глухо и мрачно, притягивая тебя, как гравитация. В воздухе почти физически ощущаешь гудение его эвола, вибрацию под механизмами. — Я не смогла её спасти, — слова срываются с губ, прежде чем ты успеваешь их остановить. — Она была… она… Ты останавливаешься, потому что, если закончишь, это снова станет правдой. Зейн сжимает твою руку, чтобы ты не дергалась. — Оставайся здесь, — бормочет он, обращаясь то ли к тебе, то ли к самому себе. — Продолжай дышать. Ты справляешься. Медленно, с трудом, пока тебя снова не находит звук монитора. Биип. Биип. Биип. Мир сдвигается на дюйм. — Вода, — наконец выдавливаешь ты. — Стекло. А потом ничего. Тела… — У тебя перехватывает дыхание. — …и вот я здесь. Наступает тишина, нарушаемая тихим гулом машин. Не пустая. Не безопасная. Просто живая. Зейн отпускает первым. — На сегодня хватит. И на этот раз ты не споришь. Зейн некоторое время молчит. Машины гудят. Где-то над тобой Мефисто шевелится и перекладывается, тихо скрежеща металлом по изголовью. Когда он наконец заговаривает, в его голосе нет резкости — только усталость. — Скорая должна была отвезти тебя в Аксо. Ты смотришь в потолок. Так безопаснее, чем смотреть на него. — Я не умирала. — Это не тебе решать, — его голос звучит спокойно, но в нем чувствуется напряжение. — Ты отправилась в больницу с сотрясением мозга, сломанными ребрами и сатурацией ниже 90. Тебя должны были госпитализировать сразу после того, как вытащили из-под обломков. Слышно, как он двигается: шуршание латекса о металл, тихий щелчок настраиваемого монитора. Так он шумит, когда злится и ему нужно чем-то занять руки. — Я не могла, — наконец говоришь ты. Он смотрит на это. Всего одно слово, тяжелое. — Не могла? Больницы — это бумажная волокита. Заявления. Подписи. Больница — это седация и вопросы, на которые ты не можешь ответить честно. Одна лишняя доза — и ты могла бы произнести его имя. — Я не доверяла себе, — бормочешь ты. — Я была в полубессознательном состоянии и под действием обезболивающих. Если бы они надавили на меня… — у тебя перехватывает дыхание. — Я могла бы сказать им, что я была не одна. Зейн замирает. На секунду в воздухе снова повисает напряжение, как перед грозой. — Ты кого-то защищала. Это не вопрос. Сайлус, стоящий в другом конце комнаты, не шевелится. Его тень аккуратно ложится на стену, выражая полное спокойствие. Зейн бросает на него взгляд, затем снова смотрит на тебя. — И поэтому ты позволила ему привести тебя сюда. Ты издаешь звук, похожий на смешок. — У меня не было выбора. Он затащил меня в машину, я даже стоять не могла. Из стены доносится голос Сайлуса, ровный, как дым. — Ты говоришь так, будто я тебя похитил, котенок. — Разве нет? — шепчешь ты. Он наклоняет голову, и свет падает на его губы, но не достигает глаз. — Спасение. Похищение. Граница тоньше, чем ты думаешь. Тихий стук металла о стекло возвращает тебя к действительности. Зейн с непроницаемым выражением лица откладывает шприц в сторону с большей силой, чем требовалось. — Я бы предпочел, чтобы ты была в «Аксо» — живая, в стабильном состоянии, в окружении персонала, который действительно знает о твоем состоянии. — Я всё ещё жива, — говоришь ты, потому что это единственная оставшаяся у тебя защита. — Это не стандарт оказания медицинской помощи, — резко бросает Зейн, снова превращаясь в доктора. — Это выживание благодаря удаче и упорству. — Сработало, — бормочешь ты — слишком тихо, чтобы это можно было расценить как вызов, и слишком резко, чтобы это было что-то другое. Сайлус смотрит тебе в глаза. — Ты выжила, — говорит он спокойно, как лезвие ножа. — Но это не то же самое, что победа. Его слова звучат весомо. Потому что он прав, как и Зейн. А ты так устала быть полем битвы для них обоих. Ты закрываешь глаза. Ритм их голосов отдается в твоей голове — один размеренный, другой холодный. Оба правы. Зейн выдыхает через нос, и в этом звуке слышится скорее горе, чем гнев. — Ты не можешь продолжать в том же духе, — говорит он наконец. — Ты загоняешь себя до изнеможения и ждешь, что кто-то тебя подлатает. Однажды тебя уже не удастся починить. Эти слова ранили сильнее, чем любой выговор. Он выпрямляется, собираясь с духом. — Ты выбрала место. Отлично. Давай хотя бы убедимся, что ты не разбила вдребезги то, что осталось от твоего сердца. Он тянется за сумкой. — Дыши нормально, — говорит он скорее монитору, чем тебе. — Начнём с основ. Молчание затягивается. Ты знаешь, что это значит — Зейн снова все записывает. Каждую деталь. Каждый трепет твоего сердца. Каждый недостаточно глубокий вдох. Когда он наконец заговаривает, его голос звучит мягко и ровно. — По шкале от одного до десяти? Ты закатываешь глаза. — Серьезно? Мы теперь будем измерять боль по шкале? — Котёнок, — произносит Сайлус непонятным тоном. — Четыре, — ложь слетает с губ сама собой, как и всегда. Но один взгляд в глаза Зейна заставляет тебя смягчиться в надежде на помилование. — Может, пять. Он мычит — не выражая несогласия, не выражая веры, просто признавая. — Значит, восемь или девять. Ты пытаешься сделать сердитый вид, но он сходит на нет. — Ты всегда преувеличиваешь. — Ты всегда преуменьшаешь, — он не смотрит на тебя, когда говорит это, а просто проверяет подачу кислорода, мониторы, расположение следующего инструмента. От его небрежной точности хочется закричать. — Я в порядке, — настаиваешь ты. — Ты под действием седативных препаратов, у тебя сотрясение мозга, и уровень кислорода в крови не стабилизировался. Уточни, что значит «в порядке». Ты не отвечаешь. Вместо этого ты скалишь зубы, а в ответ слышишь тихий металлический стук, каждый удар которого подобен хлопку закрывающейся двери. — Осторожно, доктор, — шепчет Сайлус. — Она кусается, когда её загоняют в угол. Ты поворачиваешься к нему, но это движение дается тебе нелегко. Ребра отзываются болью. Дыхание сбивается. Монитор пищит — на один резкий сигнал больше, чем нужно. Ты не можешь понять, от чего это — от боли или от шока от предательства. Это не должно быть похоже на предательство. Сайлус тебе не принадлежит, не совсем. Но где-то между дракой и лихорадкой «мы с ним» стали звучать как «мы», и ты не помнишь, чтобы давала на это разрешение. — Дыши, — говорит Зейн. Все еще спокойно. Всегда спокойно. — Только не говори мне… — Тогда делай, — огрызается Сайлус. Комната кажется меньше. — Вы оба… — ты даже не можешь договорить. Тишину, в которой должно было прозвучать твое возмущение, нарушает шипение кислорода. Зейн поправляет провод, монитор стабилизируется, и его голос снова становится тише. — Подерёшься со мной потом. А сейчас мне нужны данные. — Данные, — с горечью повторяешь ты. — Я человек, а не лабораторный отчет. — Ты человек, у которого барахлит сердце, — поправляет он. — Об остальном мы поговорим, когда ты придешь в себя. Ты чувствуешь, как Сайлус наблюдает за тобой — с той неподвижностью ястреба, которую он принимает, когда решает, вмешаться или позволить тебе самой выкопать себе могилу. Ты не можешь сказать, что бы ты предпочла Машины гудят. Воздух гудит. Не гудит только то, что не гудит. — Ладно, — бормочешь ты. — Делай что хочешь. — Я так и сделаю. — Его тон должен был бы звучать резко, но этого не происходит. Он звучит мягче, спокойнее. Он поправляет твою позу с точностью, граничащей с нежностью, стараясь не задеть ребра. Его прикосновения прохладные, почти безличные. — Было бы проще, если бы ты просто признала, что тебе нужна медицинская помощь, вместо того чтобы притворяться, что с тобой все в порядке. — Старые привычки, — бормочешь ты. — Ужасные привычки, — холодный стетоскоп касается твоей груди. — Дыши нормально. Ты пытаешься. Но воздух всё равно задерживается. Он сдвигает стетоскоп на диафрагму, снова прислушивается, потом ещё раз — с каждым разом молчание становится все более продолжительным, а его брови — всё более нахмуренными. Наконец он отстраняется, но только для того, чтобы потянуться за планшетом. Едва слышный щелчок стилуса по стеклу звучит слишком быстро и механически. — Что? — спрашиваешь ты, потому что тебе знаком этот взгляд. Зейн так не смотрит, если только что-то не случилось. — Пока ничего определенного, — он не смотрит тебе в глаза, открывая медицинскую сумку. — Но мы проведем несколько тестов. — Молния шипит слишком громко для тихой комнаты. Каждый предмет, который он выкладывает, сверкает стерильным серебром и едва заметным мерцанием протокора, ловя тусклый свет, как зубы. Металл, стекло, нить — каждый звук слишком четкий, слишком размеренный. С каждым тихим щелчком страх, зарождающийся в глубине души, нарастает. Это не проверка. Это аудит. А Зейн не проводит аудит, если только его что-то не беспокоит. Первое устройство, которое он достает, похоже на электрокардиограф — если бы электрокардиографы были созданы для военных действий. Компактное, гладкое, с характерным фиолетовым свечением, которое отличает технологии протоядерных процессоров. Разумеется, он взял с собой усовершенствованную модель — ничего другого не справилось бы с твоим медицинским хаосом. — Это устройство будет фиксировать электрическую активность твоего сердца, — говорит он слишком спокойным, чтобы внушать доверие, тоном. — В частности, я буду следить за интервалом QT и энергетической синхронизацией протокора. — Звучит заманчиво, — бормочешь ты, вздрагивая, когда холодные датчики касаются ушибленной кожи. — Необходимо, — он не поднимает глаз. Его пальцы двигаются с механической точностью человека, привыкшего чинить то, что не должно ломаться. — Синдром протокора нарушает работу проводящей системы. После такого стресса, которому подверглось твоё тело, осложнения неизбежны. Легкое движение у стены — ткань, кожа, дыхание. Сайлус. Звук заставляет Зейна — а может, и тебя — напрячься. Воздух между ними словно становится тоньше. — Осложнения? — переспрашиваешь ты, пытаясь пошутить, но вместо этого дрожишь от страха. — Сначала посмотрим, что покажут анализы, — на языке доктора это можно принять за «да, но я вам пока не говорю». Ты устремляешь взгляд на медленно пульсирующее ядро протокора, на фиолетовое биение сердца, вторящее твоему собственному. Что угодно, лишь бы не смотреть ему в лицо. Аппарат начинает гудеть — сначала тихо, потом всё громче, словно подстраиваясь под твой пульс. По монитору ползут аккуратные и изящные зеленые волны, маленькие пики и впадины, которые, вероятно, означают что-то ужасное. Зейн смотрит на показания, и выражение его лица постепенно становится бесстрастным. Если ты хоть немного его знаешь, то понимаешь, что дела плохи. — Дыши нормально, — говорит он, что-то настраивая на пульте. Ты пытаешься, но «нормальное» состояние покинуло тебя где-то после того, как ты сломала второе ребро. Каждый вдох дается с трудом, и осознание того, что он следит за каждым электрическим импульсом твоего сердца, не особо помогает. — Частота сердечных сокращений в состоянии покоя повышена, — бормочет он, водя стилусом по планшету. — Это ожидаемо, учитывая боль и стресс. Но… Эта пауза. Ты знаешь эту паузу. — Но что? — вопрос звучит тише, чем ты рассчитывала. — У тебя удлинение интервала QT, — его тон становится чисто медицинским, пока он просматривает данные, вызывая на экран графики и линии, которые вам ни о чем не говорят. — Это соответствует варианту удлиненного интервала QT, вызванному стрессом, — вторичному по отношению к твоему протокору. Слова повисают в воздухе. Диагноз, поставленный методом медленного удушья. — Что это значит? — ты уже знаешь, что ответ тебе не понравится. — Это значит, что электрическая система твоего сердца восстанавливается между ударами медленнее, чем должна, — он говорит это так, будто это уравнение — простое и неизбежное. — Это результат сильного стресса, усугубивший твой уже имеющийся синдром. — Ладно, но я чувствую себя нормально… — Ты не понимаешь. — Прерывание звучит не резко, а мягко и пугающе. — В таком состоянии у тебя могут возникнуть аритмии. Серьезные. У тебя внутри все холодеет. — Что значит «серьезные»? — Это может привести к летальному исходу, если не дать организму время на восстановление. Он говорит об этом так, как мог бы сообщить прогноз погоды — сухо, по делу. — Длительный интервал между приступами приводит к электрической нестабильность. Физическое напряжение, эмоциональный стресс и даже резкое движение могут спровоцировать приступ. Ты смотришь на него, чувствуя, как бешено колотится сердце. — И что — ты думаешь, я буду избегать стресса? Я охотник, Зейн. Стресс — это буквально часть моей работы. — В ближайший месяц — нет, — Его голос не смягчается, но становится менее резким. — Это временно. Твое сердце работало на пределе возможностей. После отдыха и надлежащего лечения оно должно вернуться к нормальной работе. Слово «месяц» звучит как удар кулаком под ребра. Ты невольно вздрагиваешь. — Что ты такое говоришь? — Я говорю, что твоё сердце повреждено и ему нужно время на восстановление. — Терпеливо, но твердо. — Изменения, вызванные стрессом, обратимы — у нас есть технологии, которые это подтверждают. Но только если ты дашь своему организму шанс на исцеление. Если ты будешь продолжать в том же духе, как всегда, последствия будут необратимыми. Эти слова должны пугать. Но не пугают. Они просто обжигают. — То есть я должна просто лежать здесь? — твои руки сжимают простыни. — Ничего не делать? Быть бесполезной? — Ты должна восстановиться, — голос по-прежнему спокоен, но в нем проскальзывают резкие нотки. — Лекарства могут творить чудеса, но только если ты не сопротивляется. Три-четыре недели — это очень быстро для того, что ты пережила. Но тебе все равно нужно три-четыре недели покоя. — Я не могу просто взять и перестать работать на месяц… — Ты можешь и ты справишься. Сталь снова в деле, режет без промаха. — Твой капитан уже одобрила длительный отпуск — от шести до восьми недель. У тебя есть время даже больше, чем я предписываю. Ты стискиваешь зубы. — Это он во всем виноват, — говоришь ты, бросая взгляд на Сайлуса. Он и бровью не повел. — Это было разумно. В тот момент ты была не в том состоянии, чтобы спорить по поводу документов. — Я не инвалид. — Так и было, — отвечает он невозмутимо. — И будет, если ты отдохнешь. Он не повышает голос, в этом нет необходимости. Уверенность делает все сама. Зейн не перебивает. Он просто продолжает сверяться с показаниями, позволяя тишине говорить за себя. — Продленный отпуск — это хорошо, — говорит он наконец. — Даже после того, как тебя допустят к работе, нужно будет постепенно возвращаться к полноценным обязанностям. Дополнительные недели дают тебе возможность не торопиться. — Мне не нужны подушки. Мне нужно работать… — Тебе нужно только одно — не умереть. Голос Зейна становится бесстрастным. — Сейчас твоему сердцу ничего не угрожает. Но даже после первоначального восстановления тебе потребуется тщательное наблюдение. — Определи что-нибудь другое. Тебе не нравится, как срывается твой голос. Он подтягивает ещё несколько графиков, которые плохо видны при слабом освещении. — Твой интервал QT составляет 480 миллисекунд. Норма — менее 440 миллисекунд. — На экране мелькают линии — неровные пики, хаотичные впадины. — Также наблюдаются преждевременные сокращения желудочков — вот эти нерегулярные удары. — Он один раз постучал по экрану. — Сейчас любой значительный физический или эмоциональный стресс может спровоцировать аритмию. — Но ведь станет лучше? Ты должна услышать, как он это произносит. Это необходимо. — Да. При соблюдении режима покоя, лечения и восстановительной терапии сердце должно вернуться к нормальной работе в течение месяца. — Он смотрит тебе прямо в глаза. — Пока что ущерб обратим. Но он станет необратимым, если ты не отнесешься к этому серьезно. — Как понять, что рана зажила? — Мы будем следить за интервалом QT, проверять наличие аритмии и проводить нагрузочные тесты по мере твоего выздоровления. Теперь он в роли настоящего доктора — факты как броня. — Протокоровая терапия стабилизирует сердечную ткань и ускорит восстановление. Но это не мгновенный процесс. Как только твое состояние стабилизируется, мы начнем с легких физических нагрузок и будем увеличивать их интенсивность по мере переносимости. — А потом я смогу вернуться к работе. — Тогда посмотрим. Его тон не оставляет места для возражений. — Если ты полностью восстановишься и не возникнет никаких осложнений, то да. Но до этого ещё несколько недель — и всё зависит от того, будешь ли ты на этот раз следовать протоколам. — Я следую протоколу, — бормочешь ты. — Ты пошла туда одна, — наконец произносит Сайлус тихим, но твердым голосом. — Приказ ждать подкрепления был дан не просто так. — Внутри были гражданские, — парируешь ты. — Ждать было нельзя. — Всегда есть выход. — Его тон не становится громче, в этом нет необходимости. От его сдержанного спокойствия становится только хуже. — Ты пошла туда вслепую, раненая, против превосходящих сил противника. Если бы я не подоспел вовремя… — Ты бы пришел на мои похороны, — перебиваешь ты, слишком устав, чтобы сдерживаться. — Да, я уже в курсе. Прежде чем Сайлус успевает ответить, его прерывает голос Зейна, резкий, как скальпель. — Ты ушла вопреки рекомендациям врачей, с сотрясением мозга, гипоксией и трещиной в ребре. Не прошло и часа, как ты оказалась на грани остановки сердца. Это не смелость, а саморазрушение. — Ты выжила, — говорит Сайлус, спокойный, как лезвие ножа. — Но это не то же самое, что победа. Его слова звучат весомо. Потому что он прав, как и Зейн. А ты так устала быть полем битвы для них обоих. Зейн лезет в сумку и достает инъектор — тонкий, серебристый, с едва заметным мерцанием протокора в корпусе. — Если пульс превысит 160 ударов в минуту более нескольких минут, немедленно примените это средство. Его голос звучит ровно. А вот руки — не совсем. Он снимает колпачок и с клинической точностью демонстрирует, как нужно нажать и отпустить. — Это снижает частоту сердечных сокращений. У вас будет сорок пять минут стабильности. Ты смотришь на устройство. Мерцание внутри похоже на пойманную молнию. — А побочные эффекты? — Изнеможение. Дезориентация. Будет ощущение, что что-то не так — как будто кто-то другой управляет твоим сердцем. Но это лучше, чем альтернатива. Он смотрит тебе в глаза, не снимая докторской маски. — Позвони мне сразу после того, как воспользуешься им. Это даст тебе время, но не безопасность. Сайлус берет шприц, рассматривает, проводя большим пальцем по шву активации. — Как быстро? — От тридцати до шестидесяти секунд. Зейн переводит взгляд с одного на другого. — Только в экстренных случаях. Если использовать его слишком часто, это еще больше навредит её сердцу. — Понятно. Сайлус кладет шприц на прикроватную тумбочку. Щелчок металла о дерево звучит слишком обреченно. Чувствуется, как меняется атмосфера, пока он запоминает его расположение. Потому что он думает, что это ему понадобится. Потому что ты не выйдешь из этой комнаты. Монитор издает один звуковой сигнал — два — быстрее. В груди начинает покалывать. Ты не можешь уйти. Ты не можешь встать. Ты едва можешь сделать даже гребаный вдох. Зейн смотрит на экран. — Тебе нужно успокоиться, — теперь в его голосе слышится беспокойство — тихое, но искреннее. — У тебя учащается пульс… — Конечно, он растет! — слова вылетают из твоего рта, как пули, и обжигают горло. — Ты только что сказал, что я застряну здесь на месяц! Ты не можешь. Ты не можешь этого сделать. Тебе нужно уйти. Тебе нужно быть там. — Ты будешь восстанавливаться месяц, — поправляет он, невозмутимый, как скала. — Это другое. Три-четыре недели — это ерунда. — Ерунда? — твой голос срывается. — Я не могу просто… сидеть здесь. Слабая. Бесполезная. Как и раньше. Как тогда… Простыни слишком тяжелые. Воздух слишком разреженный. Стены накренились. — Дыши, — говорит Зейн. — Медленно… — Не надо… — у тебя перехватывает дыхание. — Не надо говорить мне, чтобы я дышала, когда я не могу… Калеб. Монитор взрывается звуками. Биип-биип-биип-биип — слишком быстро, слишком громко. У тебя перехватывает дыхание. Воздух резко застревает в груди. Твое сердце больше не бьется — оно трепещет, сжимается, бьется о кости. Зейн движется, его не уследить. Все сливается в белые халаты и шум. — Начинается аритмия… — его голос звучит где-то далеко. Ты не можешь думать. Не можешь вдохнуть. Края комнаты расплываются, на свет выползают черные точки. — Котенок, — этот голос — низкий, уверенный — пробивается сквозь помехи. Сайлус. Рука на твоем лице, холодные пальцы касаются пылающей кожи. — Посмотри на меня. Ты пытаешься. Твои глаза не фокусируются. Мир замирает между кадрами. — Я не могу… — У тебя снова спазмы в груди. Линия на мониторе дергается, становится неровной. — Я не могу… я не могу здесь оставаться… — Зейн, — тон Сайлуса меняется, в нем звучит резкая командная нотка. — Мне нужно дать ей успокоительное, — говорит Зейн, уже подходя слишком близко. — НЕТ! — крик вырывается из твоего горла — грубый, инстинктивный, отчаянный. Только не это. Только не сон. Только не снова. Калеб. Пожалуйста. Но холод все равно пробирает до костей. Капельница. Плунжер. Давление. Затем приходит тепло — медленное, тягучее, разливающееся по венам, как мед со свинцом. — Прости, — говорит Зейн, и он действительно сожалеет. — Ты чуть не спровоцировала полную аритмию. Твоему сердцу не выдержать такого напряжения. Ты хочешь драться. Слова не идут на ум. Мышцы отказываются слушаться. Все замедляется. — Три-четыре недели, — мягко, почти ласково говорит Зейн. — Если ты дашь себе время на восстановление, это пройдет. Но ты должна это сделать. — Ненавижу это… — слова сливаются в одно. — Ненавижу… быть слабой… — Ты не слабая, — его голос становится тише по мере того, как действие успокоительного начинает сказываться. — Ты ранена. Это разные вещи. Последнее, что ты чувствуешь, — это как рука Сайлуса сжимает твою — твердая, теплая, несгибаемая. Рядом успокаивающе гудит монитор. Три-четыре недели. Он сказал, что на это уйдет от трех до четырех недель. Ты поправишься. Ты поправишься. Ты… Всё погрузилось во тьму.