Соль на губах.

В Подземном городе не бывает утра. Здесь нет солнца, которое могло бы разбудить, нет неба, по которому можно определить время. Здесь есть только вечный, липкий полумрак, разбавленный тусклым светом газовых фонарей да редкими вкраплениями фосфоресцирующего мха на стенах. Амелия Вольт проснулась не от света, а от холода. Тонкое одеяло, залатанное в десятке мест, сползло на пол, оставив её спину открытой сырости, пронизывающей их каморку. Она села на убогой койке, которую делила с младшими сёстрами, и провела рукой по лицу, прогоняя остатки сна. Пальцы на мгновение задержались на глазах — голубых, неестественно ярких для этого лишённого красок мира. Мать говорила, что такой цвет — словно осколок неба, которое Амелия никогда не видела. Чистое, холодное, невозможное здесь. Она взглянула на своё отражение в мутном осколке стекла, прислонённом к стене. Из зеркала на неё смотрела девушка с острым, чуть тронутым детской мягкостью лицом. Прямые рыжие волосы падали на плечи, тяжёлая чёлка почти касалась ресниц. Амелия убрала её за ухо, обнажив высокий лоб и тонкие брови. Она была невысокой и тщедушной. Рёбра проступали под бледной кожей, ключицы выделялись так отчётливо, будто их кто-то прорисовал углём. Отец уже ушёл. Он работал в дренажных шахтах, вычерпывая нечистоты, чтобы город не захлебнулся отходами. Мать возилась у очага, помешивая жидкую похлёбку из брюквы — всё, что они могли себе позволить. Запах варёной капусты смешивался с запахом гнили, который здесь, казалось, пропитал даже камни. — Поешь и иди, — не оборачиваясь, бросила мать. Её голос звучал устало и глухо. — Сегодня в городе снова кого-то нашли мёртвым. Мне нужно идти помочь с уборкой, пока не началось... Сама понимаешь. Амелия кивнула. Она знала. Работа мусорщика и могильщика — удел самых бедных. Тех, кто не может купить лицензию на торговлю или не имеет связей, чтобы пристроить детей на фабрику. Мать подметала пыль на улицах, отец выгребал мусор из водостоков, а когда находили очередного бедолагу, замёрзшего насмерть или убитого в драке за краюху хлеба, они грузили тела на тележку и отвозили на поверхность. Похлёбка обожгла горло, но почти не имела вкуса. Только соль и вода. Амелия ела быстро, думая о своём. О сегодняшнем дне. О том, что ей уже пятнадцать. О том, что она ненавидит эту жизнь каждой клеткой своего тела. В кармане её старой, продранной на локтях куртки лежала жестяная банка. Амелия открыла её и вытряхнула на ладонь горсть медяков — всё, что ей удалось скопить за три месяца, откладывая по монетке с каждой выручки. Жалкая горсть. Этого не хватило бы даже на билет в один конец на лифте, поднимающем на поверхность. Но она не сдавалась. — Мечтаешь? — мать наконец обернулась. Её лицо, когда-то, наверное, красивое, теперь казалось выцветшим, как старый половик. — Брось, Амелия. Наверху такие, как мы, не нужны. Там свои нищие. А тут хоть не сдохнешь с голоду, если спину гнуть. — А я не хочу гнуть спину, — тихо, но твёрдо ответила девушка. — Я хочу жить. Мать только махнула рукой, возвращаясь к кастрюле. Спорить было бесполезно. Взрослые здесь давно смирились, потеряв надежду вместе с зубами и здоровьем. Но Амелия не хотела терять. Каждую свободную минуту она бегала по городу в поисках хоть какой-то работы. Помогала торговцам разгружать товар, чистила сапоги у таверн, выискивала, кому бы предложить свои услуги. Сегодня она снова пойдёт в первый район. Говорят, там иногда появляются вербовщики с поверхности, ищут рабочих. Рискованно, конечно, можно попасть в рабство, но хуже, чем здесь, всё равно не будет. День тянулся бесконечно. Амелия методично орудовала метлой, сгребая грязь в сточные канавы. Пальцы закоченели даже сквозь рваные перчатки. Воздух здесь, внизу, всегда казался спёртым и тяжёлым, но сегодня к привычной вони примешивался ещё и запах гари. Она как раз выравнивала кучу мусора, когда услышала шум. Обычно в этом районе было тихо — склады да тупики. Но сейчас откуда-то сбоку доносился грохот опрокидываемых ящиков, злая брань и свист. Амелия замерла, прислушиваясь. Потом, повинуясь не столько любопытству, сколько инстинкту самосохранения (шум мог означать драку, а драка — новые трупы и, соответственно, работу), она осторожно двинулась на звук. За углом, в узком проулке между двумя высокими каменными стенами, кипела потасовка. Несколько здоровых мужиков, судя по одежде — мясники с ближайшего рынка, — наседали на троих подростков. Но драка была странной. Взрослые, вооружённые дубинками и ножами, не могли взять верх. В центре схватки, словно заведённая пружина, метался невысокий парень. Он двигался так быстро, что Амелия с трудом успевала следить за ним. Чёрные, как смоль, волосы падали на глаза, но это не мешало ему уворачиваться от ударов и наносить свои — короткие, жёсткие, точные. Один из мясников взвыл, когда его запястье хрустнуло в захвате, второй отлетел к стене, получив ногой в колено. Рядом с парнем действовали ещё двое: высокая девушка с ярко-рыжими волосами, собранными в хвост, которая орудовала обломком доски, и парень с добродушным, но сосредоточенным лицом, прикрывавший их спины. Причина драки валялась тут же, на земле — коробка с мясом, рассыпавшаяся и растоптанная в пылу схватки. — Ах вы щенки! — заорал один из мясников, вытирая разбитый рот. — Это наше мясо! Мы за него заплатили! — Мы его нашли, — огрызнулась рыжая девушка, сверкая глазами. — Оно выпало из вашей телеги, значит, теперь ничьё! Последний мясник, здоровенный детина с багровой рожей, попёр на черноволосого парня, размахивая тесаком. Амелия ахнула и зажала рот рукой. Но парень даже не дрогнул. Он сделал полшага вперёд, уходя с линии удара, перехватил руку мясника, рванул её вниз, и в следующее мгновение здоровяк уже лежал лицом в грязи, а тесак отлетел в сторону. Парень наступил ему на спину ботинком и спокойно, даже как-то скучающе, оглядел остальных. — Валите, — сказал он тихо, но в этом голосе звенела такая сталь, что мясники, помогая друг другу, поспешили ретироваться, на ходу грозя расправой. Амелия стояла, не в силах пошевелиться. Она видела драки каждый день. Но такой — никогда. Это не было уличным мордобоем. Это была работа. Чистая, выверенная, смертоносная работа. И человек, который её делал... Она перевела взгляд на парня. Он был ненамного выше неё. Сантиметров на пять, не больше. Широкие плечи, узкие бёдра. Одет в потёртую куртку и белый шарф, странно чистый для здешних мест. Он поднял голову, убирая чёлку со лба, и Амелия увидела его глаза. Серые. Холодные. Пустые, как зимнее небо, которого она никогда не видела, но всегда представляла именно таким. В них не было злости, не было торжества. Была только спокойная, смертельная усталость хищника, которого отвлекли от отдыха. Он посмотрел прямо на неё. Сердце Амелии пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, бешено и часто. Ей показалось, что этот взгляд прошил её насквозь, пригвоздил к стене. Она не могла дышать, не могла моргнуть. Всё вокруг — вонь, грязь, холод — исчезло. Остался только он. Тёмный силуэт на фоне тусклого фонаря. — Эй, мелюзга, — подал голос светловолосый парень, собирая рассыпавшееся мясо обратно в коробку. — Поможешь? Или так и будешь стоять с открытым ртом? Амелия вздрогнула, словно очнулась. Щёки залила краска стыда. Она отвела взгляд, но тут же снова, украдкой, посмотрела на черноволосого. Он уже не смотрел на неё. Он подошёл к коробке, взял кусок мяса, понюхал его и брезгливо скривился. — Тухлое, — констатировал он. — Мы дрались за тухлое мясо. — Ну хоть что-то, Леви, — вздохнула рыжая девушка. — С голодухи и тухлое сойдёт. Леви. Его зовут Леви. Амелия сделала шаг вперёд, потом ещё один. Страх боролся в ней с отчаянным, жгучим желанием подойти ближе. Эти люди... они были другими. Они не были похожи на тех, кто её окружал. Они не боялись, не прогибались. Они сами решали, что им делать. Они взяли то, что хотели. Они были свободны. — Я... я могу помочь, — выдохнула она, удивившись собственному голосу. Все трое обернулись к ней. Фарлан с любопытством, Изабель — с лёгкой насмешкой. Леви же просто смотрел. Снова этот взгляд, от которого подкашивались колени. — Чем? — коротко спросил он. — Я... я знаю здесь всё, — Амелия заговорила быстрее, боясь, что он сейчас отвернётся и уйдёт. — Я могу показать, где можно достать хорошую еду, где безопасно переночевать, у кого можно разжиться... Я могу быть полезной. Я умею работать. Я сильная. Правда. Она сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Она молилась всем богам, которых не знала, чтобы он не прогнал её. Изабель фыркнула, но Фарлан толкнул её локтем. — Слышь, Леви? Нам бы и правда не помешал такой помощник. Она может оказаться полезной, к тому же, больше группа — легче работа. Леви молчал. Он окинул Амелию быстрым, цепким взглядом с головы до ног. Увидел её худобу, прорехи на одежде, зажатую в кулаке метлу. Увидел голод в её глазах — не физический голод, а другой, более глубокий. — Сколько тебе лет? — спросил он. — Пятнадцать. Он чуть склонил голову набок, словно оценивая, врёт она или нет. — Родители? — Есть, — Амелия сглотнула. — Но... я им не нужна. Они хотят, чтобы я просто работала и молчала. А я... я не хочу здесь оставаться. Она сама не понимала, почему говорит ему это. Первому встречному. Но во взгляде этих серых глаз было что-то, что вытягивало правду наружу. Изабель перестала улыбаться. Фарлан посерьёзнел. Леви же сделал то, чего Амелия совсем не ожидала. Он подошёл к ней ближе. Так близко, что она увидела тонкий шрам над его бровью и почувствовала слабый, но чистый запах мыла, который казался здесь чудом. Он протянул руку и на мгновение коснулся её подбородка, чуть приподнимая, чтобы заглянуть в глаза. Ладонь у него была тёплой и шершавой. — Хочешь уйти наверх? — спросил он тихо, чтобы слышала только она. Амелия не смогла соврать. Она просто кивнула, боясь, что голос сорвётся. Он убрал руку и отвернулся. — Пошли, — бросил он через плечо, направляясь вглубь проулка. — Поможешь донести мясо. Потом решим. Амелия моргнула, не веря своему счастью. Изабель хлопнула её по плечу, едва не сбив с ног. — Не отставай, мелкая. Леви долго ждать не любит. Амелия подхватила метлу, но, сделав шаг, разжала пальцы. Метла с глухим стуком упала в грязь. Она оглянулась на неё на мгновение, на этот символ своей прежней жизни, а потом побежала догонять их. Она не знала, кто они. Не знала, чем рискует. Но когда она смотрела на прямую спину Леви, идущего впереди, в груди разрасталось странное, почти забытое тепло. Это была надежда.

***

Прошла неделя. Самая странная и самая лучшая неделя в её жизни. Леви, Изабель и Фарлан оказались... разведчиками? Ворами? Амелия так и не поняла до конца. Они жили в заброшенном складском помещении на окраине города. Там было холодно, сыро и пахло плесенью, но для Амелии эта дыра стала раем. Потому что здесь у неё был свой угол, здесь она ела мясо (пусть и не всегда свежее), и здесь был ОН. Леви. Командир, как называл его Фарлан. В первую же ночь, когда они сидели у самодельной печки-буржуйки, он поставил перед ней миску с горячим супом и сказал: — Правило первое. Воруем мы, дерешься ты. Но если ты будешь тормозить, подставишь нас всех. Поэтому будешь учиться. И он учил. Каждый день, с утра до вечера. Сначала было самое сложное — УПМ. Устройство пространственного маневрирования, которое она видела только на картинках. Леви терпеливо, слово за словом, объяснял ей принцип работы. Как распределяется вес, как выбрасывать крюки, как менять направление. Его пальцы касались её талии, поправляя ремни, и от этих прикосновений по телу разбегались мурашки. Амелия старалась дышать ровно и запоминать каждое движение, но мысли путались. — Не смотри на меня, смотри на цель, — одёргивал он её, заметив, что она снова засмотрелась на то, как падает чёлка ему на глаза. — Сосредоточься, Вольт. Иначе разобьёшься. Вольт. Он называл её по фамилии. Ровно, сухо, без эмоций. Но даже это звучало в его устах как музыка. Она падала. Много раз. Ссадины покрывали локти и колени, синяки цвели на бёдрах. Но она вставала и лезла снова. Изабель и Фарлан поначалу посмеивались над её неуклюжестью, но потом привыкли. Фарлан даже помогал ей отрабатывать захваты, показывая, как вывернуться из чужой хватки. — Ты слишком мягкая, — говорил он, уворачиваясь от её неуклюжих ударов. — Ты должна хотеть сделать мне больно. Представь, что я — тот мясник, который хотел зарезать Леви. — Не хочу, — отвечала Амелия, краснея. Фарлан только качал головой и смеялся. С Леви тренировки были другими. Он не давал поблажек. Он гонял её до изнеможения, заставляя снова и снова повторять одни и те же движения. Он учил её драться врукопашную. Короткие, резкие комбинации. Как бить, чтобы вырубить с одного удара. Как падать, не расшибаясь насмерть. Как вставать. Однажды вечером, когда они сидели вдвоём у потухшей печки, Леви вдруг заговорил. — Ты не хочешь убивать, — сказал он, не глядя на неё. — Это плохо. Здесь или убьют тебя, или убьёшь ты. Амелия посмотрела на его профиль, освещённый дрожащим огоньком свечи. Он казался высеченным из камня. Красивым той суровой, опасной красотой, от которой захватывало дух. — А ты... убивал? — тихо спросила она. Он молчал так долго, что она решила — не ответит. Потом он медленно повернул голову и посмотрел на неё. В его глазах плескалась такая бездна, что у Амелии заледенела спина. — Много раз, — сказал он просто. — И буду ещё. Это моя работа. И теперь твоя, если ты останешься. Она не отвела взгляда. Она смотрела в эти серые глаза, чувствуя, как тонет в них, и понимала: будь что будет. — Я останусь, — прошептала она. Леви хмыкнул, но в этом звуке не было насмешки. Он протянул руку и, как тогда, в первый день, коснулся её подбородка. Но на этот раз провёл большим пальцем по щеке, стирая невидимую пылинку. Его прикосновение обожгло огнём. — Глаза у тебя странные, — сказал он задумчиво. — Слишком светлые для этой дыры. И убрал руку. Встал и ушёл в свой угол, оставив Амелию сидеть, прижимая ладонь к тому месту, где только что были его пальцы. Сердце её колотилось где-то в горле, и на глазах почему-то выступили слёзы. Слёзы счастья. В тот момент она поняла окончательно и бесповоротно: она пропала. Она любит его. Этого мрачного, опасного, неразговорчивого парня, который учит её убивать и называет по фамилии. Любит так сильно, что это причиняет почти физическую боль. Дни летели, сливаясь в одну череду тренировок, вылазок и коротких передышек. Амелия училась готовить из тех скудных припасов, что им удавалось добыть. Леви, который относился к еде с какой-то маниакальной чистоплотностью, однажды попробовав её стряпню, коротко бросил: «Съедобно». Для неё это была высшая похвала. Она уже неплохо держалась в воздухе, хотя до ловкости Изабель ей было далеко. Научилась отличать безопасные районы от опасных, видеть засады, чувствовать опасность. Но главное — она научилась чувствовать его. Его настроение, его взгляды. Она замечала, как он иногда задерживает на ней взгляд дольше обычного, как поправляет ей лямку УПМ, как незаметно подкладывает ей лучший кусок. Это были крохи. Маленькие, скупые знаки внимания. Но для Амелии они значили больше, чем все сокровища мира. Изабель относилась к ней по-свойски, беззлобно подкалывала, но в драке всегда прикрывала спину. Фарлан стал ей почти братом. С ним можно было посмеяться, поболтать. Леви же оставался загадкой. Её личной, мучительной загадкой. А потом всё кончилось. Вечером Фарлан вернулся с новостями. Какой-то человек с поверхности, Лобов, предложил им работу. Легальную. За огромные деньги. Им нужно было подняться наверх, выполнить одно задание, и тогда они получат гражданство. Настоящее, законное право жить под солнцем. — Мы уходим завтра утром, — объявил Леви, когда они собрались все вместе. — Фарлан, Изабель, собирайтесь. Амелия почувствовала, как сердце проваливается куда-то в ледяную пустоту. Она переводила взгляд с одного на другого. Изабель сияла, Фарлан был серьёзен, Леви... Леви, как всегда, непроницаем. — А... а я? — голос её дрогнул, выдавая панику. — Я с вами? Леви посмотрел на неё. В его глазах мелькнуло что-то, чему она не смогла найти названия. Сожаление? Вина? — Нет, — сказал он жёстко. — Ты остаёшься. — Но... почему? — Амелия вскочила, комкая в руках край куртки. — Я всё умею! Я не подведу! Я... — Потому что это не наша воля, — перебил её Фарлан мягко. — Лобов нанимает только троих. Рискованное дело, Амелия. Мы не можем тебя туда тащить. Есть одна проблема, но я не могу подвергнуть тебя этой опасности. Если всё получится, я за тобой вернусь. — Но я не хочу здесь оставаться! Без вас! — выкрикнула она, и в голосе её зазвенели слёзы. — Леви, пожалуйста... Она посмотрела на него. В последней, отчаянной надежде. Он стоял, скрестив руки на груди, и молчал. — Мы вернёмся, — повторил он. Голос его звучал глухо. — Заработаем денег, получим разрешение жить на поверхности и вернёмся за тобой. Обещаю. Обещаю. Он произнёс это слово, и Амелия поверила. Потому что не верить ему было невозможно. Ночь перед уходом была самой долгой в её жизни. Она не спала. Лежала на своей подстилке, слушая дыхание Изабель и Фарлана, и смотрела в темноту, где, она знала, не спал и он. Ей хотелось подойти, обнять его, сказать что-то важное. Но горло сжимал спазм, а тело будто налилось свинцом. Утром они ушли. Леви остановился в дверях, обернулся. На секунду их взгляды встретились. Амелия стояла, вцепившись руками в косяк, и изо всех сил старалась не разрыдаться. — Что бы ты сегодня не услышала, ни в коем случае не выходи из дома, — произнёс он напоследок. Он смотрел на неё долго, очень долго. А потом шагнул в темноту коридора и исчез. Дверь захлопнулась. Амелия опустилась на пол, прижимаясь лбом к холодному дереву. Тишина давила на уши. Вокруг больше не было слышно ворчания Изабель, добродушного смеха Фарлана. Не было его спокойного, ровного голоса. Она осталась одна. Слёзы, которые она сдерживала всё это время, хлынули потоком. Она плакала беззвучно, кусая губы, чтобы не завыть в голос. В груди разрасталась чёрная, вымораживающая пустота. «Он вернётся, — шептала она себе, раскачиваясь в такт ударам сердца. — Он обещал. Леви всегда держит слово». Но где-то в самой глубине души, в том уголке, где живут все самые страшные страхи, противный тонкий голосок шептал: «А что, если нет? Что, если ты больше никогда их не увидишь?» И Амелия Вольт, девочка с глазами цвета неба, которую научили убивать, но не научили проигрывать, зажмурилась ещё крепче и прижала руку к груди, туда, где на куртке, под тканью, хранилась маленькая, отполированная пальцами пуговица. Пуговица от его куртки, которую она незаметно оторвала пару дней назад, когда чинила ему одежду. Её талисман. Её якорь. Её надежда.