Часть 2

Обратно в Москву Ирина вернулась другим человеком. Странно было это осознавать: всего три дня в Питере, а такое ощущение, что прожила целую жизнь. Склиф встретил привычной суетой, запахом лекарств, вечно спешащими медсёстрами и Костровым, который умудрился напутать с историями болезней даже без неё. Ирина окунулась в работу с головой — операции, обходы, консилиумы, бесконечные бумаги. Это спасало. Это не давало думать о нём. Но стоило остаться одной — в кабинете, дома, в машине по дороге на работу, — как мысли возвращались к Геннадию. Первые три дня телефон она таскала с собой повсюду. Даже в операционную — оставляла в шкафчике, но проверяла каждую свободную минуту. Незнакомые номера заставляли сердце биться чаще, но это оказывались то страховая, то доставка, то кто-то из старых знакомых. К концу недели она поймала себя на том, что злится. — Ну конечно, — бормотала она вечером, наливая себе чай на кухне. Пустая квартира, сын у друзей, тишина. — Поотдыхал, погулял, и забыл. Мужик из Израиля, свободный... Нафига я ему сдалась? Она злилась на него. Злилась на себя за то, что поверила. За то, что расслабилась. За то, что вообще позволила себе эту глупость в сорок восемь лет. — Еврей, — буркнула она в чашку и сама устыдилась этой мысли. — При чём здесь это? Дура старая. На второй неделе она перестала ждать. Убрала телефон подальше, перестала вздрагивать при каждом уведомлении и с головой ушла в работу. Даже Костров заметил: — Ирина Алексеевна, вы чего такая злая последнее время? С вами всё хорошо? — Работай давай, — отрезала она, но потом смягчилась. — Всё нормально. Весна, авитаминоз. На третьей неделе она почти не вспоминала о нём. Почти. На четвёртую — выкинула из головы окончательно. Ну, или убедила себя в этом. День был обычный, операционный. С утра сложный случай — огнестрельное ранение грудной клетки, парня привезли прямо с улицы, успели, откачали. Ирина вышла из операционной без сил, рухнула в кресло в кабинете, скинула туфли и забросила ноги на стол. Позволила себе пять минут слабости. Халат расстегнут, волосы растрепались, под глазами синева. В дверь постучали. — Да! — крикнула она, не меняя позы. В кабинет заглянула Нина, старшая медсестра отделения, женщина опытная и себе на уме. — Ирина Алексеевна, там к вам мужчина. — Какой мужчина? — Ирина даже не открыла глаза. — Запишите на приём, я сейчас не в форме. — Он говорит, что по личному вопросу. Представился: Кривицкий Геннадий Ильич. Спрашивает, можно ли зайти. Ирина дёрнулась так, что чуть не упала с кресла. Ноги сами спрыгнули со стола, сердце ухнуло в пятки, а потом подскочило к горлу. — Что? — переспросила она, надеясь, что голос звучит ровно. — Кривицкий, — повторила Нина с любопытством глядя на заведующую. — Высокий такой, седой, приятный мужчина. Пустить? Ирина судорожно провела рукой по волосам, одёрнула халат, застегнула пуговицы. Внутри всё кипело: радость, злость, обида, надежда — адская смесь. — Пусть зайдёт, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — И дверь закрой. Нина вышла, многозначительно поджав губы. Ирина села обратно в кресло. И, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, снова забросила ноги на стол. Откинулась назад, сложила руки на груди и приняла максимально расслабленный, даже ленивый вид. Пусть видит, что она не ждала. Что ей всё равно. Дверь открылась. Он вошёл и застыл на пороге. Высокий, в тёмном пальто, с лёгкой сединой на висках и этим своим спокойным взглядом. В руках — букет. Не астры, на этот раз розы, тёмно-бордовые, тяжёлые. Ирина смотрела на него из-под лба, не меняя позы. Ноги на столе, руки скрещены, лицо — каменная маска. Внутри всё дрожало, но она не позволяла себе раскиснуть. — Ну привет, — сказала она ледяным тоном. Помолчала, давая ему прочувствовать всю неловкость момента. — И чего приехал? Геннадий так и стоял у двери, сжимая в руке розы. Вид у него был... виноватый. Очень виноватый. Таким она его ещё не видела — обычно уверенный, собранный, а сейчас мялся, как нашкодивший мальчишка. — Ирина... — начал он. — Ирина Алексеевна, — поправила она, сверкнув глазами. — Мы, кажется, не настолько близки. Он вздохнул, сделал шаг вперёд, потом ещё один. Поставил розы на край стола. Оглядел её — развалившуюся в кресле, с ногами на столе, злую и такую родную — и вдруг улыбнулся. Виновато, тепло, обезоруживающе. — Ты на меня злишься, — констатировал он. — Я? С чего бы? — голос Ирины сочился сарказмом. — Прошло всего четыре недели. Мелочи. Я вообще перестала ждать через три дня. — Я не звонил, — кивнул он. — Я знаю. Это была свинство. — О, ты ещё и слова знаешь такие? — она приподняла бровь. — А я уж думала, в Израиле русский забывают напрочь. — Ирина, дай мне объяснить. — Объяснить что? Что «позвоню сегодня же» превратилось в месяц тишины? — она наконец убрала ноги со стола и подалось вперёд, впиваясь в него взглядом. — Знаешь, Геннадий, я взрослая женщина. Не девочка. Я всё понимаю: курортный роман, понравилось, повеселились — и разбежались. Никаких обязательств. Ты мог просто не обещать. Мог сказать: «Было классно, пока». Я бы пережила. Но молчать месяц после того, как стоял на набережной и клялся, что позвонишь... Это подло. Она говорила и говорила, выплёскивая всё, что накопилось за эти недели. А он стоял и слушал. Не перебивал, не оправдывался. Просто смотрел на неё с этой своей виноватой улыбкой. Когда она закончила, в кабинете повисла тишина. — Можно я сяду? — тихо спросил он. — Валяй. Он придвинул стул и сел напротив. Положил руки на стол, близко к её рукам, но не касаясь. — У меня отец, — сказал он просто. — Восемьдесят три года. Помнишь, я говорил? Ирина нахмурилась, но промолчала. — Я прилетел в Москву, планировал к нему заехать после конференции. А он... — Геннадий сглотнул. — Он попал в больницу через два дня после моего приезда. Инсульт. Тяжёлый. Ирина почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Злость схлынула, уступая место тревоге. — Господи... — выдохнула она. — Ген... — Подожди, — остановил он. — Дай доскажу. Я эти четыре недели жил в реанимации, в Измайлово. Потом в неврологии. Отец в себя приходил тяжело, речь потерял, двигаться не мог. Я не отходил от него. Телефон... — он развёл руками. — Я вообще про него забыл. Только когда он начал говорить, вспомнил, что обещал тебе позвонить. Зашёл в историю звонков — а номера твоего нет. Я ж тебя не записывал тогда, в Питере. Думал, в телефоне сохраню — и хватит. А телефон... ну, сам понимаешь, было не до того. Ирина молчала, чувствуя, как предательски защипало в носу. — Я искал тебя, — продолжал он. — Вспоминал фамилию — Павлова. Думал, в Склифе найду легко. А в Склифе, оказывается, три Павловых работают. Две медсестры и санитарка. Про заведующую отделением никто не говорил, я ж по фамилии искал. Только сегодня случайно в регистратуре женщина сказала: «Вы, наверное, Ирину Алексеевну ищете? Она у нас главная по торакальной». Я как дурак рванул сюда, даже цветы по дороге купил. Думал, не пустишь. Он замолчал. Ирина смотрела на него и чувствовала себя последней дрянью. Все эти слова про «еврея», про «походил и бросил» — как же стыдно теперь. — Ген... — голос её дрогнул. — Прости. Я... я не знала. — Ты не могла знать, — он покачал головой. — Ты злилась правильно. Я обещал — и пропал. Но я не специально. Правда. Она встала, обошла стол и села на стул рядом с ним. Близко-близко. — Как отец? — тихо спросила она. — Лучше. Говорит уже, ходит потихоньку. В пятницу выписывают, — он улыбнулся устало. — Я поэтому и пришёл. Как только появилась свободная минута — сразу к тебе. — Дурак, — сказала она и вдруг толкнула его в плечо. — Надо было через больницу искать. Через справочную. Через всё! — Надо было, — согласился он. — Но я испугался. Думал, пошлёшь. А тут хоть вживую увидеть, объяснить... — Пошлю, — кивнула она. — Обязательно пошлю. Но сначала кофе будешь? Он рассмеялся — облегчённо, счастливо. — Буду. Она пошла к маленькому столику в углу, где стояла кофеварка. Налила две чашки, руки слегка дрожали. Обернулась. — Мог бы и раньше найти, если б хотел, — буркнула она для порядка. — Мог, — не стал спорить он. — Но я правда не соображал эти недели. Ты не представляешь, что такое инсульт у близкого человека. — Представляю, — тихо ответила она. — У меня мама так умерла. Два года назад. Он посмотрел на неё долгим взглядом, встал, подошёл и молча обнял. Просто прижал к себе, и она уткнулась лицом ему в плечо, чувствуя, как отпускает вся эта дурацкая злость, как тает обида. — Прости, — шепнула она в пальто. — За что? — За мысли всякие... глупые. — Забудь, — он погладил её по голове. — Я тоже хорош. Она отстранилась, шмыгнула носом. — Кофе стынет. — Пусть стынет, — он взял её лицо в ладони. — Я месяц не видел тебя. Подожду ещё пять минут. — Ну уж нет, — она вывернулась, шмыгнула к столику и сунула ему чашку в руки. — Пей давай. И рассказывай. Про отца, про всё. Они сели рядом на диванчик у окна. За стеклом шумела Москва, в коридоре сновали медсёстры, где-то звал пациент, но здесь, в маленьком кабинете заведующей отделением, было тихо и тепло. — Я надолго, — сказал Геннадий, отхлебнув кофе. — Взял отпуск за свой счёт. Буду пока здесь, с отцом. — А работа? — Работа подождёт. Я тридцать лет не был в Москве дольше недели. Теперь вот судьба даёт шанс, — он посмотрел на неё поверх чашки. — И не только с отцом повидаться. Ирина отвела взгляд, но щёки предательски порозовели. — И надолго твой отпуск? — Месяц. А там посмотрим. — Месяц, — повторила она. — Это хорошо. Он взял её руку в свою. — Ирина. Я серьёзно. То, что случилось в Питере... Я не думал, что так бывает. В моём возрасте — и такое. Но я хочу попробовать. Правда хочу. Она молчала, глядя на их переплетённые пальцы. Потом подняла глаза. — У меня сын, работа, куча проблем. И я сварливая, между прочим. — Заметил, — усмехнулся он. — Не страшно. — И характер у меня тот ещё. — Тоже заметил, — он улыбнулся. — Ирина, я хирург. Я привык к трудностям. Она фыркнула, но не смогла сдержать улыбку. — Ладно. Посмотрим, что у тебя получится. В дверь постучали. Заглянула Нина: — Ирина Алексеевна, там Костров опять накосячил... Ой, — она увидела их сидящими рядом, держащимися за руки, и сделала круглые глаза. — Я потом зайду. Дверь закрылась. Ирина вздохнула. — Ну всё, завтра весь Склиф будет знать. — Пусть знают, — пожал плечами Геннадий. — Мне скрывать нечего. Она посмотрела на него долгим взглядом. — Совсем нечего? Он наклонился и поцеловал её. Прямо в кабинете, под шум коридора, под любопытные взгляды, которые обязательно будут. — Совсем, — ответил он, отстранившись. — Я свободный человек. И ты свободная. И мне кажется, это шанс. Ирина провела рукой по его щеке, чувствуя колючую небритость. — Чай, — сказала она. — Завтра приходи на чай. Вечером, после смены. Я познакомлю тебя с сыном. Геннадий улыбнулся так, словно ему подарили весь мир. — Приду. Вечером, уходя, он оставил розы на её столе. А в коридоре столкнулся с Костровым, который нёс какие-то бумаги. Костров удивлённо уставился на незнакомого мужчину, выходящего из кабинета заведующей. — Здорово, коллега, — кивнул Геннадий. — Бумаги носите? — Ага, — растерянно ответил Костров. — Носите-носите. Ирина Алексеевна строгая, но справедливая. Слушайтесь её, — хлопнул его по плечу и ушёл к лифту. Костров зашёл в кабинет и застал Ирину Алексеевну сидящей за столом с абсолютно счастливым лицом. Розы стояли в вазе. Она даже не ругалась на него за косяки. — Ирина Алексеевна, вы... это... в порядке? — В полном, Костров, — ответила она. — Давай свои бумаги. И запомни: если мужчина хочет найти женщину — он найдёт. Даже через месяц. И через два найдёт. Понял? Костров ничего не понял, но на всякий случай кивнул.