Часть 18. Чит код

Спустя пару дней после этого безумия Хогвартс начал лениво втягивать когти. Праздничные флаги, еще недавно неистово хлопавшие на ветру, уныло перекочевали в кладовые, трибуны превратились в пустые деревянные скелеты, а студенты с привычным энтузиазмом вернулись к своим мелким пакостям, искренне полагая, что разлившаяся по коридорам навозная жижа — это и есть высшее проявление их магического таланта. Но Дин всё еще пребывал в состоянии глухого, непроходящего шока. Он бродил по замку с привычной связкой ключей, но теперь его движения были механическими, а взгляд — расфокусированным. В его голове, привыкшей к суровой логике выживания, никак не укладывалась картина одиннадцатилетнего пацана, который ловит ртом золотой мячик на высоте птичьего полета под радостный рев профессуры. — Это не школа, — бормотал он себе под нос, яростно оттирая какое-то подозрительное пятно в северном крыле. — Это грёбаный цирк шапито, где вместо клоунов — дети-камикадзе, а вместо страховки — пара латинских слов. Дракон под ногами ворочался, согревая подошвы его сапог, но Дин лишь сильнее сжимал швабру. Зелье Снейпа сработало пугающе эффективно: плечо больше не ныло, но это лишь добавляло крамольной тревоги. В мире Винчестеров ничего не давалось даром. Если зельевар из подземелий подлатал тебя своим варевом, значит, ты официально стал частью его игры, а Дин ненавидел чужие правила почти так же сильно, как летающие метлы. — Сэмми бы сейчас сказал, что мне нужно адаптироваться, — хмыкнул он, обращаясь к Миссис Норрис, которая сочувственно щурилась на него с подоконника. — Но как, черт возьми, адаптироваться к месту, где «нормально» — это когда тебя чуть не съела трехголовая псина, а потом ты пошел сдавать эссе по превращению спичек в иголки? Он остановился, глядя в окно на пустующее поле для квиддича. Ветер гонял по траве обрывок алого шарфа, и Дин вдруг понял: его шок был вызван не страхом, а осознанием того, что он начинает привыкать. И эта готовность принять местное безумие пугала его больше, чем любой тролль в туалете. Будни Хогвартса вернулись к своему привычному, изматывающему ритму: пока одни совершали подвиги, Дин занимался тем, что всегда шло следом — разгребал последствия. Он стоял у служебного выхода за стадионом, созерцая монументальную гору хлама, которую домовики с поистине эльфийским педантизмом свалили в кучу «на выброс». Поломанные перила, обломки трибунных скамей, чьи-то треснувшие факелы и бесформенные куски гранита — всё это теперь принадлежало ему. — Замечательно, просто блеск, — проворчал Дин, с натугой перетаскивая тяжелую обломанную доску. — Маги могут эффектно разнести ползамка в щепки, но таскать этот мусор всё равно приходится сквибу. Видимо, заклинание «Утилизатус» преподают только на восьмом курсе, до которого здесь никто не доживает. Плечо отозвалось яростной, пульсирующей вспышкой. Боль была тяжелой и тупой; она зарождалась где-то в глубине сустава и уходила коварной змеей под самую лопатку, напоминая, что релаксант Снейпа был лишь временной заплаткой на изношенном механизме. — Да знаю я, знаю, старый хрыч, — пробормотал он сам себе, вытирая пот со лба. — Сам полез в пекло, теперь не ной. Он наклонился, чтобы вытащить из общей свалки очередной кусок темного дерева, и внезапно замер. Пальцы коснулись шершавой, неестественно холодной поверхности. Это была она. Та самая дубина. Её вышвырнули сюда вместе с остальным мусором, словно это был старый веник, а не орудие несостоявшейся бойни. Огромный, почерневший кусок дерева, всё еще хранивший на себе бурые пятна засохшей крови и липкую грязь подземелий. В этом ярком дневном свете она выглядела еще более крамольно и дико — первобытный символ насилия среди чинных школьных стен. Дин смотрел на неё, и в голове предательски всплыл звук удара о череп. Тяжелая, настоящая вещь в мире иллюзий. Дин стоял над ней несколько долгих секунд, чувствуя, как волоски на загривке встают дыбом от этого нелепого, материального присутствия смерти. — Ну здравствуй, — выдохнул он, и голос прозвучал как хруст сухого льда. Он наклонился, привычным движением вытягивая ладонь, и взялся за потемневшее дерево одной рукой. Пальцы сомкнулись на рукояти, он рванул... и дубина даже не шелохнулась. Она лежала в куче хлама, словно вросшая в сам фундамент Хогвартса, тяжелая и равнодушная. Дин нахмурился, чувствуя, как внутри закипает чисто винчестеровское упрямство. Он перехватил её обеими руками, уперся ногами в щебень и потянул со всей дури. Дерево с натужным стоном оторвалось от земли едва на пару сантиметров — и тут же, издевательски выскользнув из онемевших пальцев, с глухим, костедробильным ударом рухнуло обратно. Он замер, хватая ртом холодный воздух. Плечо не просто ныло — оно вспыхнуло сверхновой, рассылая искры боли под самую черепную коробку. — Охренеть, — прохрипел он в пустоту. Память подсовывала ему четкие, почти покадровые картинки боя: вот он перехватывает её на лету, вот размахивается, вот наносит тот самый мокрый, окончательный удар. Тогда она казалась весомой, но послушной, почти родной. А сейчас... сейчас он едва смог оторвать её от камней. Он попробовал снова, закусив губу до крови. Поднял. Дотянул до колена. Руки задрожали так, словно он пытался удержать на весу нагруженный грузовик. Через секунду пальцы разжались, и дубина с окончательным, могильным стуком упала на камни. Дин смотрел на неё, чувствуя, как по спине ползет липкий холод. В ту ночь в туалете он не просто дрался — он был проводником чего-то иного, какой-то древней, хищной силы, которая на время превратила его дряхлое тело в идеальное орудие. — Значит, это был не я, — тихо произнес он, глядя на свои дрожащие ладони. — Или, по крайней мере, не только я. Замок под его ногами замер, словно прислушиваясь к его осознанию. Дракон в глубине камней даже не пошевелился, но Дин кожей почувствовал его одобрительную тишину. Хогвартс выдал ему кредит на убийство, а теперь, когда долг был погашен, вернул его в реальность старика-сквиба. Дин медленно выпрямился, чувствуя, как в позвоночнике что-то сухо хрустнуло. — Либо я в тот вечер внезапно открыл в себе чемпиона по тяжелой атлетике, — пробормотал он, вытирая липкий пот со лба, — либо кто-то здесь чертовски нагло мухлюет с гравитацией. Он повернул голову и почти инстинктивно прижал ладонь к шершавой кладке стены. Камень под пальцами не просто хранил дневное тепло — он пульсировал живым, неприлично знакомым жаром. Дин замер, вслушиваясь в эту тихую вибрацию, которая проникала под кожу, успокаивая ноющее плечо. — Это ты, — выдохнул он, и в этом признании было больше усталости, чем удивления. Замок хранил величественное молчание, но тепло под его ладонью стало настойчивее, почти ласковым. Глубоко в недрах фундамента древний дракон лениво перевернулся, словно устраиваясь поудобнее на груде вековых тайн. Дин перевел взгляд с собственной дрожащей руки на массивную дубину, которая теперь казалась вросшей в землю. — Только не говори мне, что решил подстраховать старого сквиба, чтобы тот не опозорился перед детьми, — буркнул он. Ответа, разумеется, не последовало, но Дин в нем и не нуждался. Он слишком хорошо знал это чувство — специфическое ощущение спины, когда рядом стоит брат. Сэм никогда не делал работу за него, но он всегда стоял так, чтобы Дин, споткнувшись, не разбил себе лицо о камни. Он криво усмехнулся, и в этой винчестеровской ухмылке промелькнула тень прежнего охотника. — Отлично, просто блеск, — он легонько пнул дубину носком побитого ботинка. — Значит, когда дело доходит до троллей, ты тут как тут, весь из себя благородный защитник. Дин сделал паузу и требовательно постучал костяшками по камню. — А когда эти твои чертовы лестницы ломаются или дети решают разлить литры навозной жижи, ты где, а? В спячку впадаешь? Камень под его пальцами едва заметно дрогнул — тонкая, почти неуловимая вибрация, подозрительно похожая на приглушенный смех. — Предатель, — бросил Дин, разворачиваясь и направляясь обратно в сумрак коридора. Но мысль, пустившая корни в голове, уже не отпускала. В ту ночь он не был один. И если древний, пропитанный магией замок решил подставить ему свое каменное плечо, значит, он увяз в этой чертовой системе куда глубже, чем рассчитывал. Такие союзы в жизни Дина всегда означали одно и то же: ты больше не случайный прохожий, ты — часть механизма. А подобные сделки с судьбой обычно заканчиваются масштабными неприятностями, от которых не спасет ни одна связка ключей.