Интерлюдия: The Colonel’s Watch

Часы полковника Калеб успевает снять перчатки до того, как в дверь стучится Лиам. Он аккуратно кладет их на столешницу, его движения точны и экономны. Слабая дрожь в руках утихает, когда он прижимает их к нержавеющей стали. Он ждет, пока дыхание успокоится, и только потом отвечает. — Войдите. Дверь за Лиамом захлопывается с приглушенным шипением. Скайхейвен гудит вокруг них — постоянная низкая вибрация, которая никогда не прекращается полностью. Целостность конструкции. Переключение режимов питания. Звук чего-то огромного, парящего в воздухе. — Сэр, — говорит Лиам. Без предисловий. — Судебно-медицинская экспертиза завершена. Калеб отворачивается от раковины. Боль в глазах усиливается, но затем стихает, когда он берет себя в руки. Он пересекает комнату, держась свободно и непринужденно. Он никуда не торопится. Этот отчет готовился уже давно. — Продолжай, — говорит он. — Архив расследований, связанных с инцидентами в «Кубо» и на Центральном вокзале, был скопирован через промежуточную точку доступа. Сам архив не был изменен. Никаких удалений, никаких повреждений. Калеб берет планшет. Пролистывает. Он не столько читает, сколько сверяется — пути доступа, сводки по маршрутизации, знакомая архитектура системы, которая когда-то была уязвимой, но больше не будет. — Внешнее включение, — говорит он. — Да, — отвечает Лиам. — Финансовые следы указывают на посредников, связанных с Оникайнусом. Калеб выдыхает через нос. Медленно. Размеренно. Напряжение в груди спадает, и он снова сосредотачивается на данных. — Политика сдерживания? — Подтверждено. Зеркала очищены. Архив защищен. Вектор доступа закрыт. Хорошо. Мысль спокойная. Этого достаточно. — А копия? — спрашивает Калеб. — Мы не можем подтвердить, что право собственности перешло к нам. — У них она есть, — говорит Калеб. Лиам кивает. — Да. Калеб возвращает планшет. — Убедитесь, что укрепление прошло успешно. — Так точно. Повисает короткая пауза — не из-за колебаний, просто нужно было выбрать время. — Материалы, собранные за время вашего отсутствия, подготовлены для ознакомления, — добавляет Лиам. Калеб кивает. Лиам не тронул бы ничего важного. — Вы свободны. Лиам уходит, не сказав ни слова. Дверь захлопывается. В офисе снова тихо — не то чтобы совсем тихо, но слышны лишь отдаленный гул систем Скайхейвена и слабое гудение транспортных полос далеко внизу, под облаками. Калеб задерживается на месте чуть дольше, чем нужно. Чип гудит на периферии его сознания. Не активен. Просто присутствует. Напоминает о себе. Он подходит к своему столу. Все разложено с особой тщательностью. Не по принципу отбора, не по редакционным соображениям. Папки разложены по категориям, а не по приоритетам. Тот, кто это сделал, понимал, что Калебу не нужна помощь в выборе того, на что смотреть, — ему нужно только, чтобы все было на месте, когда он будет готов. Кадры с камер наблюдения. Заявления Ассоциации охотников. Медицинская документация. Тонкая папка с пометкой «КОНФИДЕНЦИАЛЬНО», внутренний код доступа к которой уже знаком. На мониторе отображаются два видеофайла. Один открыт. Другой нетронут. Калеб садится. Кресло с тихим скрипом принимает его вес. Он упирается локтями в стол, ощущая его прочность, а затем выдвигает вперед открытую папку. Начинается цикл видео. Изображение зернистое, снято слишком близко, ракурс неправильный — это вынужденное вторжение в пространство, которое не предназначено для посторонних глаз. Она лежит на спине, приподняв голову, ткань туго натянута под мышками. Дыхание у нее поверхностное, осторожное — так дышит человек, который пытается справиться с болью, а не заглушить ее. Затем движение на краю кадра. Размытое красное пятно. Изображение распадается на статичные фрагменты. Цикл сбрасывается. Калеб смотрит его снова. Не потому, что оно говорит ему что-то новое — это не так, — а потому, что оно подтверждает то, что действительно важно:       Жива.       Ранена.       В безопасности. Он прерывает цикл до того, как запись успевает воспроизвестись в третий раз. Двух секунд вполне достаточно. Он переключает внимание на файлы. Он уже знает их наизусть. Каждую строчку. Каждое упущение. Это не проверка — это допрос с пристрастием. Отчеты о миссии. Заявления. Те же схемы, которые он изучал раньше, в поисках несуществующего шва. Отсутствие Ксавьера не дает ему покоя. Рядом лежит запечатанный файл, в котором объясняется причина — активное развертывание Флота, отредактированное и засекреченное. Калеб не открывает его. По его мнению, у Ксавьера была только одна функция. И он ее не выполнял. Он отвлекается, прежде чем мысль окончательно сформируется. Ее отчеты скудны. Эффективны. Он знает, как все будет развиваться: ужесточение требований, постепенный переход к работе в одиночку, растущая готовность обходиться без поддержки. Безрассудность. Не потому, что она не знала, что делает. Потому что знала. Его челюсть напрягается. Он намеренно расслабляет ее, не давая напряжению нарастать. Горе было ожидаемо. Гнев тоже. С этим можно было справиться. А вот то, как она начала играть с собой, — это уже сложнее. За раздражением скрывается что-то еще. Доказательство того, что его отсутствие имело значение. Что она не отпустила его. Он обрывает мысль на полуслове. Так можно дойти до эскалации. Ее безопасность всегда была важнее поддержки. Всегда. Далее идут медицинские документы. Остановка сердца. Синдром удлиненного интервала QT. Протоколы восстановления, тщательно подписанные рукой Зейна. Калеб перечитывает их, хотя информация уже запечатлелась в его памяти. И тут запись обрывается. На этом трансляция из больницы заканчивается. Никаких последующих действий. Никаких обновленных данных. Никаких примечаний. Он пробует другой способ доступа. Отказано. Третий. Снова отказано. Шифрование выполнено позже, чем остальная часть файла. Не соответствует стандартам Ассоциации охотников.       Оникайнус. Давление в груди резко возрастает. Он дышит медленно и ровно, пока оно не приходит в норму. «Что тебе от нее нужно?» — бормочет он. Заметки Аде более лаконичны. Полевые наблюдения. Фотографии, сделанные быстро, без обработки. Синяки. Усталость. Заживление, которое началось не там, где должно было. Достаточно, чтобы понять, что с ней не все в порядке. И недостаточно, чтобы понять, в порядке ли она сейчас. Остался один документ. Официальный запрос на опрос свидетеля. Законный. Процедурный. Его разрешение аккуратно приложено внизу. Напротив — отказ капитана Дженны: вежливый, осторожный, окончательный. «Медицинский риск. Продолжает восстановление» Калеб кивает. Правильный ответ. Но это не решает проблему. Наконец его взгляд падает на неоткрытый видеофайл. Кладбище. Он не открывает его. Пока нет. Вместо этого он поправляет стопки бумаг на столе, аккуратно выравнивая края. Порядок там, где он может его навести. Здесь нет новых ответов. Только препятствия. Он может перекрыть доступ в трех секторах. Перенаправить персонал одним звонком. Изменить сроки реагирования, не вставая из-за стола. Но он не может войти в ее реанимационную палату. Чип тихо гудит, отслеживая скачок напряжения. Он дышит через него. Дистанцирование. Политика. Протокол. Наблюдение вместо вмешательства.

***

День 1

Его ботинки коснулись асфальта в 18:35. Почетный караул выстроился вдоль взлетно-посадочной полосы. Он не взглянул на них. Лиам пристроился слева от него, уже держа в руках планшет. — Заявки на поставку требуют вашей подписи. Сводки разведки из секторов 7 и 9 помечены для ознакомления. Дисциплинарное слушание назначено на завтра, 09:00. — Подведем итоги по пути. Туннель Глубокого космоса все еще ощущался на его коже, как въевшийся налет: семьдесят два часа он тратил на то, чтобы исследовать сектора, которые не хотели, чтобы их исследовали, и спасать свою команду в условиях, где присутствие человека воспринималось как ошибка, которую нужно исправить. Он устал так, как устают только в Туннеле. До мозга костей. Чип молчал. Он достаточно хорошо себя контролировал, так что чипу нечего было регулировать. Так ему было даже лучше. Они прошли мимо комнаты отдыха для персонала. Взгляд Калеба случайно упал на телевизор в открытой двери — рефлекторно, без злого умысла. Так он всегда поглядывал на экраны. Выходы. Углы обзора. Он остановился. Линкон-Сити. Съемка с воздуха. Стеклянный навес Центрального вокзала разбит вдребезги, осколки разлетелись по площади. Тысячи людей разбегаются во все стороны, а вокруг мигают красные и синие огни аварийной сигнализации. Поверх кадров появилось сообщение: ЭКСТРЕННОЕ СООБЩЕНИЕ: НАПАДЕНИЕ СТРАННИКОВ НА ЦЕНТРАЛЬНУЮ СТАНЦИЮ — МАССОВЫЕ ПОСТРАДАВШИЕ. Субботний вечер. Пик железнодорожного движения. Метро, пригородные поезда, скоростные и экспресс-поезда, обслуживающие все крупные районы. Когда все только начиналось, поезда шли вплотную друг к другу. «…в главном терминале обнаружено несколько странников, — говорил ведущий. — Подтверждены жертвы среди гражданского населения. Команды охотников разработали протоколы сдерживания…» Охотники. В нем что-то шевельнулось. Краткое. Старое. Колени в пятнах от травы. Белозубая улыбка.       «Я буду охотником, геге». Он посмотрел на экран. Кто-то в зале включил музыку на полную громкость. Половина зала притихла — так бывает, когда люди смотрят что-то по-настоящему плохое. «На данный момент сообщений о погибших среди охотников не поступало. Команды охотников разработали протоколы сдерживания, проводится эвакуация гражданского населения…» Сдерживание. Или сдерживания. Он простоял там еще тридцать секунд. Затем он двинулся дальше. Вниз по коридору. Налево. Направо. Налево. В кабинете все было точно так же, как он его оставил. Спартанец. Чисто. Все поверхности убраны. Все документы разложены по папкам. Три темных монитора. Все на своих местах, потому что он ничего не оставлял без присмотра. Порядок в тех местах, которые он мог контролировать. Лиам остановился в дверях позади него. — Доложите мне обстановку на Центральном вокзале, — сказал Калеб, не отрываясь от входа в систему. — Трафик сканеров. Официальные заявления Ассоциации. Все, что пассивная разведка Флота смогла собрать. Активная картинка. Постоянно обновляйте данные. — Да, сэр. — Оставь дверь открытой. — Да, сэр. Шаги Лиама стихли. Входная дверь осталась открытой — тихий звук отпираемых замков, просматриваемых каналов, картина, складывающаяся из фрагментов. Чип обеспечивал бесперебойную работу. Базовый уровень. Эффективность. Никакого любопытства по поводу того, зачем полковнику понадобилась сводка о кризисе в Ассоциации охотников. Никаких вопросов о дальнейших действиях. Калеб подключился к своим системам. На первом мониторе — операции флота. На втором — брифинги разведки, в углу — трансляция с Центральной станции: те же кадры с воздуха, те же комментарии, гул чего-то катастрофического, но якобы контролируемого. Затем, между абзацами, он открыл зашифрованный раздел. Шесть уровней внутри подпрограммы обслуживания, замаскированной под аппаратную диагностику. Интерфейс GPS загрузился беззвучно. Мигающий индикатор. Временная метка. Последний автопинг: 18:00. Местоположение: ее квартира. Он позволил себе взглянуть на него. Дом. В шесть часов она была дома. К тому времени, когда ситуация обострилась, ее бы уже привлекли к работе по локализации. К сортировке пострадавших. К структурированию последствий вместо первоначального хаоса. В безопасности. Проверено. Он удалил журналы доступа и закрыл раздел. Он вернулся в Сектор 7. Пусть монотонность рутины замедлит ход времени. Затем в 19:10 пришло письмо от Лиама. Калеб прочитал его дважды. В течение первых тридцати минут после прорыва Ассоциация направила большую часть своего мобильного персонала на Центральную станцию. Стандартная реакция на чрезвычайные ситуации такого масштаба с большим количеством пострадавших. Почти сразу же в городе образовались пробки. Эвакуационные маршруты, аварийные коридоры, паника среди гражданского населения, распространяющаяся от транспортного узла. Подкрепление из соседних районов все еще пыталось прорваться. Он отложил рапорт и вернулся к девятому сектору. Репортажи с Центрального вокзала вошли в привычный ритм — плохой, но стабильный. Кризис обретает свою историю. Он был в середине третьего аналитического обзора, когда на втором мониторе появился баннер. ОБНОВЛЕНИЕ: СООБЩЕНИЯ ОБ ИНЦИДЕНТЕ В РАЙОНЕ АЗУР — ПОЯВЛЯЮТСЯ ПОДРОБНОСТИ. Он посмотрел на него. Подключил дополнительный канал. Кадры с гражданского телефона — трясутся, снято с уровня земли. Кто-то бежит и снимает. Ресторан. Выбитые окна. Дым валит на улицу. Люди разбегаются. Отснятый материал вырезан. «…мы пытаемся подтвердить сообщения об активности скитальцев в Лазурном округе, — осторожно произнесла ведущая. — На место прибыли экстренные службы. Ассоциация охотников пока не делала заявлений по поводу этого второстепенного объекта…» Калеб следил за обоими каналами. Центральный вокзал по-прежнему перегружен. Район Азур частично разрушен. Экстренные службы наготове. Ожидают. Он знал, что значит «ожидают»: когда кто-то, у кого есть полномочия, сделает первый шаг. В 19:40 он отправил запрос вручную. Просто чтобы убедиться. На определение местоположения по GPS ушло одиннадцать секунд. Координаты загружены. Наложение карты строится по направлению движения. Лазурный округ. «Кубо». Точка не сдвинулась с места. Его рука оставалась на клавиатуре. Он это осознавал. Осознавал свое дыхание. Осознавал, что чип регулирует пороговые значения. Вечер субботы. Она вернулась домой в шесть. Теперь она была в здании с выбитыми окнами, и поблизости не было охотников. Математика завершилась сама собой. Он не стал смотреть ответ. Он закрыл перегородку. Удалил журнал. Медленно. Сосредоточенно. Он заставил себя дышать ровно. Заставил себя думать. Экстренные службы удерживали периметр. Вертолет кружил над ними. В районе не было подтвержденных представителей Ассоциации — все доступные подразделения были задействованы в других местах, а город был парализован. Гражданские каналы будут работать слишком медленно. Уровни доступа в условиях активного кризиса. Если что-то и сдвинется с места, то только через Ассоциацию. Вмешательство Флота имело свои последствия. Юрисдикционные. Политические. Вопросы, которые он не хотел, чтобы задавали. Это должно было быть предложение. Конкретное. Ограниченное. Логистическое. — Лиам. Наружная дверь тут же открылась. — Да, сэр. — Инцидент в районе Азур. Расположение служб экстренной помощи. Пути доступа. Что заблокировано. — Сейчас проверю. Шесть минут. Лиам вернулся с планшетом. — Экстренные службы развернулись в двух кварталах отсюда. Три основных маршрута. Два перекрыты. Один работает с ограниченной пропускной способностью, — он развернул экран. — Бригады скорой медицинской помощи в больнице Скайхейвен. Персонал метро выведен из строя. Калеб изучил карту. Если бы Флот обеспечил коридор — специальное управление движением, перенаправление гражданских лиц, — подкрепление Ассоциации смогло бы прорваться. Не вмешательство. Инфраструктура. — Соедините меня с диспетчером Ассоциации охотников. — Да, сэр. Соединение было установлено менее чем за минуту. — Диспетчер Ассоциации охотников. — Командование флота Дальнего космоса. Мне нужен координатор в Лазурном округе. Пауза. Передача. В трубке щелкнуло. Линия ожила. — Капитан Дженна. Уже в пути. — Капитан, какова текущая оперативная обстановка в «Азуре»? Пауза. — Один агент UNICORN на месте руководит эвакуацией. Внутри есть активный странник. Экстренные службы удерживают периметр. Подкрепление задерживается. — Сроки. — Тридцать минут. Возможно, дольше, — сдержанный вдох. — Ей было приказано отступить и держаться. — Пауза. Разочарование, пронизывающее профессионализм. — Сомневаюсь, что она подчинилась. Не тогда, когда внутри все еще находятся гражданские. Слова прозвучали четко и угрожающе. Ей приказали отступить. Она не подчинилась. — Капитан, — его тон не изменился, — флот вывел личный состав из района метрополии. Остается один пригодный для использования маршрут. Мы можем расчистить его и оставить открытым только для ваших подразделений. Флот остается вне оперативного командования. Ваши люди берут объект под свой контроль. Молчание. Расчёт. — Это сработает, — наконец сказала она. Осторожно. — Если вы сможете расчистить этот маршрут, я смогу значительно сократить сроки. — Они уже выдвигаются, — Калеб подал знак Лиаму, который уже отдавал приказы. — Держите эту линию открытой. — Поняла, — пауза. Тише. — Командование флотом, спасибо. Линия на его столе оставалась активной. Снаружи сотрудники полиции начали физически прокладывать себе путь по перекрытым улицам, оттесняя в сторону гражданские автомобили и прокладывая коридор сквозь парализованный город. Это произошло не мгновенно. Так было всегда. Через девять минут его коммуникатор зазвонил. Сначала командование Флотом. Он дал ему еще две минуты — этого времени хватило, чтобы очищенный маршрут появился на радарах и можно было говорить, опираясь на достоверные факты. Затем он ответил. — Полковник, — голос генерала звучал ровно. — Объясните, почему сотрудники флота регулируют движение в Линконе. — Насколько внимательно вы следите за развитием событий сегодня вечером, сэр? — Центральный вокзал. — В Лазурном округе произошел вторичный инцидент. Присутствие активных скитальцев. Подкрепление Ассоциации задерживается из-за пробок. Персонал флота удерживает один из возможных коридоров доступа, чтобы подразделения Ассоциации могли добраться до места. Мандат на оказание помощи гражданскому населению. Командование Ассоциации приняло помощь. Тишина. — Два инцидента, — наконец произнес генерал. — Да, сэр. — Ты считаешь, что это важно. — Я считаю, что после стабилизации ситуации его нужно будет обследовать. Пауза. — Держите меня в курсе, полковник. Линия оборвалась. Последовали новые звонки. Объяснения. Разъяснения. Никаких дополнительных мер, кроме тех, что уже были приняты. В 19:58 лозунг изменился: Подкрепление Ассоциации охотников направляется в округ Азур. В 20:00 открытая линия связи затрещала. — Отряд в пяти минутах, — сказала Дженна. Напряжение спало — не исчезло, но стало более стабильным. — Коридор сыграл свою роль. Он ничего не сказал. В 20:01 вертолет заснял движение: машины Ассоциации проехали по расчищенному маршруту и направились к зданию. Его рука лежала плашмя на груди. Он не помнил, как поднял ее. Рука ничего не весила. Кулон, которые она сунула ему в руки в то утро, когда он уезжал.       Возвращайся ко мне, геге. Его разорвало на куски во время взрыва, который должен был его убить. Рука опустилась. Он смотрел, пока на экране не сменился ракурс с критических ситуаций на сдерживание. Пока люди не начали выбираться сами. Пока дым не рассеялся. Он оставался в таком положении, пока не убедился в своей правоте. Затем он выпрямился в кресле, взял коммуникатор и начал звонить, чтобы получить законный доступ ко всем отчетам, подготовленным за сегодняшний вечер. Она была жива. Остальное было решаемо.

***

К 09:00 следующего утра ему назначили ведущего следователя. На изложение теории о теракте ушло одиннадцать минут. Скоординированное развертывание сил, гражданские цели, рассчитанные на то, чтобы разделить силы обороны. Аргументы складывались сами собой — ему оставалось только подводить их под общую картину. Разумеется, дело было в юрисдикции флота. Кто-то должен был этим заниматься. Он вызвался добровольцем раньше всех остальных. К полудню у него был доступ ко всему. Базы данных Ассоциации охотников. Архивы с записями с дорожных камер. Медицинские карты всех жертв нападений, полученные в виде пакетных данных — законные, оформленные в соответствии с процедурой, не вызывающие сомнений. Истории миссий. Личные дела. Месяцы оперативных данных, доступных ему по каналам, которые не задавались вопросом, зачем они нужны полковнику флота. Официальное объяснение все объясняло. Он использовал каждый час. На его столе теперь лежали снимки с дорожных камер, снабженные пометками от руки. Ее маршрут из Кубо был тщательно разложен по полочкам: точка выезда, направление, скорость. На видео не было видно, что она в чем-то замешана. Она не колебалась. Она добровольно пошла с седовласым мужчиной, и это могло как успокаивать, так и настораживать — в зависимости от того, как на это посмотреть. Он бы справился с распознаванием лиц за час. Скай. Генеральный директор компании по импорту и экспорту экзотических фруктов. Офисы в трех городах. Налоговые декларации в порядке. Нет судимостей, компромата, связей, выходящих за рамки деловых контактов. Его собственная пометка на полях, сделанная три недели назад и до сих пор не получившая ответа: зачем законопослушному бизнесмену везти раненого охотника в Зону N109? Он так и не нашел ответа, который бы его удовлетворил. Файлы с историей миссий оказались тоньше, чем он ожидал. Четкие отчеты. Минимум слов. Но закономерность была очевидна для любого, кто понимал, на что смотрит, а он точно знал, на что смотрит. В начале: стандартные показатели эффективности. Стабильные. Иногда исключительные. Но потом — вынужденный отпуск. Расследование на месте взрыва. Возвращение на службу с поведенческим профилем, который уже не соответствовал исходному. Он выделил точку расхождения красным. Обвел ее кружком. Рядом написал корреляцию — настолько мелким шрифтом, что никто бы и не стал ее читать: «Когда я умер.» Строка осталась на странице. Он смотрел на нее ровно столько, сколько мог выдержать, а потом перевел взгляд на следующую запись. Партнерство с Ксавьером: показатели риска снижаются, нагрузка на миссию возрастает. Синдром трудоголика — стремление заполнить пустоту количеством. Присутствие Ксавьера стабилизирует ситуацию, но не решает ее. Затем Ксавьер запросил секретную дислокацию. Затем «Кубо». Снова его собственный почерк, ниже на странице — Ксавье справлялся. Не исправлял. Он отложил этот файл в сторону. Была и другая версия, в которой он размышлял о том, что на самом деле означает этот паттерн. Он проследил корреляцию до ее логического завершения и попытался понять, о чем говорит изменение ее поведения и как на нее повлияло его отсутствие. Но он не стал развивать эту мысль дальше. Ее безопасность всегда была для него важнее, чем ясность его совести. Если бы он сейчас потянул за эту ниточку, то лишился бы той, которая была ему нужна, — той, что позволяла ему действовать, двигаться, сохранять молчание чипа и продвигаться к цели. Он мог сломаться позже. «Позже» — это роскошь, к которой он стремился. Вместо этого он обратился к журналам наблюдения. Первая неделя. Решение отправить оперативников в зону N109 — осторожно, скрытно, с приказом только наблюдать. Не вступать в контакт. Не приближаться. Найти транспортное средство. Определить пункт назначения. Доложить. Это заняло четыре дня. Он открыл отчет, хотя уже давно выучил его наизусть. Язык был простым. Оперативным. Его оперативники не занимались редактурой. Он как раз говорил, когда в нижней части экрана появилась защищенная пиктограмма. Флаг приоритета. Не публичный канал. Не для всего флота. Прямой. Сигнал уведомления прервал брифинг на середине предложения. Слова на полсекунды расплылись, но затем снова стали четкими. Оникайнус. Она сама в это ввязалась. Добровольно. Флот не мог легко пересечь эту линию. Его рука лежит на краю стола. Теперь в ней нет дрожи. Только напряжение. Он помнит, что сделал дальше.

***

День 15

Он закончил предложение о планируемых цепочках поставок, передал следующий фрагмент своему помощнику и только потом посмотрел вниз. Файл уже расшифрован. Транспортное средство подтверждено. Характер движения соответствует транспортному средству объекта. Триангуляция по тепловому излучению. Структура сопоставлена с архивами дальней разведки флота. Местоположение: зона N109. Территория Оникайнуса. Он прочитал слово один раз. Потом еще раз. Он почувствовал скачок напряжения раньше, чем чип. Чип тут же среагировал, сгладив скачок и восстановив базовый уровень. Он позволил этому случиться. Он никак не отреагировал. Вышел из комнаты тем же тоном, каким разговаривал со всеми остальными. Никто не спросил, почему он так поступил. Никто и не спрашивал. Потом он вернулся домой и собрал команду. За следующие четыре дня он соорудил нечто узкое и легко опровергаемое. Он не набирал случайных людей. Он выбрал оперативников, которые уже работали в зонах боевых действий. Внедрение в городских условиях. Бесшумное проникновение. Без ожидания подкрепления. Он выбрал тех, кто уже работал в «серых зонах». Людей, которые понимали, что такое «отрицание». Людей, которые не стали бы спрашивать, почему операция по наблюдению в зоне N109 не была официально зарегистрирована. Он не сказал им, о ком идет речь. Ему не нужно было этого делать. К тому времени, как они выдвинулись, он изучил все имеющиеся у флота данные о периметре N109: тепловые карты патрулирования, известные схемы патрулирования, перехваченные ранее случаи контрабанды, архитектурные фрагменты, снятые со старых спутниковых снимков до того, как Оникайнус обновил протоколы маскировки. Этого было недостаточно. Это было то, что у него было. Он сам построил кривые вероятности. Вероятность извлечения — менее двадцати процентов. Вероятность подтверждения жизнеспособности — около шестидесяти. Допустимый порог потерь скорректирован соответствующим образом. Когда цифры стабилизировались, он не стал медлить. К пятой ночи команда была на месте. Он стоял в своем кабинете в квартире, пока они пересекали границу. Город под его окном сверкал огнями. Спокойный. Ни о чем не подозревающий. Первый оперативник вышел из строя через девять минут. Ни крика. Только прерывистый выдох и звук падения тела на асфальт. Командир группы не колебался. Изменил маршрут. Снизил уровень шума. «Служба безопасности отреагировала быстрее, чем ожидалось», — выдохнул кто-то. Конечно, так оно и было. На полпути к внешнему периметру упал еще один. На этот раз с грохотом. Раздалась очередь. Кто-то захрипел. Затем помехи. Калеб не шелохнулся. Он придвинулся к чипу. Пусть это сузит его. Пусть это сгладит острые края волны, пытающейся прорваться сквозь его грудную клетку. «Основная цель не достигнута», — сказал командир группы. Спокойно. Профессионально. Уже просчитывает варианты. — «Мы не можем проникнуть внутрь. Они нас преследуют». Теперь Калеб слышал, как на заднем плане кто-то топает по бетону и перекладывает что-то тяжелое. Их пытались сдержать. «Второстепенная цель», — сказал он. Возражений не последовало. В разговор вмешался напряженный, но ровный голос техника. «Я могу вывести из строя их систему наблюдения». Тишина. «Они связаны между собой. Если я подключусь к одному узлу, то смогу собрать данные со всего кластера. Цель для распознавания лиц готова». Он прислал ее фотографию перед отъездом. Он выучил это наизусть еще раньше. — Время, — сказал Калеб. — Двадцать секунд. Если меня не сожжет. Это сожгло бы его. — Сделай это. Рядом с микрофоном раздался выстрел. Кто-то выругался. Застучали клавиши. Быстро. Сосредоточенно. «Ввожу» Вдох. «Сканирую». Изображение на мониторе Калеба разделилось на несколько ракурсов: крыши, коридоры, лестничные пролеты, полированные полы, отражающие тусклый золотистый свет. Интерьеры совсем не походили на бункер. Темный мрамор. Черная кожа. Золотые светильники отражают тусклый свет ламп. Деньги повсюду. Безопасность, воплощенная в элегантности. «Сеть сопротивляется, — пробормотал техник. — У них активная защита…» Резкий стон. Звук от сильного удара. «Блокировка лица…» Экраны сдвинулись. Коридор. Закрытая дверь. Еще один коридор. А потом… Комната. Приглушенный свет. Стены цвета темного угля. Пол с прожилками белого мрамора. Кожаный шезлонг у широкой кровати. Она. Лежит на спине. На груди провода. На мониторе за кадром отображается сердцебиение, которое можно увидеть по клейким пластырям. Внутривенная капельница. Темные синяки вдоль ребер. Разбитая губа. На плече зашитая рваная рана. Дышит поверхностно. Живая. Весь мир сузился до вздымающейся и опадающей груди. Чип с силой опустился, сдерживая всплеск энергии, прежде чем тот успел его разрушить. «Качество сигнала ухудшается…» — начал техник. Изображение резко дернулось. На объектив упала тень. Быстро. На экране вспыхнуло красное — не статическое изображение, не помехи. Удар. «Ворон компро…» Слово раскололось пополам. Влажный звук. Что-то тяжелое рушится. Видео исказилось. Канал не работал. Шаги. Размеренные. Неторопливые. Руководитель группы ахнул. Задыхается. Тишина. Затем еще один звук. Шелест ткани. Едва слышный шорох, как будто что-то поднимают. В канал через последний открытый микрофон вошел голос. Спокойно, почти с интересом. «Вы послали детей». Негромко. Без напряжения. Просто. Пауза. «И ты до сих пор не приехал сам.» Подтекст висел в воздухе. Намеренно. «Не смей появляться в моем доме.» Глухой металлический треск. Канал отключился. Один за другим, пока не остался только тихий фоновый шум в квартире Калеба. Он стоял неподвижно. Чип поддерживал его пульс в норме. Не давал рукам дрожать. Держал ту его часть, которая хотела разорвать город на части, запертой за бронированными дверями. Он еще раз прокрутил в голове последний уцелевший кадр. Извлечение не удалось. Доказательств не было. Он закрыл окно и начал просчитывать варианты. Если он не сможет добраться до нее силой, он доберется до нее через время. Окна всегда открываются. Рано или поздно. Он будет готов, когда придет время.

***

Калеб открывает глаза. Его рука все еще лежит на столе. Он и не заметил, с какой силой давил на стол, пока кожа на костяшках пальцев не побелела. По сухожилиям пробегает легкая дрожь, которая исчезает, как только он ее замечает. Чип издает однократный звуковой сигнал. Предупреждение. Он медленно выдыхает и ослабляет давление. Дерево слегка поскрипывает под его ладонью. Извлечение не удалось. Он перепроверил. Расширил круг поиска. И это была его первая ошибка. Под его прикосновением раскрывается картотека: тепловые карты, перекрестные ссылки, кадровые матрицы, наложения данных о движении Ассоциации охотников, прогнозы финансовых потоков. Клинически. Последовательно. Рационально. Он наблюдает за развитием событий, как хирург изучает разрез, сделанный на полсантиметра глубже, чем нужно. Сначала все было чисто. Внешнее. Периферийное. Транзитный доступ. Задержка отклика. Внутренняя координация. Затем кто-то из аналитиков заметил аномалию. Ее имя появилось в примечании на полях. Всего один раз. Калеб помнит ту самую секунду, когда он это увидел. Комната не изменилась. А вот его пульс — да. Резкий, сильный удар под ребрами — не постепенный, не контролируемый. Инстинктивный. Животный. Чип тут же надавил на кожу. Недостаточно быстро. На долю секунды страх вырвался наружу. Холодный. Абсолютный. Не за себя. За нее. Он создал сеть. Он запросил историю миссий. Он запросил медицинские карты. Он запросил полные данные о транзите и перекрестные ссылки на таблицы реагирования. Законно. Процедурно. Логично. Он расширил поле, чтобы поймать жертву. И чуть не поймал ее. От этого воспоминания у него до сих пор сводит челюсть. Он чувствует это в суставе, в мелком перекатывании моляров, прежде чем намеренно разжимает зубы. Через несколько дней поползли слухи. СМИ окрестили ее «героем-охотницей». Она выжила в одиночку. Вывела мирных жителей под шквальным огнем. Аналитики флота любят аномалии. EVER любит рычаги воздействия. Внутренние служебные записки стали звучать иначе. Не обвинения — пока нет. Просто любопытство. Почему она оказалась на второстепенном объекте? Почему она выжила? Какая связь между ней и зоной N109? Он дал им нить, доступ. Он дал им пространство. Осознание пришло не сразу. Оно было внезапным. Он довел ее до предела их внимания. При этом воспоминании у него сжимается желудок — но не от чувства вины. И не от сожаления. От унижения. Он не просчитывает ходы наперед. Он не раскрывает уязвимые места. И он раскрыл единственное уязвимое место, которое имело значение. Он прокручивает страницу дальше. Находит файл. Открывает его. Теперь он толстый — с показаниями под присягой. Финансовыми отчетами. Журналами переводов. Перекрестно проверенными заявлениями. Кадрами с камер наблюдения, дополненными аномалиями в закупках и отметками о доступе к транзитным перевозкам. Дело было сделано чисто. Элегантно. Убедительно. Более чем убедительно — неизбежно. Он не торопился. Он тщательно все продумал. Распределил информацию по нужным отделам в нужном порядке. Пусть другие аналитики «находят» фрагменты. Пусть история выглядит органичной, как будто она выросла сама собой. Он помнит тот день, когда все изменилось. Внутреннее сообщение. Фокус сместился с кластера аномалий на подтвержденный путь распространения коррупции. Ее имя отсутствовало. Когда он впервые увидел отчет без ее участия, облегчение было таким сильным, что он едва устоял на ногах. В груди так резко сдавило, что ему пришлось схватиться за край стола, чтобы не упасть. Чип сильно пульсировал. Он прильнул к нему. Позвал его, чтобы он превратил облегчение в нечто более острое. В обладание. Моя. Ты на нее не смотришь. Ты не тронешь ее. Ты даже не произнесешь ее имя в помещениях, которые я контролирую. Он закрывает файл. Доска перезагрузилась. EVER будет доволен — прогресс достигнут. Флот будет занят — внутреннее расследование коррупции расширено. Ассоциация охотников будет отвлечена — защитой своих. СМИ будут представлены в негативном свете. А она? Удалена из центра внимания. На данный момент. Он медленно выдыхает. Он исправил ошибку, которую совершил сам. Но урок усвоен. Пространство — это проблема. Расстояние — это проблема. Наблюдение — это не защита. Его взгляд неохотно скользит по нераскрытой папке с документами о кладбище. Чип тихо гудит, отслеживая отклонение от базовых показателей. Восемь недель сдерживания. Месяцы перенаправления. Точная перестройка периметра. Он манипулировал EVER. Он манипулировал Флотом. Он манипулировал общественным мнением. Он незаметно доказал, что чип не управляет его разумом. И все же… Дело, которое спасло ее, было не его рук делом. Файл прислал Сайлус. Подарок. Направление. Агнца. Калеб снова сжимает челюсти, на этот раз медленнее. Контролируемо. Обдуманно. Он пришел к такому же выводу самостоятельно. Рано или поздно он бы обнаружил коррупцию. Он бы изменил курс правления в соответствии со своими представлениями. Сайлус просто ускорил процесс. А значит, Сайлус тоже следил за происходящим. А значит, прекрасно понимал, что происходит. И куда движется расследование. Насколько она была близка к разоблачению. И он вмешался — чтобы защитить то, что находилось за его стенами. И тогда Калеб почувствовал это — не ревность. Территория. Кто-то другой стоит там, где, по его мнению, должен стоять он. Кто-то другой играет роль героя в кризисной ситуации, которую Калеб должен был предотвратить. Он снова упирается ладонью в стол, на этот раз намеренно. Он не позволит переиграть себя в собственной войне. Ни EVER. Ни Флоту. И не тому человеку, который велел ему не появляться в его доме. Чип оживает, учуяв запах его ярости, и начинает двигаться, как охотничья собака в поисках крови. Настороже. Заинтересовано. Проверяет его на прочность. Напряжение нарастает. Его пульс учащается, и чип давит сильнее, оценивая его состояние, пытаясь понять, в порядке ли он. Он сглатывает. Заставляет себя дышать медленно и размеренно, пока пульс не приходит в норму. На долю секунды — на опасную долю секунды — он представляет, что было бы, если бы он этого не сделал. Переопределение. Пустота. Покорность. Он не доставит ему такого удовольствия. Вкус меди ощущается в глубине горла. В памяти всплывают стеклянные стены. Полированная сталь. Комната, спроектированная так, чтобы казаться прозрачной.

***

День 54

Вызов пришел в 06:00. Без заголовка. Без темы. Без посредников. Только время. Калеб пришел на три минуты раньше. Комната была отделана стеклом и сталью и должна была казаться прозрачной. Но это не так. — Полковник, — без предисловий начал директор. — Семь недель. Калеб стоял по стойке смирно, расслабленно, с нейтральным выражением лица. — Нам нужна резолюция, — продолжил директор. — Вам было велено прекратить расследование. Сделай так, чтобы это исчезло.       Сделай так, чтобы это исчезло. EVER хотели, чтобы уровень шума снизился. Заголовки стали спокойнее. Вопросы перенаправлялись. Они не хотели знать правду. Калеб знал, куда ведет истина. Но он также знал, что не может идти по этому пути. Не открыто. Пока нет. Он склонил голову. — Мы продвигаемся вперед. — Вы выдвигаете теории, — поправил его директор. — Нам нужен результат. Чип отслеживал повышение пульса. Нажал, откалибровал. Сгладил края, чтобы не порезаться. — Я предоставлю его, — сказал Калеб. Когда он вернулся в свой кабинет, стены показались ему еще теснее. Он закрыл дверь и запер ее на ключ. На доске на дальней стене за несколько недель накопилось много всего: красные нити, временные метки, фотографии, кластеры данных. Он ясно это видел. Отпечатки пальцев. Разрозненные меры по защите. Гражданская паника. Давление на Ассоциацию охотников. Давление на Флот. Проверка. Демонстрация. Но он не мог обвинить руку, которая держала его на поводке. Ему нужен был другой ответ. Такой, который выдержал бы проверку флота и Ассоциации охотников. Такой, который удовлетворил бы аппетит EVER, не отвлекая их внимание туда, куда не следует. У него ничего не было. Не было ничего, кроме возможности сжечь мир дотла. А потом… Пришел файл. Зашифрованный. Не через Флот. Не через EVER. Происхождение неизвестно. Он не стал открывать его сразу. Сначала изучил. Метаданные чистые. Маршрут скрыт настолько, что не под силу гражданским. Профессионально. Со знанием дела. Он открыл его. Охотник. Средний уровень. Оперативный доступ к транзитным сетям. Финансовые нарушения, выявленные за последние полтора года. Платежи, связанные с подставными счетами, привязанными к посредникам N109. Присутствовал на Центральном вокзале во время атаки. В платежной ведомости Оникайнуса. Калеб перечитал его дважды. Потом в третий раз. Это было по-настоящему. Коррупция была настоящей. Но не полной. Охотник что-то предпринял. Не организовал. Это был не гений. Это была брешь. Уязвимость. Ниточка. Сайлус не дал ему готового решения. Он указал направление. Калеб медленно откинулся на спинку стула. Конечно. Давление флота на периметр N109 усилилось. Дроны-разведчики. Киберзонды. Составление карт. Неудачная попытка эвакуации не осталась незамеченной. А затем началась кибервойна. Неоднократные попытки взлома. Все безуспешные. Система безопасности Оникайнуса выстояла. Инструменты для взлома военного уровня рухнули, как дешевые строительные леса. А теперь… Козел отпущения. Законный. Дело, которое он мог бы развалить. Он медленно выдохнул. Отчасти это можно было объяснить территориальным инстинктом. Любой другой на этом бы и остановился. N109 не терпел вторжений. Но Калеб был не таким, как все, и его действия были слишком точными, чтобы объясняться одним лишь территориальным инстинктом. Сайлус мог бы пойти на эскалацию. Мог бы нанести ответный удар. Мог бы сорвать попытку эвакуации. Вместо этого он перенаправил его. Подальше от базы. Подальше от постоянного давления. Подальше от… Её. Калеб сжал зубы. Семь недель слежки. Почти восемь. Он знал график обхода периметра. Знал график доставки. Поставки медицинского оборудования. Последовательность посетителей. Он знал, что доктор Зейн пересекает границу N109 в сопровождении охраны — близнецов, которых каждый раз можно было увидеть на тепловизоре. Въезд. Выезд. Контроль. Он знал, что на второй неделе внутри комплекса сработала световая сигнатура, которая действовала несколько часов. Люмьер. Весь периметр пришел в движение. Схемы реагирования на чрезвычайные ситуации. Резкие скачки активности внутри. Он наблюдал за происходящим с расстояния в несколько миль, не имея возможности заглянуть внутрь. Не зная, что там происходит. А через несколько дней пришло обновление медицинской карты. Остановка сердца. Синдром удлиненного интервала QT. Продленное восстановление. Требуется психиатрическое обследование. Каждое обновление было как точный удар. Доказательство того, что она едва не погибла. Доказательство того, что она все еще в том здании. Доказательство того, что он ничего не может с этим поделать. Сайлус знал, что Флот наблюдает. И это… Этот файл… Это было не территориальное предупреждение. Это было контролируемое перенаправление. Держись подальше. Сосредоточься на чем-то другом. Дай периметру остыть. Дай ей прийти в себя. Калеб почувствовал, как под ребрами у него разливается что-то холоднее гнева. Это был не криминальный авторитет, защищающий инфраструктуру. Это был человек, защищающий нечто конкретное. Кого-то конкретного. Калеб не дал этой мысли оформиться до конца. Он не стал ее озвучивать. В этом не было необходимости. Он закрыл файл и открыл новую папку с делом. Если бы Сайлус хотел отвлечь внимание флота, Калеб бы это сделал. Он бы взялся за коррумпированного Охотника. Он бы собрал улики. Медленно. Осторожно. С таким количеством заметных подвижек, чтобы удовлетворить EVER. Он представил бы это как прорыв в области искусственного интеллекта. Он бы спорил о том, что время — это деньги. Он бы растягивал это время до бесконечности. И в этом пространстве… Он все спланирует. В тот же день он вернулся в EVER с документами в руках. — У нас есть подозреваемый, — спокойно сказал он. — Член Ассоциации охотников. Финансовые связи с посредниками N109. Присутствовал на Центральном вокзале во время атаки. Сейчас собираем улики. — Сможете сделать так, чтобы это сработало? — спросил директор. — Да. Не потому, что это было невозможно. Потому что он сделает это невозможным. — Сделайте это, — сказал директор. — И закройте. Давление ослабло. Не исчезло. Сместилось. EVER начал следить за Охотником. Не за ней. Калеб покинул совещание, официально расширив, а неофициально сузив круг подозреваемых. После этого он стоял в одиночестве в своем кабинете, упираясь руками в край стола. Он выиграл время. На несколько недель. А может, и месяцев. Ресурсы флота перераспределятся. Кибероперации станут менее активными. Наблюдение за периметром ослабнет. Сайлус получит то, что хочет. Пока что.

***

Воспоминание о стеклянной комнате рассеивается. Директор. Файл. Момент, когда доска сдвинулась с места. Его кабинет возвращается к нему — упорядоченный, тихий, гудящий от работающих систем и сдерживаемых конфликтов. Неоткрытое видео ждет его на мониторе. КЛАДБИЩЕ. Доказательство жизни, говорилось в сводке разведки. Он убеждает себя, что это все, что там было. Он открывает его. Файл загружается. Кладбище. Послеполуденный свет, серый и тусклый из-за облачности. Мемориальный комплекс Линкон-Сити — такие всегда строили на склонах холмов, многоуровневые и террасированные, с каменными дорожками, вьющимися между рядами надгробий. Его взгляд не задерживается на камнях. Он скользит мимо. К ней. Калеб невольно наклоняется вперед. Она похудела с тех пор, как он видел ее в последний раз. У выздоравливающих людей такой вид — тело бережет силы. Ее осанка далека от идеальной. Она двигается медленно. Слишком медленно — это контролируемое, размеренное движение человека, который борется с болью. Упрямая. Всегда такая упрямая. Каждый шаг — это маленький акт воли, направленный против тела, которое еще не до конца восстановилось. Он видит это по ее плечам. По тому, как она переносит вес с одной ноги на другую. То, как она делает последние несколько шагов до конца тропинки и на мгновение замирает, прежде чем продолжить путь. Но она стоит. Ходит. Дышит без проводов, прикрепленных к груди. Живая. Что-то в нем так резко расслабляется, что на полсекунды перед глазами все расплывается. Он успевает схватиться за край стола, прежде чем осознает, что делает, и под кожей проступают сухожилия, пока он пытается совладать с волнением. Протез плеча рефлекторно напрягается, и по шву, где синтетика соединяется с костью, проходит слабое механическое сопротивление. С ней все в порядке. Чип шевелится. Легкое давление в основании черепа, едва ощутимое, но безошибочно узнаваемое, как будто контур нагревается под нагрузкой. Он медленно и размеренно вдыхает через нос, и давление за глазами спадает до того уровня, который он бы назвал тихим потрескиванием в нервах. Он позволяет облегчению перерасти во что-то более серьезное. Пригодно для использования. И тут он видит, что у нее в руках. Куртка — из-за ракурса камеры он не может разглядеть детали, только форму и цвет. И все же что-то знакомое всплывает в его памяти. И то, как она ее держит. Словно это что-то драгоценное. Он откладывает это в памяти как нечто неизвестное, к чему можно вернуться, и продолжает наблюдать. Она останавливается перед могилой. Он замирает на мгновение, просто глядя на свое имя, высеченное на камне. Звук включается, когда она говорит. — Привет, геге. Ее голос. Он забыл — не то чтобы забыл, но перестал позволять себе думать об этом, как перестаешь давить на синяк, убедившись, что он все еще болит. Но это слово не подходит. Слишком осторожное. Слишком формальное. Он слышал, как его выкрикивали в разных комнатах, бормотали с набитым ртом, раздраженно рявкали, когда он забирал что-то у нее из рук, потому что она могла пораниться. «Геге, я не могу найти свою куртку». «Геге, ты съел последний пельмень?» «Геге, иди сюда, посмотри»… Но не так, как сейчас. — Прости, что не приехала раньше. Я знаю, что должна была. Я просто… Она не заканчивает фразу. Он смотрит, как она выдыхает, — это видно по тому, как слегка опускаются ее плечи. — Я скучаю по тебе, — пауза. Ее голос едва заметно дрожит, когда она произносит следующую фразу. — Я так на тебя злюсь и так сильно по тебе скучаю, что веду себя глупо. В груди нарастает тяжесть. — Я поступила безрассудно, — продолжает она. — Взялась за задание, которое не должна была выполнять. Чуть не погибла, сражаясь с бродягами, потому что отвлеклась. «Кубо». Она говорит о «Кубо». — Ты бы запер меня на чердаке, — говорит она, и в ее голосе слышится что-то похожее на усмешку, мрачную и водянистую. — Угрожал бы сообщить в Ассоциацию, что я не гожусь для службы. Часами читал мне нотации о том, что нужно быть осторожнее. Да. В подробностях. Начиная с того, о чем ты думала, игнорируя прямой приказ отступать и в одиночку вступая в бой с таким количеством противников… — Я устала, Калеб. Веселье исчезло. — Я так устала от кошмаров. От снов, в которых ты горишь. От того, что просыпаешься и чувствуешь запах дыма, которого нет. Он не двигается. — Я больше не хочу об этом вспоминать, — говорит она. — Я хочу вспоминать, как ты устраивал в доме охоту за сокровищами, когда мне было скучно. Как мы считали самолеты в аэропорту. Как ты готовил тушеные куриные крылышки, которые почему-то всегда получались идеально, даже когда ты говорил, что все испортил. Теперь она плачет. Он видит это по тому, как она закрывает лицо руками, по тому, как напрягается ее челюсть. Ее голос становится грубее. — Ободранные коленки, пластыри и твои слова о том, что я слишком неуклюжая. Он думает о том, что она имеет в виду. Бетонные ступеньки в старом районе, лето, когда ей было восемь. Кровь на колене, грязь на ладонях, и она так изо всех сил старается не заплакать, что все ее лицо покраснело от напряжения. Он вытер кровь с такой веселой безжалостностью, что она накричала на него, потому что злиться на него было проще, чем смотреть, как ей больно. — Я хочу вернуть своего геге. Слова ложатся на душу, как что-то осязаемое. — Я так сильно хочу, чтобы ты вернулся, но ты не придешь, да? Не в этот раз. Сколько бы я ни плакала, ни умоляла, ни… Мэй-мэй. Крошка. Прости, Геге. Геге здесь. Прямо здесь. Он тебя не бросил. Не так, как ты думаешь. Он тяжело дышит, в горле першит. Челюсть болит, и ему требуется больше времени, чем обычно, чтобы понять, что он так сильно сжимает зубы, что они болят. Она стоит у его могилы — его пустой могилы — и не знает, что он ее слышит. Она просит его вернуться домой, а он сидит в своем кабинете в парящем над ней мегаполисе, окруженный камерами наблюдения, файлами разведки и миссией, которая почти завершена, осталось всего несколько недель… — И ты даже не можешь винить меня за то, что я пыталась, — говорит она уже более спокойно, как будто опомнившись. — Ты сам меня такой воспитал. Упрямой. Безрассудной. Не умеющей вовремя остановиться. Он почти говорит «да», обращаясь к пустому помещению. — Прости меня. За все. За то, что не смогла быстрее. За то, что… Он слышит, как у нее перехватывает дыхание, смотрит, как она берет себя в руки, и ему больно. Больно от желания обнять ее, сделать так, чтобы ей стало легче. Исправить все. — Мне очень жаль. Было бы не так больно, если бы она ударила его ножом. Но вместо этого она опускается на колени. Она медленно опускается — бедра явно протестуют, движение едва заметно замедляется, — кладет куртку у основания надгробия, и он впервые видит ее как следует. Куртка DAA. Темная ткань, эмблема академии видна даже при таком разрешении. Он смотрит на нее не отрываясь. На его столе лежит отчет, который он просматривал уже несколько недель. Он был помечен в тот период, когда он следил за всеми, кто входил в ее квартиру или выходил из нее, пока она не могла вернуться домой. Вход зафиксирован. Близнецы-вороны, опознаны по машине и манере передвижения. Найденный предмет: неизвестен, предположительно одежда. Он отметил это и продолжил работу, не придав этому особого тактического значения. Куртка. Они привезли ей его куртку. Он какое-то время сидит, не отрываясь, и не рассматривает его слишком внимательно, потому что, если он задумается о том, что она попросила у них это, если он задумается о том, зачем ей это было нужно, его самообладание даст трещину, а этого он сейчас не может себе позволить. — Я хранила ее для тебя, — говорит она. — Все это время. Надевала ее, когда хотела почувствовать твою близость. Когда хотела вспомнить, что ты настоящий. «Но я больше не могу ее хранить». Ее голос становится хриплым. — Я не могу и дальше тонуть под ее тяжестью. Поэтому я возвращаю ее тебе. Она все равно всегда была твоей. Он должен был стать ее щитом. Стеной. Незыблемой опорой, на которую она могла бы опереться, когда мир вокруг рушился. Вместо этого он превратился в обузу, которую ей приходилось тащить на себе. Он не знает, отвращение ли это к самому себе или ко всему миру. Она ненадолго прикасается к камню — всего лишь кончиками пальцев — и встает. Медленнее, чем садилась. Он смотрит, как она выпрямляется и держится прямо, явно прилагая усилия, смотрит на ее лицо и видит, что она принимает решение быть в порядке. Она протягивает руку и касается кулона на шее. Его кулона. Того, что она дала ему перед поступлением в Академию. Того, который он не снимал до самой смерти. Она надела его. Она сдержала обещание. Их обещание. — Я кое-кого привела, — говорит она, и теперь ее голос звучит увереннее. Обдуманно. Как будто она отрепетировала эту часть. — Он не ты. Он не геге. Но он меня любит. В кадре появляется мужчина. Серебристые волосы. Темная одежда. Движется с особой неторопливостью человека, который чувствует себя хозяином пространства, в котором находится. Тело Калеба реагирует раньше, чем разум успевает осознать происходящее. Его плечи слегка расправляются. Он выпрямляется. Дыхание замирает на уровне легких. Он уже видел это лицо — застывшее на стоп-кадрах с дорожным движением, помеченных его собственной рукой. Он неделями просматривал все возможные ракурсы с городских камер — частичные профили, один четкий снимок из-за пределов ресторанного квартала — и собрал из них рабочий портрет. Скай. Руководитель отдела импорта-экспорта. Чист перед законом. Не привлекался к уголовной ответственности. Мужчина, который доставил ее в зону N109 без применения силы. Мужчина, машину которого позже видели в компании близнецов в масках. Посредник. Кто-то из верхушки. Кто-то влиятельный. И вот теперь Скай стоит у его могилы, так близко, что язык ее тела говорит Калебу все, что он не хочет знать. Она только что сказала, что он ее любит… Чип срабатывает. Он пропускает немного. Этого достаточно. Дыши. Оно отступает. Он все еще здесь. Она поворачивается к нему, протягивает руку, берет Ская за руку, переплетает их пальцы и снова поворачивается к надгробию. — Калеб, это Сайлус. Он нажимает на паузу. Запись зависает. Он смотрит на раму.       Сайлус. Он ничего не говорит. Ничего не делает. Просто сидит, глядя на застывшее изображение на экране, и имя, словно живое, звучит у него в голове. Затем он очень медленно тянется к сводке разведки, лежащей слева от него на столе, — организационному отчету Оникайнуса, где имя стоит во главе каждой цепочки командования, где оно фигурирует в каждом отчете о зоне N109, где оно звучит в приказе «Не приближаться к моему дому», произнесенном по рации четырьмя погибшими оперативниками, словно комментарий к хорошей погоде. Ни одной фотографии. Фотографий никогда и не было. Никто из флотской разведки так и не получил подтвержденных визуальных данных о Сайлусе. Несколько месяцев назад он указал на этот пробел, но ему прямо заявили, что это допустимый пробел, поскольку никто из тех, кто подлетал достаточно близко, чтобы получить визуальные данные, не вернулся и не сообщил о них. Он смотрит на застывшее лицо Ская на экране. Он смотрит на имя на бланке. За один выдох восемь недель работы над разведданными укладываются в голове. Он нажимает кнопку воспроизведения. «Калеб, это Сайлус», — повторяет она на записи, как будто ему нужно услышать это дважды, как будто вселенная понимает, что она только что ему передала. На экране Сайлус склоняет голову к надгробию. Это продуманный жест. Выражающий уважение. — Для меня это большая честь. Дерзость. — Не злись, геге. Теперь в ее голосе почти слышится улыбка. Слезящиеся глаза. Хрупкая. Но она здесь. — Он хороший человек. Она что, шутит? «Для меня он хороший человек», — уточняет она. — «И это главное». Она поворачивается к нему. Ее лицо… О, мей мей. Нет. Любовь. Неподдельная. Такая, с которой она ничего не может поделать, такая, которую видно с камеры наблюдения на расстоянии, такая, которая меняет то, как человек держит свое тело. Волна накатывает, как физический удар. Сначала ужас — нет, она не понимает, не может понять, она не знает, кто он такой, что это значит для нее, каждый враг Сайлуса только что стал ее проблемой, любая организация, когда-либо внедрявшаяся в N109, могла бы использовать ее в своих целях. А потом что-то более древнее и глупое, чем страх: он ей не нужен, он преступник, он опасен, он причинит ей боль, у нее там нет никого, кто бы ее по-настоящему знал, кто бы знал, что ей холодно по ночам, потому что она вечно забывает закрыть окно в спальне, сколько бы ей ни напоминали, и что она плачет над романтическими фильмами, когда думает, что никто не видит. Чип сгорает. Электрический разряд прошел по руке, плечу и каскадом обрушился на основание черепа. Регулирует. Корректирует. Приводит уровень кортизола в допустимые рамки с энтузиазмом системы, которая не видит разницы между «опасной эмоцией» и «естественной реакцией на то, что твоя сестра влюбилась в самого разыскиваемого преступника в Линкон-Сити». Калеб хватается за край стола и дышит, слушая собственное сердцебиение. Он позволяет себе прочувствовать это — всю тяжесть этого, целиком и полностью, потому что он все тот же, а она — его младшая сестра, и она привела к могиле человека, которого любит, и попросила у него благословения, и он не позволит машине свести все это на нет. Он заслужил это горе. Он заслужил эту ярость. Он заслужил этот особый, беспомощный ужас брата, который десять недель наблюдал за происходящим со стороны и упустил это… Но ему нужно дышать. Боль отступает. Медленно. Ценой больших усилий. Он снова прижимает пальцы к столу, на этот раз сильнее. Дерево слегка поскрипывает под давлением. Он чувствует, как край стола впивается в ладонь, и наслаждается этим ощущением. Это что-то реальное. Что-то, что можно измерить. Он купил ей время. Он перенаправил EVER. Он развернул масштабное расследование коррупции, которое отвлекло внимание на несколько месяцев. Он удалил ее имя из внутренних отчетов о нарушениях и заблокировал векторы доступа, которые едва не раскрыли ее. Все это теряет смысл, если кто-то свяжет ее с Сайлусом. Какое-то время он сидит неподвижно. Еще раз просматривает видео. И тут он начинает двигаться. — Удалите исходный файл, — он произносит это вслух, тихо, уже потянувшись за чистым диском. — Удалите видео до того, как файл будет передан. Все локальные копии будут удалены. Кадры с лицом Сайлуса рядом с ней — в непосредственной близости, на расстоянии вытянутой руки, связанные с ней ее собственным представлением — не могут существовать в системе, к которой когда-либо обращался EVER. Они не могут существовать в сети. Они не могут быть переменной. Он делает одну копию. Свою копию. Переносит ее на диск, который держит в руке, а затем методично удаляет из системы все остальные экземпляры, каждый кэшированный кадр, каждую запись в журнале, которая могла бы указать на то, что зафиксировал агент. К моменту завершения работы видеозапись существует только в одном месте в мире. Он кладёт флешку в нагрудный карман. Откидывается на спинку стула. Ему придется избавиться от этого агента. Навсегда. К сожалению, агент хорошо справилась со своей задачей. Удачное расположение, чистый звук, отсутствие обнаружения. Но она только что записала лицо Сайлуса рядом с целью, которую EVER отчаянно хочет найти, а Калеб достаточно давно работает в этой организации, чтобы знать, что происходит, когда у кого-то появляются доказательства, которые нужны EVER. Он не может рисковать. И не станет рисковать. Он не допустит, чтобы эти кадры попали в чужие руки. На мониторе по-прежнему отображается последний кадр видео: ее профиль, рука Сайлуса на ее плече, надгробие позади них. Он долго смотрит на него. Она не заложница. Он неделями продумывал возможные варианты развития событий, сценарии освобождения, учитывающие принуждение, зависимость, возникающую из-за изоляции, и то, как плен меняет представления человека о собственных чувствах. Он говорил себе, что это возможно. Даже вероятно. Она поднялась на холм, что явно далось ей нелегко, опустилась на колени на каменистой земле, расстегнула куртку и попросила у него благословения. Она не заложница. Она влюблена в самого опасного человека в Зоне N109. Он открывает сайт с объявлениями о продаже квартир, который начал просматривать две недели назад, но забросил ради более чистого стратегического окна. Решение не принимается спонтанно. Оно взвешенное. Он больше не будет стоять за периметром. Скайхейвен находится над гражданским трафиком, над рутинными юрисдикционными разбирательствами, над хаосом уличных разборок. Контролируемый доступ. Периметр военного уровня. Биометрический контроль на каждом пороге. Высота над уровнем моря достаточная, чтобы ограничить и сделать видимыми векторы приближения. Квартира с естественным освещением — она предпочитает окна. Вид на город, потому что ей всегда нравилось наблюдать за самолетами издалека. Бронированное стекло. Собственный лифт. Отсутствие неконтролируемых точек входа. Он обнаруживает, что подсчитывает площадь помещения, еще до того, как осознает это. Несколько спален. Одна для него, одна для нее, кабинет. Защитные коридоры. Резервные системы энергоснабжения. Дом. Крепость. Отделение Ассоциации охотников в Скайхейвене меньше, чем штаб-квартира Линкона. Здесь меньше политики. Он знаком с тремя людьми из цепочки утверждения переводов, и ни один из них пока не оказал ему ответной услуги, и это нормально — у него есть время и терпение. Она будет в ярости. Она будет сопротивляться. Конечно, будет. Она всегда принимала упрямство за независимость. Он объяснит. Терпеливо. Точно. И тогда она поймет, как всегда. Как только она увидит то же, что и он. Как только она перестанет смотреть на ситуацию изнутри. Он помнит тот чердак. Она тогда тоже плакала — громко, возмущенно, очень недовольная им, — но потом угроза миновала, он выпустил ее, и она простила его еще до конца недели. Она свернулась калачиком рядом с ним на диване, чтобы посмотреть фильм, который уже видела три раза, съела половину его ужина и больше об этом не вспоминала. Это одно и то же. Он протягивает руку. Он касается экрана — едва касаясь, кончиками пальцев, — и ее лицо под его прикосновением слегка расплывается, как будто она растворяется в свете. Он не убирает руку. — Скоро, мей мей, — тихо говорит он. Вокруг него по-прежнему офис. Мониторы переключают каналы. По ту сторону двери штаб-квартира флота предается вечерним развлечениям, не обращая ни на что внимания. — Геге скоро вернётся домой. Удар сердца. Его пальцы чуть сильнее прижимаются к экрану. Ее лицо в пикселях, на ключице едва заметный кулон в виде яблока, на котором играет золотистый свет кладбища. — А потом мы поговорим, — его голос не меняется. Спокойный. Уверенный. Уже думает о полете. — О Кубо. О зоне N109. О решениях, которые ты принимала, пока геге был в отъезде. Он не двигает рукой. За дверью Скайхейвен продолжает напевать, не подозревая о том, что он уже привел в движение. ________________ Письмо от автора: И это, мои дорогие дети, то, что мы называем сюжетным ходом с большим количеством жертв. Я знаю. Я знаю. Завершить его — это преступление, и, к сожалению, я и автор, и судья. Но неужели ты думала, что я зайду так далеко и не воздам Калебу по заслугам? Хорошая новость в том, что да. Да, Вирджиния, Санта-Клаус существует. И под Санта-Клаусом я подразумеваю продолжение истории. Предварительное название — «Цепочка хранения». Плохие новости? Мне нужен перерыв. Мне нужно собраться с мыслями, потому что эта история — настоящее минное поле для эмоций, и я хочу сделать все как надо. Это значит, что мне нужно время, чтобы прийти в себя, и время, чтобы как следует все обдумать. Я предпочитаю не публиковать, пока не закончу черновик и не смогу сосредоточиться на правках, а не перескакивать с главы на главу. И пока никто не запаниковал… Я не пишу о любовных треугольниках. Так что нет, Калеб не станет вторым романтическим героем. Он также не будет злодеем, но между ним и главной героиней возникнут разногласия. Будут споры. Много споров. И криков. Главная героиня не будет паинькой. Тем временем я работаю над побочной историей во вселенной «Protective Custody». Снова проделки Сайлуса и главного героя — только на этот раз наш любимый дракон попадает в передрягу, и нашей лучшей героине приходится скакать на рассвете, чтобы спасти своего мужчину. Будет круто. Вернутся Люк и Киран, а может, и Аде. Так что следите за выходом «Протокола Красной Королевы». А до тех пор? Спасибо. Спасибо, что читаете «Опеку». Спасибо за каждый комментарий, каждую похвалу, каждую бурную реакцию в моем почтовом ящике. Ваша поддержка очень много для меня значит. Эта история давно жила в моей голове, и я рад, что она нашла здесь свое место. Увидимся в пустоте. И, возможно, не стоит доверять Калебу с объявлениями о продаже недвижимости. 🖤 Mama Void