Глава 30 Сексуальное образование. Часть I

В полумраке Башни Десницы они стояли втроём, и воздух между ними казался густым от тяжести государственной измены. Петир с почти болезненной аккуратностью отложил запечатанное письмо в сторону, после чего обратил своё внимание на Сансу. Его взгляд смягчился — именно тем особенным образом, которому она уже давно научилась не доверять. — Миледи, — тихо произнес он. — Могу ли я поговорить с вами наедине? Сандор мгновенно сдвинулся с места, его массивная фигура приблизилась к ней, словно стена из стали и недоверия. Санса, всё ещё играя роль наивной девушки, которой уже не была до конца, одарила Петира безупречно выверенной улыбкой. — Вы можете говорить при сире Сандоре, лорд Бейлиш. Мне кажется, нам не стоит вести секретные разговоры друг у друга за спиной. Улыбка Петира не дрогнула, хотя в глубине его глаз на мгновение мелькнуло что-то более резкое. — Как пожелаете, миледи. Он сделал ещё полшага вперед. Его голос стал почти интимным. — Если уж мы собираемся вместе совершить государственную измену... я хотел бы попросить кое-что взамен. Совсем небольшое продолжение того, на чём мы остановились вчера. Его взгляд задержался на её губах лишь на миг. — Мне бы очень хотелось получить ваш поцелуй, леди Санса. На одно долгое, тяжелое мгновение дерзость этой просьбы лишила Сансу дара речи. Конечно, она должна была этого ожидать. По-настоящему умная девушка давно бы увела разговор совсем в другую сторону, ещё до того, как он вообразил себя вправе требовать подобную плату. Осознание кольнуло привычным уколом стыда. Она снова допустила ошибку. Именно тогда Сандор шагнул вперед, его широкие плечи полностью заслонили её собой. — Только скажи слово, Пташка, — прорычал он, вставая между ними, — и этот ублюдок вылетит в окно. Он смотрел на Петира взглядом, в котором было одно лишь убийство. Бейлиш даже не вздрогнул, лишь спокойно поднял глаза на Пса. — Ты ведь тоже её хочешь, — мягко сказал он. — Чувствуешь к ней ровно то же самое. Просто пока не знаешь как правильно артикулировать свои желания. Санса застыла, тревожные мысли заметались в голове. На одно невозможное мгновение ей захотелось исчезнуть. Сандору снова пришлось вмешаться. Ещё один мужчина вынужден исправлять беду, которую она должна была предотвратить сама. Она ненавидела это чувство, ненавидела нуждаться в спасении. И больше всего ненавидела то, что Сандор, казалось, никогда не считал эту ношу обременительной. Петир уже всё узнал. Он знал, что именно она забрала Лед, знал, где он спрятан, знал, что она собирается сделать. В его руках оказались все карты, которые она так глупо ему открыла. Глупо. Именно это слово звучало в голове громче остальных. Она показала ему слишком многое, слишком быстро поверила. Позволила себе на одно нелепое, почти детское в своей наивности мгновение представить, что восхищение и порядочность могут существовать в лорде Петире Бейлише одновременно. Нет, это была её ошибка. Не его. Хищники охотятся на добычу послабее, такова их природа. Настоящая леди должна понимать это лучше, чем кто-либо, и никогда не подходить слишком близко. Петир Бейлиш мог выдать её в любую секунду... или умереть, если бы она этого захотела. Но Санса не хотела, она не желала ему смерти даже после такого коварства. Какой бы яростью ни отзывалась в ней его очередная манипуляция она понимала, что он нужен ей. Для Сандора она по-прежнему оставалась всего лишь маленькой безобидной Пташкой. Для Петира — пешкой на его шахматной доске. Но пешки тоже могут учиться. Со временем она станет умнее, сильнее, научится играть в его игру, чтобы повелевать хаосом. И, быть может, однажды она сумеет превзойти собственного учителя. Санса мягко положила ладонь на руку Сандора. Ее голос звучал тихо, вежливо и безукоризненно. — Сир Сандор, прошу вас. Нам всем следует следить за своими словами... и манерами. Затем она вновь повернулась к Петиру. Лицо её оставалось спокойным, хотя внутри всё было натянуто, как струна. — У меня есть одна проблема, лорд Бейлиш, касательно вашей просьбы. Она чуть склонила голову. — Я не умею целоваться. Улыбка Петира стала ещё шире. — О, это совсем не проблема. Я с удовольствием вас научу. Голос Сансы остался таким же мягким, почти невинным. — Как порядочная леди, я считаю совершенно неприличным принимать подобные уроки от лорда. Однако... я готова рассмотреть другие возможности. Она сделала небольшую паузу. — Думаю, мне было бы гораздо спокойнее получать такие занятия от двух женщин, для которых наука любви является профессией. Блондинка и брюнетка вполне подойдут. На лице Петира впервые промелькнуло искреннее изумление, затем оно сменилось неподдельным восхищением. Его глаза опасно сузились. — Значит, учиться целоваться с мужчиной, который к вам неравнодушен, для вас неприлично, — произнес он с откровенным весельем в голосе. — А вот с двумя проститутками, которых я могу прислать из борделя, — вполне допустимо? Санса, сама невинность, продолжала глядеть на Петира чистыми голубыми глазами. — Септа Мордейн всегда говорила, что воспитание настоящей леди должно быть всесторонним, но каждый предмет следует изучать у тех, кто действительно владеет своим ремеслом. Она произнесла это так, словно объясняла очевиднейшую вещь на свете. — Она считала, что практическим навыкам лучше всего учиться у людей, которые ежедневно применяют их на практике. Я лишь запомнила её мудрые наставления. Петир долго смотрел на неё. Потом тихо, почти с удовольствием рассмеялся и слегка покачал головой, не скрывая искреннего восхищения. Напряжение в груди Сансы наконец ослабло. Слава богам. Ему понравился ответ. Почему это вообще имело для неё значение? Она вовсе не нуждалась в одобрении лорда Бейлиша. Она слишком хорошо знала, что он за человек. Он вновь напомнил ей об этом. И всё же какая-то упрямая, детская часть её души по-прежнему словно стояла перед мысленным образом септы Мордейн, торопливо разглаживая несуществующие складки на платье и отчаянно надеясь услышать: «Очень хорошо, леди Санса». Только теперь этот одобрительный голос принадлежал уже не септе, а Петиру. Осознание этого было почти невыносимым. Санса вновь улыбнулась своей спокойной, безупречной улыбкой. — Думаю, будет справедливо, если мы включим сира Сандора в наш небольшой учебный кружок. Пёс моментально залился густой краской, но ничего не сказал. Возражений у него не нашлось. Петир смерил их обоих пристальным взглядом, и его глаза вспыхнули темным, почти хищным удовольствием. — Что ж, — произнес он наконец. — Полагаю, мы пришли к соглашению.

***

Арья вошла в свои покои, всё ещё нетвёрдо держась на ногах. Тело наполняло не только мягкое марево макового молока, но и всё, что только что произошло между ней и лордом Тайвином в коридоре. Каждое невозможное слово, которое было произнесено, каждое обещание, всё ещё отдававшееся в ушах с пугающей ясностью: давление тела Тайвина, низкий бархат его голоса, то, как он смотрел на неё, словно она уже принадлежала ему — всё это прилипло к ней второй кожей. Всё это казалось нереальным, будто она незаметно шагнула из одной жизни и, ошеломлённая, забрела в другую, где сами законы, управляющие миром, тихо сдвинулись у неё под ногами. Она закрыла за собой дверь и прислонилась спиной к ледяной каменной стене. Холод проникал сквозь одежду, но почти не мог унять медленное, приятное покачивание комнаты. Харренхол, казалось, дышал вокруг неё, его древние стены поднимались и опускались в такт каждому размеренному удару её сердца. Боги. Зачем, во имя семи преисподних, она упомянула цветы? Мысль должна была наполнить её одним лишь стыдом, и так оно и было, но она безнадёжно переплелась с чем-то бесконечно более мягким. Несмотря на страх, который всё ещё упрямо цеплялся за неё, несмотря на раздражение от собственного длинного языка, уголки её губ предали её, изгибаясь в тихую, мечтательную улыбку, которую она не могла ни объяснить, ни подавить. Арья выдохнула и заставила себя подойти к зеркалу, полная решимости привести себя в порядок. Один взгляд на отражение заставил её выругаться себе под нос. На левой щеке, тёмная на бледной коже, всё ещё оставалась засохшая полоса крови — точно там, где её провёл пальцами Тайвин. Как она могла забыть? Она прошлась с ним по половине замка именно в таком виде: мимо служанок и рыцарей, мимо Грегора Клигана. А Квиберн, ублюдок, даже не моргнул. Арья на мгновение закрыла глаза в немом унижении. Затем, с большим упорством, чем достоинством, она подошла к звонку и позвонила. Да какого чёрта? Впервые она слишком устала притворяться, что не замечает и не желает тех странных привилегий, которые лорд Тайвин навязал ей. Если Тайвин хочет одевать её как леди и отдал ей комнаты Марбранда, она возьмёт все до единого преимущества. Она месяцами заставляла себя быть меньше, тише, легче для того, чтобы её не замечали. Сегодня у неё не было на это сил. Когда появилась служанка, Арья без колебаний и неловкости заказала горячую ванну. До сих пор она всегда быстро мылась из таза, стараясь не обременять слуг работой, которую считала ненужной. Ведро воды, тряпка, пять поспешных минут — этого всегда хватало. Сегодня это больше не казалось достаточным. К тому времени, как ванна была готова, по комнате лениво плыл пар, неся с собой чистый запах горячей воды и лавандового мыла. Арья медленно погрузилась в воду и не смогла сдержать вздох наслаждения, сорвавшийся с её губ. Жар обнял каждую ноющую мышцу сразу. Он ослабил узлы, о существовании которых она забыла, растопил скованность в плечах, в спине, в той бесконечной напряжённости, которую она носила в себе так долго, что уже перестала воспринимать её как нагрузку. Арья откинула голову на полого изогнутую медную спинку ванны и закрыла глаза. Она честно не могла вспомнить, когда в последний раз позволяла себе просто существовать, не следя за каждой дверью, каждой тенью, каждым неосторожным словом, которое могло дорого ей обойтись. Её тело давно превратилось в очередной инструмент, который нужно было гнать вперёд, пока он не сломается. Теперь, впервые за столь долгое время, что казалось годами, её тело просило лишь одного — покоя. Арья Старк дала ему этот покой. Уже после того, как вода начала остывать, она тщательно вымылась, втирая душистое мыло в кожу, которая всё ещё хранила синяки от старых повинностей и новых несчастий, отмывая сажу, пыль, засохшую кровь и въевшийся запах дыма, который Харренхол, казалось, был полон решимости оставить на всём, что находилось в его стенах. Она дважды вымыла волосы, пока тёмные пряди не стали скользить чистыми между пальцами, вместо того чтобы слипаться от жира и грязи. Когда она выбралась из ванны, одна из служанок укутала её в тёплые льняные полотенца, а затем осторожно втерла в кожу ароматные масла с лёгким травяным запахом и ноткой розмарина. Арья приняла заботу с удивительной лёгкостью — слишком расслабленная, чтобы протестовать, слишком усталая, чтобы притворяться, что ей это не нравится. Когда служанка наконец ушла, Арья оделась в чистую одежду, терпеливо провела гребнем по влажным волосам и вернулась к зеркалу. Девушка, смотревшая на неё оттуда, едва напоминала ту покрытую сажей оборванку, которая когда-то прибыла в Харренхол. Одежда её оставалась достаточно простой, однако чистое полотно, аккуратно расчёсанные волосы и кожа, больше не тусклая от грязи, изменили её сильнее, чем она готова была признать. В отражении не было ничего особенно роскошного, ничего шёлкового или украшенного драгоценностями, и всё же… Арья выглядела меньше похожей на служанку и больше на леди. Эта мысль встревожила её. Она казалась опасно простой. Ещё тревожнее было другое осознание: Лорду Тайвину эта версия её понравится больше. Уверенность, подозревала Арья, нравилась ему почти так же сильно, как послушание. Это знание осело внутри неё, как тёплое вино, даря в равных частях сладкое предвкушение и тревожный трепет. Она повернулась к узкому окну. Над Харренхолом уже сгущались синие сумерки, поглощая одну за другой его разрушенные башни в наступающей тьме. Вечер спускался на замок с мучительной неторопливостью. Завтра вдруг показался невообразимо далёким. Арья не знала, как ей выдержать до полудня, не потеряв остатки рассудка. Она уже начала мысленно репетировать то, что скажет Тайвину к тому моменту, когда на следующий день войдет в его рабочий кабинет. Она передумала насчёт цветов. Какая идиотка будет требовать розы посреди зимы и войны? Арья улыбнулась, представляя выражение его лица и то, что он сделает с ней в тот момент, когда она откажется от цветов. Эта мысль послала медленный жар вниз по позвоночнику. Она уже видела это: как его зелёные глаза потемнеют от желания, как его холодная, сдержанная улыбка искривится во что-то почти жестокое. Он не станет с ней спорить, он даже не удивится. Лорд Тайвин Ланнистер просто сократит расстояние между ними в два размашистых длинных шага, возьмёт её лицо в обе ладони и наконец поцелует так, как она мечтала об этом неделями. Без нежности, не так как полагается при первом поцелуе. Он поглотит её. Его рот завладеет её губами с той же безжалостной точностью, с какой он действовал на поле битвы — язык скользнёт глубоко, пробуя её на вкус, трахая её рот медленными, размеренными толчками, пока она не начнёт задыхаться и цепляться за его дублет, лишь бы устоять на ногах. Он будет целовать её как человек, который голодал месяцами, как будто собирается навсегда выжечь форму своих губ на её. Одна большая ладонь скользнёт вниз по её спине, вторая запутается в волосах, удерживая её именно там, где он хочет, пока он снова и снова углубляет поцелуй, пока колени у неё не начнут подгибаться и каждый вдох и выдох будет принадлежать только ему. Она представила момент, когда он наконец отстранится ровно настолько, чтобы посмотреть на неё — губы влажные, дыхание сбитое, глаза чёрные от голода. А потом его руки опустятся на её талию. Тайвин расстегнёт её пояс с той самой болезненной неторопливостью, завершая начатое после порки Полливера. Слишком большие штаны соскользнут по ногам к её тонким лодыжкам. Он посадит Арью на свой письменный стол так, как уже делал сотню раз в её грязных фантазиях, широко разведёт её голые бёдра и наконец войдёт в неё одним долгим, властным толчком. Тайвин будет трахать её медленно, глубоко и совершенно безжалостно, всё время наблюдая за её лицом, горячо шепча ей на ухо, что она теперь его, что она стала его в тот самый миг, когда впервые бросила ему вызов, и что он собирается подчинить её целиком. Арья крепко сжала бёдра, дыхание перехватило, но тут вдруг её желудок ответил громким урчанием, которое развеяло фантазию. Каким-то образом она снова успела проголодаться. Вместо того чтобы звать ещё одну служанку, Арья накинула плащ на плечи и вышла в коридор. — Я иду на кухни, — сообщила она стражникам. Ни один из них не ответил, никто не попытался её остановить. Видимо, лорд Тайвин счёл нужным ослабить невидимый поводок её заточения. Одно это осознание сделало её шаг легче, когда она спускалась в огромные кухни, тихо насвистывая себе под нос.

***

Великие кухни Харренхола оставались такими же оживлёнными после заката, какими были перед рассветом. Под огромными чёрными котлами, подвешенными на железных кранах, ревели огни, вертела медленно поворачивались над тлеющими углями, наполняя воздух запахом жареного лука, вареной капусты и жира, капающего в пламя. Кухонные мальчишки носились между поварами, таская корзины с хлебом, стопки деревянных мисок и вёдра свежей воды. Судомойки скребли котлы ноющими руками, прачки смеялись над лоханями, а где-то в постоянном шуме пекарь вдруг громко выругался, уронив целый противень овсяных булок. Возле самого большого очага несколько длинных столов уже были заняты слугами, принимавшими вечернюю трапезу. Большинство ели густую ячменную похлёбку, сдобренную капустой, луком, морковью, когда её удавалось достать, и теми обрезками солёной свинины или баранины, которые повара пощадили от господского стола. Каждому едоку также полагался кусок ржаного хлеба, чтобы вытирать миски. Глиняные кувшины со слабым элем переходили из рук в руки. Это варево было безопаснее воды, его крепости хватало, чтобы притупить чувства, но не чтобы опьянеть по-настоящему, поэтому его давали даже детям. Солдаты редко толпились на самих кухнях. Вместо этого огромные котлы с похлёбкой относили в казармы кухонные помощники и лагерные слуги, где каждая рота получала свою долю, прежде чем рассесться за собственными столами или у костров. Замок размером с Харренхол каждый день поглощал поразительное количество еды, и чтобы прокормить сотни людей требовался порядок на уровне с военной дисциплиной. Арья приняла деревянную миску с похлёбкой от одного из поваров и как раз вовремя повернулась, чтобы заметить Тильду, сидевшую в одиночестве за одним из столов. Не задумываясь, она пересекла комнату и села напротив неё. — Рада, что тебе стало лучше, — сказала Тильда вместо приветствия. — Мы все за тебя беспокоились. — Вы могли бы навестить меня раз-другой, если уж так беспокоились, — тут же ляпнула в ответ Арья. Тильда только устало вздохнула. — Лорд Тайвин запретил кому-либо видеть тебя без его разрешения. Арью словно окатили ушатом ледяной воды. — Прости, — пробормотала она. — Я не подумала… Я просто была так чертовски одинока. Тильда только кивнула и продолжила есть. Арья размешивала свою похлёбку ложкой. Похлёбка казалась странно пресной. Непрошенный, в голове тут же всплыл завтрак, который Тайвин заказал для неё этим утром — мягкие сыры, печёные яблоки, медовые булочки, сливки. За месяцы, проведённые в роли служанки, она успела забыть, как едят лорды и леди. Но тут с ней случился один-единственный ланнистерский завтрак — и её желудок уже открыто бунтовал против возвращения к простой пище. Арья всегда считала свою волю сильнее любой классовой чепухи. Видимо, нет. Она с трудом заставила себя проглотить ещё две ложки. Только тогда Арья заметила Пирожка, сидевшего за соседним столом. Сосредоточенно склонившись над деревянной миской почти такого же размера, как его голова, он ел с неослабевающей сосредоточенностью человека, для которого каждая трапеза всё ещё оставалась маленькой победой над голодом. Одно мгновение она просто смотрела на него, удивляясь, как не заметила его раньше в переполненном зале. Потом их взгляды встретились. Перемена в нём была мгновенной. Цвет схлынул с его лица так быстро, будто вся кровь отлила под кожей. Ложка выскользнула из ослабевших пальцев и звякнула о край миски. Пирожок вскочил, едва не опрокинув похлёбку на колени соседу, скамья с резким скрежетом отъехала по каменному полу. Не сказав ни слова, он бросился бежать. Через несколько мгновений он исчез в дверях кухни. Арья смотрела ему вслед, чувствуя, как под рёбрами неприятно затягивается узел. Через стол Тильда проводила взглядом убегающего кухонного мальчишку, хотя, похоже, совсем не удивилась. — Что, во имя семи преисподних, случилось с Пирожком? — Я слышала про твою новую фехтовальную одежду, — ответила Тильда вместо этого, словно отвечала на совершенно другой вопрос. Арья нахмурилась. — При чём здесь это? Тильда равнодушно пожала одним плечом. — Ну… может, ты могла бы при случае попросить у лорда Тайвина и новые штаны для Пирожка. Арья моргнула. — Что? Тильда наконец посмотрела на неё, и в её взгляде не было насмешки, только усталая покорность человека, смирившегося с необходимостью пересказывать нелепую историю. — В ту ночь, когда ты исчезла в снежной буре, нас всех вытащили из постелей: меня, Мару, Джендри и Пирожка, — она помолчала, проводя пальцем по краю миски. — Нас привели к лорду Тайвину. Арья почувствовала, как пальцы крепче сжали ложку. — Мара сломалась первой, — тихо продолжила Тильда. — Она сказала ему, что Пирожок издевался над тобой, что он насмехался, пока ты не выбежала в метель. Арья медленно, недоверчиво вдохнула. Взгляд Тильды устремился куда-то за пределы переполненной кухни, словно она снова видела эту сцену. — Я никогда не видела лорда Харренхола таким, — сказала она наконец. — Ни до, ни после. Её голос стал странно приглушённым. — Он не кричал. Он просто посмотрел на Пирожка… и вся комната будто замерла. Шум кухни отступил куда-то на периферию восприятия Арьи. — Он сказал ему… — Тильда едва заметно сглотнула. — …что если тебя не найдут живой до рассвета, он повесит его на воротах замка собственными руками. Арья уставилась на неё. — Боги. Она едва узнала собственный голос. — Он действительно это сказал? Тильда кивнула один раз. — Слово в слово. Она с пугающей точностью повторила размеренный тон Тайвина. «Если её не найдут живой до рассвета, я сам повешу тебя на воротах». Одно мгновение они обе молчали. Треск очагов и весёлые разговоры вокруг вдруг показались невообразимо далёкими. — А потом? — тихо спросила Арья. Тильда вздохнула. — А потом Пирожок обмочился. Арья моргнула. — Что? — Прямо там. Несмотря на всё, уголок рта Тильды дёрнулся. — Он обоссал большой белый ковёр лорда Тайвина. Арья закрыла рот ладонью. Она действительно пыталась сохранить серьёзность. Она прекрасно понимала, насколько ужасным было всё произошедшее. Она понимала, что Пирожок с полным на то основанием считал, что сейчас умрёт. И всё же эта картина возникла в её голове с беспощадной ясностью: Тайвин Ланнистер стоит во всём своём леденящем спокойствии, а бедный круглолицый Пирожок от ужаса теряет контроль над собой на бесценном бледном ковре, привезённом через Узкое море. Сдавленный смех вырвался из неё. Арья зажала рот рукой. Это только ухудшило дело. За ним последовал ещё один взрыв — наполовину смех, наполовину ужасное недоверие. — Это чудо, что его не повесили за одно только это, — выговорила она между неровными вдохами. — Ага, — пробормотала Тильда почти себе под нос. — Любовь творит чудеса… Арья вдохнула в самый неподходящий момент. Ложка похлёбки, которую она только что проглотила, застряла поперёк горла. Она разразилась таким яростным кашлем, что на глазах выступили слёзы. Жар залил лицо. Несколько слуг оглянулись в её сторону. Прекрасно. Именно её позора не хватало этому вечеру. Она только-только справилась с кашлем, когда дверь кухни снова распахнулась. Мара вплыла внутрь, слишком довольная собой и миром. В ней появилась лёгкость, которой не было накануне, будто она шла в полудюйме над каменным полом, а не по нему. Медные кудри выбились из тех шпилек, что когда-то пытались их удержать, и теперь свободно рассыпались по плечам, ловя огонь очагов яркими непокорными волнами. Щёки горели здоровым румянцем, а губы, полнее, чем Арья их помнила, были припухшими от поцелуев. Было в ней ещё что-то. Не одна деталь, на которую можно было бы указать пальцем, а сотня мелочей, вместе рисовавших неприлично очевидную картину. Ленивая улыбка, которую она, казалось, не могла подавить. Лёгкость, с которой она поправляла корсаж, спустившийся чуть ниже, чем следовало, и при этом не особенно заботилась, кто это заметит. В её движениях была какая-то мечтательность, которая почти сразу начала раздражать Арью и заставляла её гореть тихой, горячей завистью. Всё в Маре буквально кричало, что её трахали, трахали основательно и не один раз — и что ей это очень понравилось. Конечно, Тайвин был прав. Киван не стал терять времени. Разговоры в кухне почти незаметно притихли, когда Мара вошла, хотя Арья не могла сказать, заметили ли люди её саму или эту вызывающую уверенность, с которой она держалась. Взгляд Мары легко скользнул по переполненному залу и почти сразу нашёл Арью. Она торжествующе улыбнулась. Мара приблизилась к ним своей фирменной покачивающейся походкой, и опустилась на скамью рядом с Тильдой, прямо напротив Арьи. — Ты весь день пропадала, — сказала Арья, прежде чем Мара успела дотянуться до ложки. — Чем ты занималась? Мара рассмеялась с лёгкой весёлостью человека, ожидавшего вопроса потруднее. — Боги, — сказала она, качая головой. — Ты и правда такая невинная. Арья нахмурила брови. — Что это должно означать? Мара перегнулась через стол, её улыбка стала шире. — Как ты думаешь, чем мы занимались? Жар так быстро залил лицо Арьи, что она почти почувствовала, как он горит под кожей. — Но… Она нелепо пыталась закончить фразу. — Ты едва его знаешь. — И что? — Он женат. — А с каких пор это кого-то здесь останавливало? К сожалению… Мара была права. В то что брак — это скорее не священный обет, а неудобная деталь, которую при необходимости обходят, легко было поверить. Лорды заводили любовниц так же непринуждённо, как охотничьих собак, леди принимали поклонников в своих покоях, пока мужья пропадали на охоте, а слуги рано учились избирательной глухоте и слепоте. Возле Мары сидела Тильда, которая едва ли могла быть большим контрастом рыжей служанке. Всё в ней казалось созданным в зимних тонах. Две тонкие светлые косы неподвижно лежали на узких плечах. Глаза, обрамленные белыми ресницами, были бледно-голубыми, как речной лёд под пасмурным небом. Рядом с тёплой красотой Мары бледная почти прозрачная Тильда напоминала тихого призрака самого Севера. Тильда долго смотрела на Мару. Когда она наконец заговорила, презрение в её голосе было невозможно не услышать. — А как же Джендри? Вопрос прозвучал с неожиданной силой. — Я думала, вы с ним вместе. — И что? Мара встретила её взгляд без малейшего намёка на смущение. — При чём здесь он? — Ты даже не пытаешься это скрывать. — У меня нет причин. Тильда уставилась на неё с недоверием. — И ты думаешь, ему будет всё равно? Мара пожала плечами. — Будет, — кривая улыбка тронула один уголок её рта, — если ты не решишь сразу побежать к нему и всё доложить. Боль мелькнула на лице Тильды, но лишь на мгновение, она исчезла так быстро, что Арья почти поверила, будто ей показалось. — Это, — тихо сказала Тильда, — очень жестокие слова. Она поднялась на ноги. В её голосе теперь не было гнева, только сухое разочарование. — Я ожидала от тебя большего. Не дожидаясь ответа, она взяла свою миску и ушла, растворившись в суете кухни. Мара проводила её взглядом с театральным вздохом. — Ох, посмотрите на неё, — закатила она глаза, прежде чем повернуться обратно к Арье. — Ещё одно разбитое сердце. Арья моргнула. — Что ты имеешь в виду? Мара выглядела искренне удивлённой. — Ты не знала? Арья покачала головой. Мара понизила голос, хотя и недостаточно, чтобы ближайшие слуги не могли услышать, если бы захотели. — Тильда уже целую вечность сохнет по Джендри, но какие у неё шансы? — Мара преувеличенно пожала плечиками. — Она уже старая дева. Арья моргнула. — Тильда разве старая? Мара уставилась на неё так, будто Арья только что предположила, что снег тёплый. — Конечно, — ответила она, смешивая неподдельный ужас с открытым презрением. — Ей уже двадцать пять! Арья внезапно с болезненным интересом уставилась в свою миску. Боги, она же абсолютно ничего не знала. Кроме подслушанных шуток, обрывков сплетен и того, что Джендри иногда бормотал перед тем, как получить кулаком по рёбрам. И вдруг это осознание обожгло её кожу: она хотела знать. Что происходит между мужчиной и женщиной, каково это, чего ожидать, чего бояться. Арья едва не подавилась собственными мыслями. Мара увидела метания на её лице и расхохоталась. — О, это просто чудесно. — Заткнись. — Нет-нет, теперь ты обязана спросить. Арья быстро огляделась, чтобы убедиться, что никто не стоит достаточно близко, чтобы подслушать. Затем слегка наклонилась вперёд. — Так… ты просто пошла с ним? — спросила Арья, голос был тише, чем ей хотелось. Мара хищно ухмыльнулась. — Он очень мило попросил. — А потом… что произошло? Улыбка Мары смягчилась и стала неожиданно нежной. — Если честно? Это самое простое и естественное дело на свете. Просто для тебя, горько подумала Арья. Мара флиртовала так же естественно, как другие дышали. Рыжая эффектно опёрлась подбородком на руку. — Он провёл меня по коридору, держа меня за руку вот так, — сказала она, демонстрируя. — Всё время шутил. Ужасно. — Сомневаюсь. — Шутки были отвратительные, но я всё равно смеялась. — Почему? — Потому что он очаровательный, — мечтательно вздохнула Мара. — Мужчины постарше знают как понравиться. Арья на мгновение закрыла глаза, вспоминая, как, пока Мара бродила по замку с Киваном, Тайвин прижимал её к стене в фехтовальном зале. Она крепко сжала бёдра под столом. — В общем, — продолжила Мара, — вместо того чтобы показывать ему Харренхол, он сразу направился к своим покоям. Арья очень старалась выглядеть незаинтересованной. Получилось катастрофически плохо. — Что он сказал? Мара сразу заметила, как быстро прозвучал вопрос, и усмехнулась, словно хищник, почуявший слабость. — Он сказал: «Нас прервали в самый трагический момент, какой только можно представить. Только ты теперь можешь спасти мои бедные, измученные войной плечи». Арья фыркнула себе под нос. — Потом он открыл дверь, я вошла, он запер её за нами, и, честно говоря, к тому моменту особой загадки уже не осталось. Пульс Арьи стал раздражающе громким. — Что было дальше? — Он снял рубашку, — буднично сказала Мара. — Лёг на кровать и потребовал, чтобы я продолжила массаж как следует. Арья внезапно стала очень заинтересована своей похлёбкой. Мара тем временем уже выглядела ностальгически. — Он всё время говорил, какие у меня талантливые руки, что у меня дар снимать напряжение. — Она ласково закатила глаза. — Такой смешной мужчина. — Но ты знала, что будет дальше. — Ох, ну конечно. — Тогда зачем ждать? Мара помолчала, и, к удивлению Арьи, стала куда более задумчивой. — Потому что иногда, — медленно сказала она, — ожидание само по себе становится частью процесса. Арья подняла на неё удивленный взгляд. — Когда оба человека точно знают, что будет дальше, но никто ещё не пересекает черту… — Она медленно выдохнула. — Боги, само это предвкушение может свести с ума. Затем Мара подмигнула ей. — Примерно, как у тебя с твоим лордом. Арья чуть не умерла на месте. — Мы не… — Ой, я тебя умоляю. Арья схватила хлеб, просто чтобы было чем занять руки. Мара наклонилась ближе, и зашептала заговорщически. — И если честно? Я думаю, именно поэтому старшие мужчины лучше. — Что? — С мальчишками вроде Джендри? — Мара пренебрежительно махнула рукой. — Они, конечно, молодые, красивые, сильные, горячие. Но стоит им остаться с тобой наедине, и они сразу ведут себя как голодные волки, нападают на тебя, как на мясо. Арья закашлялась в кружку от смеха. — Это правда, — настаивала Мара. — Никакого терпения, никакого разогрева, никакого умения. — А у Кивана есть умение? Мара на самом деле покраснела, что слегка напугало Арью. — Ох, — выдохнула Мара, её голос стал низким и хриплым, — я сегодня многому научилась. Арья пораженно уставилась на неё, сердце уже билось быстрее. — Чему? Расскажи мне всё. Кухня была шумной и полной вечерней суеты, но Арья и Мара специально пересели и заняли самый тёмный и дальний угол, куда едва доходил свет от очага и мерцающих свечей. Никто не обращал на них внимания. Слуги проносились с подносами, мужчины смеялись и пили за соседними столами, а грохот котлов и разговоры создавали идеальный шумовой щит. Мара наклонилась ближе, её голос был низким и сочился жаром, когда она зашептала: — Всё началось с массажа, — пробормотала Мара. — Он лежал лицом вниз на кровати, я забралась сверху и начала разминать ему спину… но потом он начал двигать бёдрами, медленно тереться своим твёрдым членом о матрас, словно уже кого-то трахал. Боги, Арри… я уже была вся мокрая. Глаза Мары были стеклянными от воспоминаний, когда она продолжила. — Он спросил меня низким и грубым голосом: «Сладкая, где ты так хорошо научилась делать массаж?» Я ответила, что мой отец был кузнецом, и у него всегда болела спина по вечерам, поэтому я ему растирала плечи. Киван просто продолжал медленно тереться об меня подо мной. Она прикусила губу, явно снова возбуждаясь от одного пересказа. — Потом он спросил: «Хм, а что ещё ты для него делала?» Я хихикнула и сказала «Ничего», но я уже текла. Я сидела у него на заднице, тёрлась своей мокрой киской об него через бельё и гадала, чувствует ли он, какая я горячая и мокрая для него. Арья на мгновение прикрыла глаза и словно увидела это: тяжёлые большие груди Мары подпрыгивают, пока она ездит по заду Кивана, оставляя мокрое пятно на его штанах. Голос Мары стал ещё ниже. — Вдруг он перевернулся подо мной. Схватил меня за бёдра и резко притянул вниз на свой член, он был всё ещё в штанах, и тёрся своим толстым твёрдым стволом прямо по моей текущей киске. «Именно ничего?» — спросил он, ухмыляясь. «Тогда кто был твоим первым мужчиной? Кто лишил тебя девственности, милая?» Глаза Мары блестели от похоти, когда она продолжала историю. — Я сказала ему, что это был хозяин таверны, где я впервые работала служанкой. Ему было за сорок, большой и толстый, с огромными волосатыми руками, большим пивным брюхом, толстыми влажными губами и глазами, которые буквально таяли от похоти каждый раз, когда он на меня смотрел. Я проработала там меньше двух недель, когда однажды вечером он заманил меня в конюшню. Его сыновья работали в таверне, а жена была дома с младшими детьми, поэтому он завёл меня в пустое стойло и велел показать ему сиськи. Сказал, что хорошо заплатит, если я буду хорошей девочкой. Мара дышала всё тяжелее. — Я прямо там в стойле расшнуровала корсет и вытащила для него свои груди. Они были такие тяжёлые и чувствительные. Он облизнул свои жирные губы, как голодная собака, и схватил их грубыми, мозолистыми руками. Он сильно сжимал их, щипал и выкручивал мои соски, пока я не начала скулить. Он всё время смотрел на мои сиськи так, будто хотел их сожрать. Арья видела это так ясно — юная Мара, невинная и отчаянно нуждающаяся в деньгах, стоит в грязной конюшне, а этот отвратительный старый мужик мнёт её груди. Мара продолжала, голос стал густым. — Он дал мне одну серебряную монету, потом спустил штаны. Его член был толстым и уродливым, венозным, уже капающим смазкой. Он медленно дрочил, глядя на меня, потом велел мне поднять юбку. Я подняла. Я стянула панталоны до щиколоток, раздвинула ноги и показала ему свою маленькую мокрую киску. Я уже тоже текла. Я двумя пальцами раздвинула свои складки и посмотрела ему прямо в глаза: «Дай мне ещё одну монету, и ты можешь меня трахнуть». Голос Мары стал почти мечтательным. — Он швырнул мне ещё одну монету, перегнул меня через сено, как животное, задрал юбки и одним грубым толчком вогнал в меня этот толстый, мерзкий член. Сначала было очень больно. Он не поцеловал меня, не трогал нежно, просто схватил меня за бёдра своими мясистыми руками и выебал жёстко и быстро, хрюкая и сопя, как свинья, пока его жирное брюхо шлёпало по моей заднице. От него воняло потом, элем и похотью. Но самое худшее… то, что до сих пор заставляет меня течь, когда я вспоминаю… это то, что я была вся мокрая. Мне было так стыдно, но моя киска сжималась вокруг его члена. Я кончила, пока он использовал меня, как дешёвую шлюху в сене. Он кончил внутри меня с громким стоном, накачал меня своим семенем, и на этом всё. Единственное хорошее, что со мной осталось — это две серебряные монеты, которые я сжимала в кулаке, пока его сперма текла по моим бёдрам. Она замолчала, в голосе вдруг проскользнуло что-то глубоко личное и честное. — Именно тогда я поняла, кто я на самом деле. Когда мной воспользовался отвратительный, женатый старый хряк: жирный, потный, изменяющий жене, — это сорвало с меня все красивые иллюзии. Никаких ухаживаний, никакой нежности, просто моё молодое тело за его монеты. Но мне понравилось быть его шлюхой. Это заставляло меня чувствовать себя восхитительно грязной, такой мощно женственной, желанной самым примитивным образом. Арья была вся мокрая. Её пальцы уже вовсю тёрли набухший клитор под столом. На мгновение она представила себя в той конюшне — согнутой над грязным сеном, пока какой-то отвратительный толстый хозяин таверны с текущим членом грубо использовал её, хрюкая и потея, трахая её, как животное. Арья представила его большой волосатый пивной живот, шлёпающий по её заднице… те мясистые руки, покрытые тёмными волосами, прижимающие её. Он щипал свои собственные жирные соски, пока трахал её, облизывая мокрые губы. Его член был толстым и мерзким, уже измазанным её девственной кровью и его текущей смазкой. Каждый раз, когда он входил, она чувствовала, как он растягивает её, и чем сильнее болело, тем мокрее она становилась. Арья кончила на этом жирном старом члене, пока он хрюкал и сопел над ней… а когда он наконец вытащил его, густая белая сперма вперемешку с её кровью просто вытекла из её использованной маленькой дырки. Было что-то настолько неправильное в том, насколько это её возбуждало. Великий лорд должен был быть тем, кто возьмёт её девственность, а не какой-то потный женатый старый боров. И всё же образ того, как её, Арью Старк, сводят к одной лишь мокрой, податливой дырке ради монет и члена, заставлял её влагалище стыдно пульсировать. Потом образ сместился, как это всегда происходило в последнее время. Это был уже не хозяин таверны. Это был Тайвин. Сильные, элегантные руки Тайвина, сжимающие её бёдра, его идеальный член, входящий в неё сзади. Тайвин, нагибающий её и трахающий глубоко и жёстко в конюшне, заявляя свои права на неё, владея ею, заставляя стонать его имя, пока он заполняет её своим семенем. Это было абсолютной капитуляцией. Полной потерей контроля и гордости. Грязной, первобытной правдой о том, что часть её хотела, чтобы её использовали именно так — как шлюху, платили за неё, доминировали без нежности. Чтобы вся её фамильная вековая гордыня была сведена до мокрой, нуждающеюся дырки, которую использует самый могущественный человек в Вестеросе. Контраст разрушал её. Изысканный, ужасающий Лев из рода Ланнистеров, аристократический хищник, обращающийся с ней, дочерью Хранителя Севера, как с самой низшей шлюхой — именно это заставляло её пальцы отчаянно двигаться между ног, преследуя фантазию о том, как он использует её так же грубо, так же собственнически, пока она течёт и скулит, прося ещё. Мара продолжала говорить, но Арья уже почти не слушала. Её пальцы лихорадочно двигались между ног, и она сильно кусала губу, чтобы не застонать вслух посреди кухни. Глаза Мары скользнули вниз. Она заметила, как рука Арьи едва заметно двигается под столом, румянец на щеках, как сжимаются бёдра. По губам Мары скользнула порочная улыбка. Она тихо встала, обошла узкий стол и села на ту же скамью рядом с Арьей, так что Арья оказалась зажата между ней и стеной, достаточно близко, чтобы своим телом прикрыть её от остальной кухни. В тёмном углу никто не мог видеть, что происходило под столом. — Продолжай, — горячо прошептала Мара ей на ухо. — Трогай себя как следует, никто не увидит. Щёки Арьи горели, но нужда была слишком сильной. Она дрожащими пальцами быстро расстегнула ремень и просунула руку в штаны, найдя свою мокрую, опухшую киску. Первое прикосновение к текущей щели заставило её сильно прикусить губу, чтобы подавить стон. Мара, прижавшись к ней, незаметно просунула собственную руку под юбку и начала медленно тереть себя через нижнее бельё, продолжая рассказ низким, грязным шёпотом. — Но потом Киван сказал, низко и бархатно: «Милая, так не должно было быть в первый раз. Дай мне показать, как тебя должны были правильно лишить девственности». Пальцы Арьи всё быстрее кружили по клитору. В её голове это была уже не только Мара. Она вспомнила тот момент на уроке фехтования — когда мельком взглянула на Кивана без рубашки, на его сильные руки и плечи, на мягкий живот, который, вероятно, со временем станет ещё круглее. У него были такие же зелёные ланнистерские глаза, как у Тайвина, опасные, знающие. — Он раздевал меня так медленно, — шептала Мара, — целуя рот, шею, грудь… потом положил на спину, широко развёл ноги и вылизывал мою киску, будто умирал с голоду. Засунул один палец, потом два, медленно трахая ими, пока сосал мой клитор, пока я не кончила ему на язык… Пальцы Арьи вошли в мокрую дырку, двигаясь внутрь и наружу, пока большой палец тёр клитор. Сначала она представляла, как Киван делает это с Марой, потом образ исказился, и Киван уже делал это с ней, раздвигая ноги и вылизывая её киску, пока она стонала. Потом, неизбежно, это стал Тайвин. Серебристо-золотая голова Тайвина между её бёдер. Длинные, умелые пальцы Тайвина, растягивающие её. Рот Тайвина, пожирающий её текущую киску, пока он рычал грязные похвалы прямо в её складки. Кухня была полна шума и людей, но в их тёмном углу обе девушки пылали и тяжело дышали, обе отчаянно возбуждённые. Рука Арьи лихорадочно работала между бёдер, преследуя фантазию о том, как Тайвин медленно вводит головку своего члена в неё, потом погружает каждый толстый дюйм внутрь, трахая медленно, глубоко и собственнически, пока она стонет его имя. Голос Мары теперь был едва слышным шёпотом, густым от похоти. — А потом он наконец вошёл в меня… так медленно, так нежно сначала… а потом трахнул как следует. Глубоко и основательно, будто я была чем-то одновременно драгоценным и грязным… Арья потерялась окончательно. Тайвин в её голове полностью поглотил остатки её рассудка. — Ты уже близко? Просто представь: скоро твой лорд Тайвин уложит тебя на кровать, широко разведёт ноги и наконец возьмёт твою тугую девственность себе. Он будет трахать тебя так глубоко и так хорошо… Нет ничего лучше, чем кончать на члене Ланнистера. Горячее дыхание Мары на ухе немного вернуло её в реальность. — Ты такая мокрая, Арри… Я слышу. Ты сейчас так хорошо себя трахаешь, да? Мара дышала всё чаще, её собственная рука лихорадочно двигалась под юбкой, жадно кружа по мокрой киске. Она наклонилась ещё ближе, губы касались уха Арьи с каждым словом, горячее дыхание вызывало дрожь по спине. — Если хочешь… — прошептала она хрипло, голос был полнон возбуждения, — мы можем прямо сейчас пойти ко мне в комнату и потрахаться по-настоящему. Ты когда-нибудь трахалась с девушкой? Арья покачала головой, всё ещё двигая пальцами глубоко внутри собственной текущей киски под столом. — Нет. Мара улыбнулась ей в ухо, медленно и порочно. — Это очень приятно… и безопасно. Не как с мужчинами. Никаких толстых членов, растягивающих тебя, никакого риска забеременеть. Только мягкая кожа, мокрые языки и две текущие киски, трущиеся друг о друга. Пальцы Арьи сильнее сжимались внутри неё, двигаясь быстрее, пока фантазия полностью её поглощала. Она всегда одевалась как мальчик, дралась как мальчик, притворялась, что не хочет мягких, женственных вещей. Но сейчас, слушая грязный рассказ Мары, она почувствовала что-то новое и всепоглощающее: желание самой быть той, кто трахает, доминировать, брать. В её голове она видела себя тем отвратительным хозяином таверны — грубым, голодным, использующим Мару как дешёвую шлюху. Она хотела, чтобы Мара повторила для неё именно ту сцену. Чтобы встала, расшнуровала корсет и вытащила эти огромные, тяжёлые сиськи, чтобы Арья могла на них смотреть. Чтобы задрала юбки, спустила нижнее бельё до щиколоток, раздвинула шелковистую рыжую киску дрожащими пальцами и попросила: «Дай мне ещё одну монету, и можешь меня трахнуть». Арья хотела нагнуть её точно так же, задрать юбки и трахнуть жёстко и грубо, используя её как ту шлюху, которой она была. Потом фантазия снова сместилась. Теперь они обе были голыми на кровати Мары. Ноги крепко скрещены, текущие киски лихорадочно трутся друг о друга. Арья сжимала огромные мягкие сиськи Мары обеими руками, сильно сосала один жирный сосок, пока тёрла свой опухший клитор о клитор Мары, трахая её с сырой, мальчишеской нуждой. Мара стонала, как шлюха, сильнее прижимая свою киску к Арьиной, их соки смешивались, пока они тёрлись всё быстрее и грязнее, а их мокрые киски издавали самые непристойные, влажные шлепки с каждым отчаянным толчком. — Я могу сесть тебе на лицо, пока ты будешь трахать меня пальцами. Ты можешь трахать меня пальцами, пока я сосу твои сиськи. Никто никогда не узнает. Твоя драгоценная маленькая девственность останется нетронутой… но я заставлю тебя кончить сильнее, чем любой мужчина когда-либо мог бы. Арья дрожала. Мара улыбнулась, губы снова коснулись её уха. — Так что… что скажешь, Арри? Хочешь пойти ко мне в комнату, и я покажу тебе, как трахаются две девушки? Арья тихо, задыхаясь, рассмеялась. Свободной рукой она сильно ущипнула сосок Мары через платье, скрутив его ровно настолько, чтобы та ахнула. — Моя девственность останется на месте, — сладко прошептала Арья, всё ещё улыбаясь, — а вот твоя башка — нет. Лорд Тайвин казнит тебя, если узнает, что мы трахались у него за спиной. Она медленно вынула руку из штанов, спокойно и нарочито медленно застегнула ремень и поднялась со скамьи. Глядя сверху вниз на ошеломлённую Мару, голос Арьи был совершенно вежливым, почти нежным. — Спасибо за интересную историю. Сюжет держал меня в напряжении всё время, но боюсь, мне пора идти спать. Спокойной ночи, Мара. Сладких снов. Мара смотрела на неё с раскрытым от чистого изумления ртом. Арья повернулась и неспешно вышла из кухни, спина прямая, осанка идеальная, подбородок приподнят. За один вечер она полностью излечилась от любой ревности или подозрений в адрес Тайвина по поводу Мары. Она поняла теперь, что он был искренне удивлён её двумя вспышками ревности. Тайвин со всей своей сложной внутренней дисциплиной и железным самоконтролем никогда бы не потерял голову из-за фигуристой служанки с пустой башкой и моралью портовой шлюхи. Арья поняла и другое — почему Тайвин хотел её послушания, почему учил её терпению. Да, ожидание их близости сводило её с ума, и его тоже наверняка сводило, но то, что ждало их впереди, стоило каждой секунды мучения. Она знала, что скоро они окажутся в одной постели. Это было неотвратимо. И впервые в жизни Арья Старк была готова добровольно подчиниться этому зову — подчиниться воле мужчины на тридцать пять лет старше её и пройти с ним этот путь. То, что ждало их впереди, стоило пытки ожидания. Она усвоила этот урок.