Эпилог

Сентябрь в городке Сен-Реми-де-Прованс был прозрачным, как акварель, — выцветшее небо, пахнущее лавандой и яблочным пирогом, шелест платанов, звон колоколов на старой церкви. Гермиона шла, держа Беллатрису за руку, и чувствовала себя почти невесомой — лёгкое бежевое платье, сандалии на босу ногу, никаких чулок, никакого белья, как велела хозяйка. Тёплый ветер забирался под подол, гладил бёдра, и от этого хотелось прижаться к Беллатрисе теснее, спрятаться в её тени, стать частью её запаха — духов, кожи, власти. Они проходили мимо маленькой площади с фонтаном, когда Гермиона заметила его. Мужчина лет сорока, в неприметной серой куртке, но слишком прямой в спине, слишком внимательный взгляд из-под полей шляпы. И главное — в руке он держал газету, сложенную пополам, и Гермиона узнала шрифт. «Le Cri de la Gargouille». Французская магическая газета. Он был волшебником. Сердце пропустило удар, потом другой. Мысль мелькнула быстрая, как искра: закричать. Броситься к нему. Орден, посольство, всё что угодно. Она разомкнула губы, чтобы набрать воздух, — и в этот самый миг ладонь Беллатрисы легла ей на рот. Движение было мягким, почти нежным, будто Беллатриса просто хотела приобнять её, заслонить от солнца. Пальцы пахли духами, кожей, вчерашним сексом — и Гермиона замерла. Тело отозвалось быстрее разума: губы сами собой прижались к ладони, как прижимаются к источнику тепла. Позвоночник ослаб, дыхание сбилось. Там, за ладонью, была помощь, спасение, возвращение к прежней жизни. Здесь, под ладонью, — хозяйка, её запах, её власть, и колени вдруг стали ватными. Беллатриса не смотрела на волшебника. Она продолжала идти, увлекая Гермиону за собой, придерживая её лицо, как держат капризного ребёнка — но в прикосновении не было грубости, только уверенность. Гермиона могла бы дёрнуться, укусить, вырваться. И не могла. Вместо этого она тихо, стыдливо выдохнула в ладонь, почти застонала, и прикрыла глаза, пропуская момент. Волшебник скрылся за углом, а вместе с ним — ещё одна возможность стать прежней Гермионой. — Вот так, — прошептала Беллатриса, убирая ладонь, и провела большим пальцем по её нижней губе. — Умница. Гермиона не ответила. Она шла дальше, чувствуя, как краска заливает щёки, как дрожат пальцы — не от страха, от возбуждения. Ей было стыдно. Так стыдно, что хотелось провалиться сквозь брусчатку. Хозяйка даже не применяла магию, не угрожала — просто положила ладонь, и Гермиона растаяла, как восковая кукла, готовая стонать и ластиться посреди бела дня. Она сама выбрала. Вот что пугало. Они свернули в тихий переулок, где тень платанов ложилась густыми полосами, и Гермиона украдкой покосилась на Беллатрису. Та была спокойна, даже весела — вертела в пальцах сорванный лист, щурилась на солнце. Но Гермиона знала: хозяйка всё заметила. Всё просчитала. И именно это — осознание, что ею управляют так легко, так играючи, — заставляло низ живота наливаться горячей тяжестью. Она поймала себя на том, что фантазирует. Прямо на ходу, глядя на изящную шею Беллатрисы, на завитки тёмных волос, выбившиеся из-под шляпы. Ей представлялось, как вечером хозяйка усадит её на колени, как снимет шляпу, бросит на кресло, как прикажет расшнуровывать её ботильоны. А потом — может быть — свяжет запястья. За спиной, чтобы беспомощно. И начнёт щекотать. Медленно, дразняще. Стопы, рёбра, подмышки. Гермиона почти слышала свой собственный смех — захлёбывающийся, молящий, — и то, как он переходит в стоны, когда пальцы хозяйки сменят щекотку на ласку. Она стиснула бёдра на ходу, и сандалия чуть скользнула по булыжнику. Беллатриса искоса глянула на неё, усмехнулась — ничего не сказала, но будто всё поняла. От этого стало ещё жарче. Мысли о побеге всё ещё приходили — как воспоминания о старой привычке, как эхо чужой жизни. «Ты могла бы... ещё не поздно... Гарри...» Но теперь эти мысли были тусклыми, словно покрытыми пылью. Гермиона примеряла их, как старое платье, и понимала: нет. Она бы не убежала. Даже если бы Беллатриса отпустила её прямо сейчас, даже если бы открыла дверь и сказала «иди» — Гермиона бы не ушла. Потому что стоило представить, как хозяйка, уставшая после долгого дня, опускается в кресло, сбрасывает туфли и протягивает ей ногу — просто так, без приказа, одним движением брови — и всё внутри переворачивалось. Она бы целовала эти стопы. Она бы вылизывала их языком, каждый пальчик, каждый свод, и считала это высшей наградой. И если бы побег требовал отказаться от этого... то к чёрту побег. — Знаешь, чего я хочу, грязнокровка? Голос Беллатрисы вырвал её из задумчивости. Они стояли у витрины книжного — старого, с потускневшей позолотой и стопками фолиантов за стеклом. Беллатриса рассматривала корешки с ленивым интересом, но Гермиона уже знала этот тон — низкий, обволакивающий, с той самой нотой, от которой слабели колени. — Нет, хозяйка, — ответила она, и слово сорвалось само, даже без тени смущения. — Тебя, — выдохнула Беллатриса, поворачиваясь. И притянула Гермиону к себе — резко, властно. Поцелуй был глубоким, жадным, и Гермиона ответила мгновенно, раскрывая губы, позволяя языку хозяйки проникнуть внутрь. Ладонь Беллатрисы скользнула под сарафан, прямо на ягодицы, сжала, и Гермиона застонала в рот хозяйке, забывая, что они на улице. И Гермионе было всё равно. Пусть смотрят. Аппарация сжала их в точку, и мир вывернулся. В номере отеля было прохладно, пахло сушёной лавандой. Ставни были прикрыты, пропуская внутрь только узкие полосы света. Беллатриса, не глядя, прошла к высокой кровати с латунными шарами, села, раздвинула ноги. Ткань платья натянулась на коленях, открывая край кружевных чулок. Гермиона уже сбросила сарафан — одним движением, через голову. Осталась стоять, голая, дрожащая, с опущенными глазами. Она знала, что будет дальше, и всё равно сердце колотилось о рёбра. — Хозяйка... — начала она, сглотнув. — Вы не хотите меня связать? Беллатриса приподняла бровь, откинувшись на локтях. Взгляд скользнул по обнажённому телу Гермионы — оценивающе, неспешно, как рассматривают свою собственность. — А тебе бы этого хотелось? — спросила она, и в голосе был тот самый дразнящий оттенок, который говорил: «Я уже знаю ответ». Гермиона покраснела. Жар пополз от груди к шее, залил щёки, кончики ушей. Стыд и возбуждение смешались в один пульсирующий ком, но она ответила честно — иначе было нельзя. — Да, хозяйка. Беллатриса усмехнулась. Медленно покачала головой. — Нет. Не сейчас. Сегодня ты будешь стараться сама. Гермиона почувствовала короткий укол разочарования, но тут же подавила его. Хозяйка знала лучше. Хозяйка всегда знала. — Вы позволите, госпожа? — прошептала она, опускаясь на колени, подползая ближе. — Давай, игрушка, — выдохнула Беллатриса, и рука её уже тянулась к волосам Гермионы. Губы припали к горячей, влажной плоти, и мир исчез. Остался только вкус, только стон хозяйки, только её пальцы, наматывающие волосы на кулак. Гермиона работала языком старательно, умело — она научилась за эти месяцы, научилась так, что Беллатриса больше никого не хотела. И пока пальцы хозяйки сжимали её грудь, пока стоны становились громче, Гермиона думала лишь об одном: о том, какое это счастье — быть вещью. Её вещью. И что она больше никогда не захочет ничего другого. Где-то там, за морем, Гарри всё ещё мог искать. Где-то в Лондоне шёл дождь, а здесь, в золотом французском сентябре, маленькая грязнокровка стояла на коленях перед своей хозяйкой, и сердце её было переполнено покоем, какого она не знала никогда прежде.