Часть вторая. Особняк

Она упала на что-то мягкое. Ковёр. Толстый, пушистый, пахнущий пылью, духами и ещё чем-то сладковатым, чем пахнут старые дома. Гермиона попыталась вскочить, но тело слушалось плохо — то ли от аппарации, то ли от заклинания, что Беллатриса наложила в последний момент. Над ней нависла улыбающаяся женщина, поправляющая растрепавшиеся волосы, и оглядывающая комнату с довольным видом. — Ну вот мы и дома, — пропела Беллатриса. Гермиона огляделась лихорадочным взглядом. Старый особняк. Тяжёлая мебель красного дерева, камин с угасающими углями, высокая кровать под балдахином из тёмного бархата, массивные шторы на окнах, за которыми угадывалась ночь. Пахло пылью, воском и застарелыми духами — тяжёлый, сладковатый запах, который, кажется, пропитал всё вокруг. — Где я? — выдохнула Гермиона, поднимаясь на локтях и лихорадочно оглядываясь в поисках палочки. — Меня будут искать. Гарри, Орден... — Будут, конечно, будут, — перебила Беллатриса, присаживаясь на корточки рядом с ней. Её пальцы легли на подбородок Гермионы, заставляя смотреть в глаза. — Но на это у них уйдёт время. Неделя. Может, две. А у меня есть это время, чтобы сделать с тобой кое-что очень важное. Она улыбнулась — хищно, довольно, и от этой улыбки по спине Гермионы побежали ледяные мурашки. — Я сделаю так, что ты сама не захочешь убегать. Что мысли о побеге покажутся тебе глупыми и ненужными. — Ты сумасшедшая, — выдохнула Гермиона, пытаясь отстраниться, но пальцы Беллатрисы сжались сильнее. — Ты думаешь, я когда-нибудь... что ты можешь... — Могу, — отрезала Беллатриса. И взмахнула палочкой. Одежда Гермионы исчезла. Вся, до последней нитки. Холодный воздух комнаты обжёг кожу, и Гермиона ахнула, инстинктивно пытаясь прикрыться, но второй взмах палочки — и невидимые путы рванули её руки вверх, привязывая к резной спинке кровати. Ноги тоже стянуло, разведя в стороны и зафиксировав у колен. — Вот так, — довольно сказала Беллатриса, оглядывая распластанное тело. — Теперь ты никуда не денешься. И я могу делать с тобой что захочу. Гермиона стиснула зубы, глядя в сторону, на мерцающие угли в камине. Она не доставит этой безумной удовольствия своим страхом. Она выдержит. Её найдут. Гарри найдёт. Надо только молчать и терпеть. — О, какие серьёзные глаза, — Беллатриса усмехнулась и присела на край кровати, проводя пальцем по голому боку Гермионы. — Такая храбрая. Такая стойкая. Прямо героиня. Пальцы скользнули под мышку, и Гермиона дёрнулась, закусывая губу. Это было не больно, но неожиданно и щекотно. — О, уже что-то, — пропела Беллатриса, заметив реакцию. — А здесь? Пальцы переместились на рёбра, пробежали по ним лёгкими, порхающими движениями. Гермиона сжалась, пытаясь уйти от прикосновений, но путы держали крепко. — И здесь? Пальцы нашли место под коленями, и Гермиона дёрнулась сильнее. Она терпеть не могла щекотку с детства — это было хуже боли, потому что тело смеялось, когда разум кричал от унижения. — Молчишь? — Беллатриса наклонила голову, наблюдая за ней с весёлым интересом. — Ну давай, покажи мне свою знаменитую гриффиндорскую храбрость. Она методично обрабатывала самые чувствительные места — бока, живот, рёбра, подмышки, — и с каждым разом смех Гермионы становился всё громче, всё истеричнее. Она извивалась в путах, пытаясь уйти, но это было бесполезно. Пальцы Беллатрисы находили каждую точку, каждую складочку, где кожа была особенно нежной. — П-прекрати! — выкрикнула Гермиона между приступами смеха. — Прекрати! — Прекратить? — Беллатриса сделала удивлённое лицо, не останавливаясь. — Но мы же только начали знакомиться. Я хочу узнать каждое чувствительное место на твоём теле. Она продолжала щекотать, и Гермиона захлёбывалась смехом, всхлипами, мольбами. Слёзы текли по щекам, она задыхалась, теряла ориентацию в пространстве, мир сузился до этих невыносимых, сводящих с ума прикосновений. — Пощади, — выдохнула она, когда Беллатриса на секунду остановилась. — Пожалуйста, пощади... — Пощадить? — Беллатриса задумчиво посмотрела на неё. — А что ты мне дашь взамен? — Всё, — выдохнула Гермиона, готовая обещать что угодно, лишь бы это прекратилось. — Всё что хочешь. — Всё? — Беллатриса приподняла бровь. — Тогда скажи мне. Скажи, что ты любишь меня. Что хочешь быть моей. Что ты моя вещь, моя игрушка, моя маленькая грязнокровка. Гермиона замерла, глядя на неё с ужасом. — Нет, — прошептала она. — Этого я не скажу. Никогда. — Никогда? — Беллатриса улыбнулась и переместилась к ногам Гермионы. — Посмотрим. Её пальцы впились в ступни, и мир рухнул окончательно. Гермиона зашлась в крике, в визге, в истерическом хохоте. Стопы были её абсолютным, самым уязвимым местом, и Беллатриса, каким-то дьявольским чутьём, поняла это мгновенно. Она водила пальцами по своду стопы, по подушечкам, между пальцами, и Гермиона задыхалась, захлёбывалась, теряла рассудок от этого невыносимого, сводящего с ума ощущения. — Пощади! — закричала она снова. — Пожалуйста, пощади! Я не могу больше! — Я знаю, что не можешь, — спокойно ответила Беллатриса, не останавливаясь. — Поэтому скажи это. Скажи, и я остановлюсь. — Я... я не могу... — всхлипывала Гермиона, сотрясаясь от смеха и слёз одновременно. — Можешь, — Беллатриса усилила щекотку. — Скажи. Это же просто слова. Всего несколько слов. Гермиона чувствовала, что сходит с ума. Лёгкие горели, в глазах темнело, тело билось в конвульсиях, не контролируемых разумом. Она готова была сказать что угодно, лишь бы это прекратилось. — Я... я люблю тебя, — выдохнула она, захлёбываясь слезами. — Что? — Беллатриса наклонилась ближе, делая вид, что не расслышала, но пальцы чуть замедлились. — Я не слышу. — Я люблю тебя! — выкрикнула Гермиона в отчаянии. — Я люблю тебя, Беллатриса! — И? — подсказала та, продолжая лёгкие, мучительные движения на стопах. — И... я хочу быть твоей! — голос Гермиона сорвался на визг. — Твоей вещью! Твоей игрушкой! Только прекрати, пожалуйста, прекрати! Беллатриса остановилась. Наступившая тишина оглушила сильнее, чем крики. Гермиона лежала, сотрясаясь от рыданий, ловя ртом воздух, и чувствовала, как слёзы смешиваются с потом на её лице. — Умница, — прошептала Беллатриса, подползая выше и нависая над ней. Её пальцы погладили мокрую щёку, убрали прилипшие волосы. — Видишь? Это было не так сложно. Гермиона смотрела на неё затуманенным взглядом, всё ещё не веря, что это прекратилось. Её тело всё ещё вздрагивало от остаточных спазмов, а в голове пульсировала одна мысль: она сказала это. Она сказала это вслух. Любит Беллатрису. Хочет быть её вещью. И самое страшное — в тот момент, когда она это говорила, это было правдой. — А теперь, — Беллатриса улыбнулась той самой хищной, победоносной улыбкой, — мы займёмся кое-чем поинтереснее. Ведь ты теперь моя маленькая любящая игрушка, правда? И её пальцы скользнули по груди Гермионы, находя уже затвердевшие соски, и Гермиона, к своему ужасу, почувствовала, как тело отзывается на это прикосновение с новой, пугающей силой. Беллатриса нависла сверху, опираясь на локти по обе стороны от головы Гермионы. Её волосы упали вниз, обрамляя лицо, и в свете камина она была пугающе красива — безумная, хищная, торжествующая. — Ну вот мы и дошли до главного, — прошептала она, проводя носом по шее Гермионы, вдыхая её запах. — Ты сказала прекрасные слова. Теперь я хочу увидеть, насколько они правдивы. Её пальцы скользнули по груди, обводя соски лёгкими, дразнящими движениями. Гермиона закусила губу, пытаясь не реагировать, но тело уже горело после щекотки, каждая клеточка была обнажена и чувствительна. — Ты думаешь о Поттере? — спросила Беллатриса, сжимая грудь чуть сильнее. — О его тощих руках и дурацких очках? Или может быть... о рыжей Уизли? Гермиона дёрнулась, и Беллатриса довольно усмехнулась. — Да-да, о Джинни, — продолжала она, наклоняясь и проводя языком по соску. — Представь её. Конопатую, грубую, с мозолистыми руками от этих её дурацких тренировок. Представь, как она зажимает тебя в пустой спальне, прижимает к стене своими ручищами. Её рот сомкнулся на соске, посасывая, покусывая, а пальцы одной руки скользнули между ног, находя клитор. Гермиона застонала сквозь зубы. — Представь, как она сдирает с тебя пижаму, — шептала Беллатриса, поднимая голову и глядя Гермионе в глаза. — Как её грубые ладони тискают твои сиськи. Как она зажимает твой рот своей ладонью — она же не даст тебе кричать, чтобы никто не услышал. А другой рукой делает с тобой вот это. Пальцы вошли в Гермиону, глубоко и ритмично, и та выгнулась, не в силах сдержать стон. — Но знаешь, — голос Беллатрисы стал задумчивым, почти мечтательным, хотя пальцы продолжали своё дело, — я думаю, ты мечтаешь не об одной Джинни. Гермиона открыла глаза, встречаясь с её безумным, сияющим взглядом. — Я думаю, ты мечтаешь о большем, — продолжила Беллатриса, замедляя движения ровно настолько, чтобы лишить Гермиону возможности приблизиться к разрядке. — Я думаю, ты лежишь по ночам в своей кроватке в Хогвартсе, под одеялом, и трогаешь себя. Она надавила на клитор большим пальцем, и Гермиона всхлипнула. — Трогаешь себя и представляешь, — голос Беллатрисы стал тише, интимнее, — что они приходят к тебе. Все они. Твои однокурсницы. Пальцы снова задвигались, медленно, мучительно медленно. — Представь. Ночь. Спальня девочек. Все спят, но ты не спишь. Ты ждёшь. И они приходят. Тихо, босиком, чтобы никто не услышал. Окружают твою кровать со всех сторон. Гермиона зажмурилась, пытаясь отгородиться, но образы возникали сами собой — тени, силуэты, знакомые лица. — Они прижимают твои руки к матрасу, — шептала Беллатриса, и её свободная рука легла на запястье Гермионы, прижимая его к кровати, хотя путы и так держали крепко. — Твои ноги тоже прижимают, разводят в стороны. Ты не можешь пошевелиться. Совсем. Её пальцы внутри ускорились, и Гермиона застонала громче. — Тише, — Беллатриса накрыла её рот ладонью, как раз вовремя, чтобы заглушить крик. — Они же не дадут тебе кричать. Кто-то зажмёт твой рот вот так. Или засунет тебе в рот трусики. Чтобы ты только мычала, пока они делают с тобой что хотят. Она убрала ладонь и продолжила: — И они владеют тобой. Долго. Каждую ночь. Разные руки, разные рты, разные языки. Кто-то нежный, кто-то грубый. Кто-то кусается, кто-то щекочет, как я. И ты ничего не можешь сделать, только принимать это. Только хотеть этого ещё. Гермиона всхлипнула — от унижения, от возбуждения, от того, как точно пальцы Беллатрисы попадали в ритм её дыхания. — Я знаю, что ты трогаешь себя под одеялом, представляя это, — прошептала Беллатриса ей в ухо, покусывая мочку. — Знаю, что ты кончаешь, думая об этом. О том, как они держат тебя, как пользуются тобой, как ты принадлежишь им всем. — Нет, — выдохнула Гермиона, но голос дрогнул. — Нет? — Беллатриса усмехнулась и резко замедлила движения, почти останавливаясь. Гермиона застонала от разочарования, не в силах это контролировать. — А это что тогда? Почему ты течёшь по моей руке? Почему твои соски твёрдые как камешки? Почему ты дрожишь и стонешь, когда я описываю, как однокурсницы насилуют тебя каждую ночь? — Потому что ты... — Гермиона запнулась, не зная, что сказать. — Потому что я права, — закончила за неё Беллатриса, снова ускоряясь. — Потому что ты именно такая. Грязная маленькая шлюха, которая мечтает, чтобы её взяли силой. Чтобы над ней не церемонились. Чтобы с ней делали всё это, не спрашивая. Пальцы двигались быстро и глубоко, большой палец давил на клитор, и Гермиона чувствовала, как приближается оргазм — неумолимый, сокрушительный. — Скажи это, — приказала Беллатриса. — Скажи, что ты этого хочешь. Что ты трогаешь себя по ночам, представляя это. Что ты мечтаешь, чтобы они приходили к тебе каждую ночь. — Я... — Гермиона задыхалась, балансируя на грани. — Я не... — Скажи, — Беллатриса чуть замедлилась, не давая упасть в пропасть. — Скажи правду. Только правду сделает так, что ты кончишь. И Гермиона сломалась. — Да! — выкрикнула она. — Да, я трогаю себя! Да, я представляю это! Каждую ночь! Пожалуйста, дай мне кончить! — Представляешь что? — настаивала Беллатриса, не ускоряясь. — Что они приходят! — голос Гермиона сорвался на визг. — Что они держат меня! Что они делают со мной что хотят! Каждую ночь! Пожалуйста! — Умница, — прошептала Беллатриса и наконец позволила ей упасть. Оргазм ударил насильственно, выкручивая внутренности, и Гермиона закричала в голос, выгибаясь в путах, сотрясаясь. В тот же миг тёплая ладонь Беллатрисы легла ей на лицо — плотно, но не грубо, закрывая сразу и рот, и нос, превращая крик в приглушённый, сдавленный стон, вибрирующий под кожей. Беллатриса смотрела на неё сияющими глазами, чувствуя, как тело под ней бьётся в агонии удовольствия, и улыбалась, наслаждаясь каждым мгновением этой абсолютной власти. Когда судороги стихли, она убрала ладонь, позволяя Гермионе судорожно вдохнуть, и ослабила путы, но не убрала их совсем. Легла рядом, притягивая Гермиону к себе, прижимая спиной к груди. Её ладонь снова легла на лицо Гермионы — на этот раз просто закрывая глаза, и пальцы пахли ими обеими. — Тише, тише, — прошептала она на ухо и поцеловала — глубоко, властно, кусая губы. — Это только первый час, моя маленькая грязнокровка. У нас впереди дни. И я сделаю так, что ты полюбишь меня. Что мысли о побеге покажутся тебе кощунственными. Гермиона лежала в её руках, чувствуя, как пахнет эта ладонь — духами, сексом, ею самой. Вдыхала этот запах и понимала с ужасающей ясностью: она уже не уверена, что сможет выдержать. Не пытки — себя. Свои собственные тёмные желания, которые Беллатриса вытащила на свет так легко, так буднично. Её найдут. Должны найти. Гарри найдёт. Но в этот момент, прижатая к горячему телу Беллатрисы, с её ладонью на лице, с её запахом в лёгких, Гермиона не была уверена, что хочет, чтобы её нашли прямо сейчас. И эта мысль была страшнее любой пытки.