Глава 2: Притяжение

Маяк. Утро. Шторм стих так же внезапно, как и начался. Утром выглянуло солнце, море успокоилось, и мир снова казался мирным. Леон не спал всю ночь. Эшли проснулась на рассвете, все еще прижатая к нему, и, осознав это, густо покраснела. — Прости, — пробормотала она, отстраняясь. — Ничего, — ответил он ровно. Но между ними что-то висело в воздухе. Невысказанное. Напряженное. День тянулся мучительно долго. Эшли нашла на чердаке старые вещи смотрителя — коробку с фотографиями, письма, какие-то безделушки. Они рассматривали их вместе, и это было странно — рассматривать чужую жизнь, чужое одиночество. — Смотри, — Эшли протянула ему пожелтевший снимок. Мужчина и женщина, обнявшись, на фоне маяка. — Наверное, он ждал ее. А она так и не приехала. — Или она ждала его, — возразил Леон. — Мы никогда не узнаем. — Знаешь, что я думаю? — Эшли аккуратно сложила фотографию обратно. — Я думаю, что самое страшное — не умереть в одиночестве. Самое страшное — прожить жизнь и так и не решиться сказать. — Сказать что? — То, что чувствуешь. Она смотрела на него в упор. И Леон понял, что она говорит не о смотрителе маяка. — Эшли... — Я знаю, что ты скажешь, — перебила она. — Что это неправильно. Что я дочь президента. Что у тебя работа. Я все это знаю, Леон. Но я не могу делать вид, что ничего не чувствую. Он молчал. Потому что если бы открыл рот — сказал бы то, о чем потом пожалеет. — Ты мне небезразлична, — выдавил он наконец. — Но я не имею права... — Кто дал тебе право решать, на что ты имеешь право, а на что нет? Вопрос повис в воздухе. Леон смотрел на нее — растрепанную, с горящими глазами, такую живую после всего, что они пережили, — и чувствовал, как рушатся стены, которые он строил годами. — Дай мне время, — попросил он хрипло. — Это слишком... сложно. Она кивнула, отводя взгляд. — Хорошо. Я подожду. --- Вечером они снова сидели у печки. Вертолет должен был прилететь утром. Оставалась последняя ночь. Эшли читала вслух стихи на испанском — язык она знала хуже, чем думала, запиналась, смеялась над своим произношением. Леон слушал и смотрел на нее. Она была красивая. Не той холодной, официальной красотой, которую показывают по телевизору. А настоящей — живой, теплой, с веснушками на носу и смешинками в глазах. — О чем ты думаешь? — спросила она, отрываясь от книги. — О том, что ты совсем не такая, как я ожидал. — А какой ты ожидал? — Капризной. Избалованной. Той, кого бесят мозоли на руках и ногах. Эшли фыркнула. — Я дочь президента, а не инопланетянка. У меня тоже бывают мозоли. И вообще, знаешь... когда меня похитили, я думала только об одном. — О чем? — О том, что если выживу — больше никогда не буду играть роль. Буду настоящей. С теми, кто этого достоин. Она смотрела прямо на него. — Ты достоин, Леон. В комнате стало очень тихо. Леон поднялся, прошелся по комнате, остановился у окна. Снаружи было темно, только луна освещала спокойное море. — Я не знаю, как это делать, — признался он, не оборачиваясь. — Быть с кем-то. Я слишком долго был один. — Никто не знает, — ответила Эшли из-за спины. — Все учатся. — А если у меня не получится? Если я сломаю что-то важное? — Не сломаешь. — Она подошла ближе, остановилась в шаге. — Потому что я буду рядом и поддержу. Леон закрыл глаза. Когда он открыл их и повернулся, Эшли стояла совсем близко. Так близко, что он чувствовал ее дыхание. — Я боюсь, — прошептал он. — Я знаю. Я тоже. И тогда он сделал то, чего не планировал, от чего отбивался весь день — шагнул вперед и обнял ее. Просто обнял. Уткнулся лицом в ее волосы, вдыхая запах, и стоял так, чувствуя, как уходит напряжение последних лет. — Спасибо, — прошептала Эшли ему в грудь. — За что? — За то, что не оттолкнул.