квирелл

Дин пытался играть в детектива, но замок, казалось, задался целью сорвать его планы. Расследование постоянно натыкалось на бытовуху: стоило ему начать наблюдать за подозрительными личностями в замке ( а их к сожалению не мало), как в восточном крыле лопалась труба, и вместо слежки он полчаса стоял по колено в ледяной воде, проклиная магическую сантехнику. Он завел блокнот, где по старой привычке записывал нестыковки, но страницы быстро заполнялись заметками вроде «проверить замок на третьем этаже» и «опять Пивз разлил масло в коридоре». Обязанности завхоза вцеплялись в него мертвой хваткой. Однажды вечером он почти прижал Квиррелла в тупике, намереваясь устроить «дружеский допрос», но именно в этот момент лестница под ногами решила, что ей пора на пересменку. Пока Дин балансировал над пропастью, хватаясь за перила, профессор благополучно испарился. — Да чтоб тебя, — прорычал Дин, ударив кулаком по стене. — Ты на чьей стороне, кусок камня? Замок виновато загудел. Он не мешал специально — он просто жил своей жизнью, требуя внимания к каждой трещине. Дин понимал: он физически не успевает. Пока он чистил засоры, кто-то в этих стенах чистил путь к бессмертию. Он чувствовал, как время уходит сквозь пальцы, словно песок. Пророчества, камни, ловушки — всё это закручивалось в узел, а он всё ещё стоял с гаечным ключом в руках, не в силах разорваться между спасением мира и ремонтом протекающего потолка. Дин почувствовал развязку раньше, чем услышал первый крик. Замок содрогнулся не от физического удара, а от какого-то глубинного разрыва, словно фундамент внизу резко и судорожно вдохнул. — Нет, — выдохнул он, уже срываясь на бег. Третий этаж. Снова этот чертов коридор. На этот раз лестницы не меняли направление, они буквально выстраивали перед ним кратчайшие пути, а камень под сапогами двигался, словно живая мышца. — Держи их там! — бросил он стене, и камни отозвались томительным, напряженным жаром. Когда он ворвался в комнату, воздух уже был пропитан запахом паленой плоти. Квиррелл стоял, неестественно согнувшись, и тянулся скрюченными пальцами к Гарри. Он кричал, но в этом вопле не было ярости — только запредельная, нечеловеческая боль. Мальчик лежал на полу, бледный, со съехавшими набок очками, и его ладони были намертво прижаты к лицу профессора. Кожа Квиррелла под пальцами ребенка буквально плавилась. Дин замер на долю секунды: он видел экзорцизмы и видел, как горят демоны от святой воды, но это было страшнее. Потому что это делал одиннадцатилетний мальчик. — Гарри! — рявкнул он, но тот не слышал. Его глаза были широко распахнуты, в них застыл чистый, первобытный инстинкт выживания. Квиррелл с воем отпрянул, но каждое прикосновение Гарри оставляло на его теле пузырящиеся ожоги. Воздух стал невыносимо тяжелым, когда профессор наконец рухнул и затих — не живой и не до конца мертвый, просто пустой. Дин шагнул вперед и перехватил Гарри за плечи. — Отпусти его! Мальчик моргнул, на мгновение возвращаясь в реальность, и медленно разжал пальцы. Он смотрел на свои руки, которые мелко дрожали. — Я… — его голос сорвался. — Я не хотел… я его убил? Этого слова нельзя было избежать, и Дин опустился перед ним на колени, накрыв его горячие ладони своими. — Он сам выбрал этот путь, Гарри, — тихо, но твердо произнес он. Мальчик перевел взгляд на тело, и его лицо исказилось не от страха, а от внезапной, удушающей вины. Дин тут же резко развернул его к себе: — Смотри на меня. Ты не начинал эту войну, ты просто её закончил. — Но ему было… так больно, — прошептал Гарри. — Я это почувствовал. Это было хуже всего: ребенок не чувствовал триумфа или облегчения, он почувствовал чужую агонию. — Это не делает тебя чудовищем, — Дин притянул его к себе. Это не было мягким объятием, скорее жесткой, надежной опорой. — Послушай: иногда выжить — значит причинить боль. Это не делает тебя злом, это делает тебя живым. Гарри мертвой хваткой вцепился в грубую ткань его пальто, и в этот момент он снова был просто ребенком, а не героем из пророчеств. Замок вокруг них понемногу успокаивался, а дракон под фундаментом гудел низко и ровно, признавая, что угроза наконец устранена. Вдалеке послышались шаги. Директор и Снейп появились в дверях — поздно, как это всегда бывает, когда дело уже сделано. Дин молча поднялся и встал перед Гарри. Он сделал это не из формальности, а просто потому, что так было правильно: кто-то должен был заслонить ребенка от тяжелых взглядов взрослых. Дамблдор быстро оценил картину: тело Квиррелла, тяжелый запах гари и бледного Гарри за спиной завхоза. — Всё кончено, — спокойно констатировал Дин, не дожидаясь вопросов. Снейп прошел вперед и, не выпуская палочки из рук, долго и молча осматривал то, что осталось от профессора. — Он мертв, — тихо произнес он наконец. Директор перевел взгляд на мальчика: — Ты… прикоснулся к нему, Гарри? Мальчик едва заметно кивнул, и Дин почувствовал, как он снова начал напрягаться под грузом осознания. — Он защищался, — отрезал Дин прежде, чем успел прозвучать следующий, уточняющий вопрос. Дамблдор долго смотрел на него, прежде чем тихо ответить: «Я вижу». Снейп тем временем изучал обожженную кожу Квиррелла. — Любопытно… — пробормотал он, но Дин резко оборвал его: «Не сейчас, Северус». Снейп замолчал и, на удивление, не стал спорить. Позже, когда Гарри уже лежал в больничном крыле под присмотром мадам Помфри, Дин стоял у окна, глядя на темнеющий горизонт. — Я не хотел его сжигать, — послышался из глубины палаты тихий голос мальчика. — Я знаю. — Это было… как будто что-то само сработало внутри. — Это была твоя защита, Гарри. Ничего больше. Мальчик поднял руки и внимательно посмотрел на свои ладони: — Они совсем не болят. — И не будут, — уверенно подтвердил Дин. Наступила пауза, а затем прозвучал тот самый, самый опасный вопрос, которого Дин втайне боялся: — Я… я плохой? Дин отошел от окна и сел на край кровати. — Плохие люди наслаждаются чужой болью, — сказал он, понизив голос. — Ты — нет. Ты просто сделал то, что должен был сделать, чтобы остаться в живых. Иногда в нашем мире этого вполне достаточно. Гарри молчал, и внезапно на него навалилась свинцовая усталость. Он закрыл глаза, и Дин остался сидеть рядом, пока дыхание мальчика не стало ровным и глубоким. Замок вокруг них был абсолютно спокоен — прямая угроза исчезла.Но в этот день произошло нечто гораздо более важное, чем смерть Квиррелла. Одиннадцатилетний ребенок осознал, что способен причинять боль, и, что важнее, смог не сломаться под этим знанием. Дин смотрел на спящего мальчика и чувствовал глухую горечь. — Чёртов мир, — тихо пробормотал он. Ни один ребенок не должен знать, как пахнет горящая плоть. Но если уж судьба распорядилась иначе, кто-то обязан стоять рядом в тот момент, когда он осознает цену своего выживания. И в этот день этим «кем-то» оказался обычный завхоз.