Глава 30 Сексуальное образование. Часть II

Уже после того, как последний очаг в Харренхоле догорел, и замок погрузился в тяжёлый зимний сон, одна-единственная башня всё ещё продолжала светить окнами во тьме, словно хозяин замка считал бодрствование в столь поздний час ещё одной обязанностью, от которой он не мог быть освобождён. Внутри, однако, долг уступил место ритуалу. Тайвин и Киван сидели друг напротив друга у огня, каждый с серебряным кубком в руке, а на столе между ними стоял графин арборского красного. К рассвету этот графин почти наверняка будет пуст. Опыт подсказывал, что он не будет единственным. Киван поднял кубок. — За ещё один год, доказывающий, что наша печень крепче наших врагов. Тайвин посмотрел на него поверх края своего кубка, затем едва заметно кивнул. Эта традиция сложилась у них так постепенно, что никто из братьев уже не мог сказать, когда именно она началась. По крайней мере раз в год они откладывали в сторону советы, знамёна, обязанности и сыновей, отпускали всех слуг, открывали очередную бочку и говорили до тех пор, пока восточное небо за окнами не бледнело. К утру они неизменно сожалели о вине, но никогда — о разговоре. Этот обычай пережил войны, браки, детей, горе, подъёмы и падения королевств, и каждую упорную попытку Кивана довести старшего брата до помешательства с помощью вечного сарказма, что, по мнению Кивана, заслуживало признания как за военное достижение. Киван провёл почти всё утро и весь день в весьма приятной компании, а значит, теперь он обладал информацией. Киван обожал информацию. — У меня есть к тебе один вопрос, — объявил он с опасной весёлостью. Тайвин не отрывал взгляда от огня. — Уже это само по себе редко бывает обнадёживающим. Киван проигнорировал его выпад. — Как ты умудрился до сих пор не переспать со своей почётной чашницей? Только тогда Тайвин взглянул на него. В жизни было очень немного случаев, когда Киван испытывал тихое удовлетворение от того, что действительно обогнал старшего брата. Это был, без сомнения, один из них. Он сумел за один день сделать то, чего Тайвин почему-то не смог за четыре месяца, — хотя отражал ли этот факт сдержанность Тайвина или его поразительную способность к самоистязанию, было открытым вопросом. — Четыре месяца, Тайвин, — сказал Киван. — Четыре. Он развёл рукой в театральном недоумении. — Мне потребовалось тридцать минут с момента, как я встретил Мару, до того, как я начал раздевать её в своих покоях. Она сделала мне превосходный массаж, прекрасно поработала ртом, а затем провела всю первую половину дня, постанывая подо мной с невероятным энтузиазмом. Лицо Тайвина слегка скривилось — не столько от непрошеных подробностей, сколько от открытого бахвальства. — Она не моя любовница. — Нет, — согласился Киван. — Именно это меня и смущает. Он изучал брата поверх края кубка. — Эта девчонка подозрительна, скрытна, политически опасна, почти наверняка лжёт о половине своей жизни и каким-то образом превратила самого дисциплинированного человека в Вестеросе в недосыпающего, полуголодного мученика. Киван откинулся назад. — Неужели тебе так тяжело найти простую красивую женщину, которая согревала бы твою постель? Тайвин продолжал смотреть в огонь, словно пламя стало бесконечно интереснее этого разговора. Киван ждал. Ничего не менялось. — Тайвин. Что, чёрт возьми, с тобой происходит? Он наконец повысил голос. Только тогда Тайвин повернулся к нему. Взгляд, которым он одарил брата, был глубоко усталым. — Я даже не знаю её имени. Киван моргнул. — Что? — Её настоящего имени, — тихо уточнил Тайвин. Киван смотрел на него несколько мгновений, затем медленно откинулся в кресле и провёл рукой по лицу. — Боги, — вырвался у него тихий смешок, в котором не было веселья. — Ты и впрямь окончательно спятил. Тайвин не отрицал и не подтверждал это утверждение. — Даже в свои самые безответственные годы, — пробормотал Киван, — я, как правило, узнавал имя женщины, прежде чем чрезмерно увлечься ею. Тайвин лишь слегка пожал плечами. — Я смотрю на тебя… — Киван безуспешно искал нужные слова. — …и, честно говоря, не узнаю того, кого вижу. — Ты думаешь, я веду себя иррационально. — Я думаю, — осторожно ответил Киван, — что ты ведёшь себя ненормально. — Нет. — Голос Тайвина оставался спокойным. — Именно так я всегда себя и вёл. Киван нахмурился. — Когда я решаю, что что-то имеет значение… — взгляд Тайвина оставался прикованным к пламени. — …я посвящаю себя этому полностью. Я не делаю ничего наполовину. — Я не понимаю. — Ты думаешь, мне нужно её имя. — Нужно. — Не нужно. Киван уставился на него. Тайвин продолжал с раздражающим спокойствием. — Я знаю то, что имеет значение. Я знаю, как она думает, как спорит, чего боится, что ценит, ради чего скорее умрёт, чем откажется. Я знаю, что заставляет её смеяться. Киван почувствовал странную стеснённость в груди. Он уже видел это однажды — когда Тайвин влюбился в Джоанну. Он женился на ней против воли отца, по любви, а не ради выгоды или процветания Дома Ланнистеров. В первый и единственный раз в его жизни что-то оказалось важнее долга. С тех пор произошло столько всего. Три десятилетия истории, настолько тяжёлой, чтобы раздавить большинство людей и превратить их в кого-то совершенно другого. И всё же… Какая-то невозможная часть Тайвина Ланнистера так и не двинулась дальше того первого брака. Эта безумная, всепоглощающая любовь не умерла вместе с Джоанной. Каким-то странным и ужасным образом Тайвин запечатал себя внутри своего рода живой гробницы, терпеливо ожидая, что Джоанна вернётся, переродится, появится вновь, чтобы они снова могли обрести друг друга. Горе сохранило его, словно насекомое, навечно заключённое в янтаре. После смерти Джоанны каждый лорд в Вестеросе ожидал, что он женится снова. Почему нет? Тайвин был молод по меркам знати, могущественен сверх меры, богат, уважаем. Великие дома с радостью соревновались бы за эту честь. После самого принца Рейгара едва ли существовал более желанный мужчина в Семи Королевствах. Тайвин мог бы жениться снова дюжину раз. Он даже не пытался. Тайвин никогда даже не держал постоянной любовницы, предпочитая тщательно отобранных и проверенных шлюх на одну ночь или несколько. Никаких длительных привязанностей, никаких романов, никаких отношений — ничего на протяжении тридцати лет. Кивана, уже не в первый раз, поражало, что даже смерть не смогла сделать Тайвина неверным. Его тело достаточно часто искало утешения. Его сердце ни разу не предало жену. Даже мёртвой Джоанне он никогда эмоционально не изменял, словно Тайвин провёл невидимую черту через свою жизнь в день её смерти и запретил себе переступать через неё. Киван часто задавался вопросом, что стало бы с тем браком, будь судьба добрее. Стерли бы тридцать лет огонь его любви так же, как стерли у столь многих других? У Кивана была рабочая гипотеза, сформированная обычной, жестокой правдой его собственной жизни. Он подумал о Дорне. Его ранняя страсть к ней была чем-то похожим на начало отношений Тайвина и Джоанны — внезапным, всепоглощающим огнём, вспыхнувшим от одной неосторожной искры. Тайвин забрал Дорну у Свифтов в качестве заложницы за неуплату долгов и затем, в редкий момент юношеской оплошности, оставил Кивана приглядывать за ней. Это было всё равно что доверить лисе стеречь курицу. Их маленькие игры очень быстро перестали быть играми; похоть и страсть затопили рассудок. Они переспали. Девица была обесчещена, и возвращать её Свифтам стало опаснее, чем оставлять. Чтобы избежать скандала, Тайвин приказал Кивану жениться на ней. Киван не возражал. Начало было прекрасным. Это была такого рода яркая, незамысловатая любовь, которая принадлежит только молодости, когда завтра кажется слишком далёким, чтобы вообразить его, а каждый поцелуй несёт убеждённость, что такое счастье непременно должно длиться вечно. Потом пришли годы, которые посещали почти каждый дом в Вестеросе: крошечные могилы, вырытые прежде, чем дети успевали заговорить, лихорадки, уносившие младенцев за одну ночь, кашель, который не мог унять ни один мейстер, поносы, опустошавшие детские тела с безжалостной эффективностью. Три маленькие жизни выскользнули у них из рук, прежде чем выжил Лансель. После этого весь мир Дорны стал материнством; она вложила в него всю ту страсть, которую некогда берегла для Кивана. Позже у них родился Виллем, затем Мартин. Её счастье не исчезло — оно лишь сменило объект внимания. Женщина, которая когда-то нетерпеливо ждала его шагов, теперь ждала, когда проснутся сыновья. Военные кампании забирали Кивана на долгие месяцы, дом становился местом, которое он навещал между битвами. Когда он возвращался, мальчики вырастали ещё на дюйм, у Дорны появлялась ещё одна серебряная нить в волосах, а их разговоры крутились вокруг учителей, урожаев, лихорадок и того, какой ребёнок вновь забрался, куда не следовало. Он даже не помнил, когда впервые начал искать утешения в объятиях другой женщины. Киван не переставал любить Дорну, но начал скучать по той версии себя, которой когда-то был рядом с ней. Проститутка ничего не просила, ничего не ожидала, не требовала общей истории. За пару серебряных монет она предлагала краткую иллюзию, что молодость ещё не совсем исчезла, что он не одинок. Это была плохая сделка. Киван знал это каждый раз. Он никогда не гордился своими сомнительными поступками, но и не разрушил ими свой брак. Яростный голод молодых любовников уступил, почти незаметно для них обоих, место партнёрству, привычке, общей скорби, общим триумфам, детям, которых нужно растить, поместьям, которыми нужно управлять. Они стали скорее не мужем и женой, а двумя старыми друзьями, которые знали друг друга слишком хорошо, чтобы притворяться. Это было, часто думал Киван, обычной судьбой счастливых браков. Он всегда предполагал, что Джоанна и Тайвин добрались бы до того же берега. Но вместо этого… смерть прервала их плавание, прежде чем наступили спокойные воды. Джоанна так и не состарилась, не разочаровала Тайвина, не стала обычной. Время отполировало её память, пока она не засияла невозможным совершенством — не как жена, а как нечто близкое к святой. Тридцать лет Тайвин оставался верным не только самой Джоанне, но и символу, который горе вырезало из её отсутствия. Пока он не приехал в Харренхол. Пока Тайвин снова, необъяснимо и полностью, не влюбился в кого-то без имени, без должного места и без всякого права переворачивать так тщательно окаменевшую жизнь. И это пугало Кивана куда сильнее, чем если бы брат просто завёл любовницу. Потому что любовницы приходят и уходят, но это было чем-то совершенно иным. Это было возвращением той части Тайвина, которую мир, включая Кивана, считал погребённой вместе с Джоанной. Киван молча наблюдал за братом. Как необыкновенно. Все вокруг боялись Тайвина Ланнистера за его безжалостность, его терпение, его невозможную дисциплину и холодную арифметику, с которой он измерял королевства и жизни. Никто никогда не заподозрил бы его в сентиментальности. И всё же, осознал Киван со странной болью под рёбрами, именно в этом всегда и заключалось величайшее заблуждение на счёт его брата. Годы вырезали морщины на его лице, окрасили в серебро его волосы, добавили расчётливую осторожность в каждое суждение. Они научили его вести переговоры с королями, уничтожать древние дома и нести обязанности, под которыми большинство людей тихо сломались бы. Но где-то глубоко, хорошо спрятанный под личиной Лорда Кастерли-Рок, всё ещё жил тот невероятно искренний молодой человек, который впервые взглянул на Джоанну и, ни разу не произнеся слов вслух, решил, что весь мир должен будет перестроиться вокруг неё. Это было поистине оскорбительно. Киван сделал всё в жизни правильно. Всё. Он влюбился, женился, хоронил детей, растил сыновей, оставался верным своему Дому. Шёл на компромиссы, когда компромисс становился необходимым. Принимал разочарования как неотвратимость, если их нельзя было исправить. Научился, как в конце концов учатся все разумные люди, что любовь выживает не потому, что горит вечно, а потому, что в конце концов перестаёшь требовать от неё этого. Киван всегда считал, что в этом и заключалась зрелость. Огонь угасает, и ты учишься быть благодарным за тепло. Он никогда не подвергал это убеждение сомнению, ни разу, возможно потому, что не знал другого. Всю жизнь он утешал себя одной тихой истиной. Тайвин может быть лучшим лордом, полководцем, большим государственным деятелем, большим умом. Но хотя бы это… хотя бы эту одну вещь… Киван сделал лучше. Он жил как нормальный человек. Он любил, терял, приспосабливался, двигался вперёд, в то время как Тайвин был женат на призраке. Киван часто жалел Тайвина. Бедный Тайвин. Не мог снова жениться, не мог двигаться дальше, не мог быть счастливым, не мог отпустить Джоанну. Киван провёл жизнь, идя на компромиссы, ведя переговоры, мирясь с реальностью, в то время как Тайвин просто отказывался признавать реальность, пока реальность не уступит и не прогнётся под него. Конечно же, думал Киван, его способ жизни был здоровее, чем строить святилище мёртвой жене и тридцать лет преклонять перед ним колени. Конечно же. И всё же… Вот сидел перед ним его брат, возрастом в пятьдесят один год, безнадёжно запутавшийся в безымянной северной девчонке. Она лгала Тайвину почти ежедневно, бросала ему вызов при каждой возможности, бесила его сверх меры и представляла собой политическую катастрофу, которой благоразумный человек должен был бы избегать любыми путями. По всем разумным меркам… Тайвин должен был выглядеть смешно. Вместо этого… он выглядел живым. Более живым, чем Киван видел его все эти годы со дня похорон Джоанны. Горькая мысль закралась в голову Кивана. Вся его жизнь прошла в тени брата. Чего бы Киван ни достигал, Тайвин неизменно совершал это в более грандиозном масштабе. Господство, война, политика, власть. Даже неудача казалась как-то больше, когда принадлежала Тайвину Ланнистеру. Это почти стало их семейной шуткой. Если Тайвин поднимался на гору… Киван поднимался на ту же гору на десять шагов позади. В этом не было стыда, ни один живой человек не мог по-настоящему соперничать с Тайвином Ланнистером. В конце концов ты просто перестаёшь пытаться, находишь вместо этого меньшие победы: хороший брак, послушные сыновья, простое тихое счастье. Этих вещей всегда было достаточно, так Киван считал. Теперь, наблюдая, как этот невозможный старый дурак говорит о девчонке, чьего настоящего имени он даже не знает… он почувствовал нечто очень близкое к зависти. Киван так чертовски завидовал его способности после всех этих лет влюбляться с полной и ужасающей уверенностью двадцатилетнего мальчишки. Боги. А что, если вовсе не Тайвин был поломанным жизнью братом? Киван осушил кубок до дна. Тайвин, глядя на него, молча допил свой и вновь наполнил оба кубка почти до краёв. — И ты думаешь, — наконец закончил свою мысль Тайвин после затянувшейся паузы, — …что знание, зовут ли её Элис, или Бет, или Джейн, каким-то образом является настолько важным? — Ох, как же ты сильно влип. Тайвин выглядел оскорблённым. — Я вполне способен управлять государством. — Я никогда не говорил, что нет. — Я не пренебрегал своими обязанностями. Ты преувеличиваешь сейчас. Киван смотрел на него долгое мгновение. — Нет, — мягко сказал он. — Я так не думаю. Затем Киван снова улыбнулся, хотя теперь в улыбке было больше привязанности, чем насмешки. — Знаешь, что меня пугает? Тайвин вздохнул. — Уверен, ты сейчас расскажешь. — Я видел, как мужчины влюбляются и теряют голову. Я видел, как властители губят себя и королевства из-за этого. Он пристально смотрел на брата. — Я никогда не видел, чтобы кто-то начинал с того, что понимает и запоминает всю душу девушки… прежде чем удосужиться спросить, как её зовут. Тайвин молчал. Киван провёл рукой по лицу. — Семь преисподен, Тайвин… Теперь он выглядел искренне измученным. — Это становится катастрофой. Тайвин лишь молча отпил из кубка. — Я пытаюсь, — терпеливо сказал Киван, — быть заботливым братом. — Роль, которая тебе удивительно естественно даётся. — Нет. — Действительно нет. Киван проигнорировал его. — Кто-то должен указать на то, что ты, по-видимому, отказываешься видеть. — Ты не знаешь её имени, — Киван начал загибать пальцы для большей ясности. — Ты не знаешь, чья она дочь. Ты не знаешь, к какому Дому она принадлежит. Ты не знаешь, кто может искать её, и кто, возможно, уже ищет. — Нет, — просто ответил Тайвин. Киван развёл обеими руками. — И всё же ты планируешь остаток своей чёртовой жизни вокруг неё. Тайвин долго смотрел в огонь, прежде чем заговорить снова. Когда он наконец заговорил, голос его стал очень тихим. — Ты предполагаешь, — сказал он, — что я не рассматривал эти вопросы. — Я предполагаю прямо противоположное. — Я думал об этом каждый день. Тайвин снова посмотрел в огонь. — Меня просто перестало это заботить так сильно, как должно бы. Это признание ухнуло между ними, как камень в тихую воду. Киван ожидал отрицания, оправданий, высокомерия, но не этого. — Это гораздо хуже. — Я знаю. Снова воцарилось молчание. Затем Тайвин тихо произнёс: — Я уже однажды видел, как это происходит. Взгляд его стал далёким. — Двадцать два года назад. В этом замке. Я наблюдал, как принц Рейгар Таргариен разрушил династию, прежде чем кто-либо осознал, что он принял такое решение. Киван закрыл глаза. Он тоже был там. Он снова увидел знамёна, весенний солнечный свет, синие зимние розы на тёмных волосах. — Всё началось не с похищения. — Голос Тайвина стал задумчивым. — Это началось с человека, который убедил себя, что остаётся хозяином собственного суждения. Оказалось, что нет. Тайвин улыбнулся, но улыбка была неприятной. — У меня было двадцать два года, чтобы размышлять об том дне. И теперь я обнаруживаю себя в том же самом замке… — Он почти рассеянно оглядел комнату. — …а Харренхол, по-прежнему полон решимости заставлять великих лордов платить самую дорогую цену за свои желания. Киван глухо рассмеялся. — Ты серьёзно думаешь, что это сравнимо? — Я думаю, — ответил Тайвин, — что у истории плохое чувство юмора. Они молча осушили кубки ещё раз. На этот раз наливал Киван, думая, что у Тайвина тяжёлая рука и им бы не помешало сбавить темп, но ощущение судьбоносности разговора, казалось, толкало их обоих глубже в забвение через вино. — Итак, ты считаешь, что становишься Рейгаром. — Нет. — Тайвин ответил немедленно. — Я считаю, что становлюсь чем-то куда более опасным. — Что может быть опаснее этого? Тайвин наконец посмотрел на него в упор. — Рейгар верил, что любовь оправдывает всё. Я — нет. Я вижу каждое последствие, каждую политическую катастрофу, каждый союз, который может рухнуть, каждого лорда, который может обернуться против нас, каждый шёпот и каждую войну. Спокойное выражение его лица не изменилось. — Я вижу всё это. У Кивана сжался желудок в дурном предчувствии. — И несмотря на то, что вижу… я продолжаю идти к этому. Я не знаю, как сопротивляться ей… Киван издал недоверчивый смешок. — Ты не знаешь, как сопротивляться… Он искал на лице брата хоть какой-то след иронии. — …безымянной служанке. Тайвин молчал. — Ты вообще себя слышишь? Всё ещё ничего. — Ты. Он указал на него двумя пальцами. — Тайвин Ланнистер. Десница трёх королей. Хранитель Запада. Самый страшный политический ум в Вестеросе. Человек, который планирует кампании на три хода раньше, чем кто-либо вообще осознаёт, что грядёт война. Голос его невольно повысился. — И ты говоришь мне, что не можешь перехитрить одну упрямую девчонку, едва достающую тебе до плеча? Тайвин смотрел в огонь. — Ты построил всю свою жизнь вокруг дисциплины, — Киван продолжал беспощадно. — Ты похоронил каждую слабость, которую кто-либо мог бы когда-либо использовать. Ты восстановил наш Дом из унижения, превратил нас в самую могущественную семью в королевстве. Он беспомощно развёл руками. — А теперь… — Голос его сорвался во что-то среднее между недоверием и раздражением. — …всё это сдаётся чему именно? — Что это, Тайвин? — почти мягко спросил Киван. — Наше наследие? Будущее нашего Дома? Работа всей твоей жизни? Он покачал головой. — Ради чего? Ещё одна долгая пауза. — Ради любви? Слово прозвучало в комнате почти абсурдно. Тайвин не ответил сразу. Вместо этого он встал, подошёл к огню, опёрся одной рукой о каминную полку. Долгое время он смотрел, как пламя пожирает очередной кусок полена. — Я не знаю, чья кровь течёт в её жилах, но каждый инстинкт, которым я обладаю… — Его глаза не отрывались от огня. — …каждый инстинкт, который сохранял меня в живых, буквально кричит, что она может стать величайшей политической ошибкой моей жизни. Киван тоже медленно поднялся и почти прошептал. — Тогда почему? — Потому что расчёт больше не сходится… потому что разум и желание перестали давать один и тот же ответ. Каждый инстинкт, которым я обладаю, говорит мне остановиться. — И? — Каждый другой инстинкт, которым я обладаю, говорит мне, что если я позволю ей уйти… Впервые за годы Киван увидел, как брат по-настоящему ищет слова. — …я проведу остаток своей жизни, пытаясь отменить это решение. Киван медленно выдохнул. — Так вот оно что. Это безумие. — Да. — И ты знаешь это. — Знаю. Киван ненадолго закрыл глаза. — И ты не можешь остановиться. Ответ Тайвина прозвучал без колебаний. — Нет. Киван очень долго смотрел на него, затем медленно прошептал. — Семь преисподен. Наконец, с усталой покорностью младшего брата, который только что осознал, что история решила повториться, несмотря на все усилия каждого из участников, он пробормотал: — Я всегда думал, что нашу семью в конце концов погубит Серсея. Он потёр лоб. — Я не ожидал, что это начнётся с твоей чашницы. Тайвин устало вздохнул. — Я тоже. Они осушили кубки ещё раз и снова наполнили их до краёв. Киван попытался подсчитать, какой это был круг, и обнаружил, что уже не может вспомнить. Это был хороший знак. Он предпочёл бы напиться до беспамятства, рухнуть лицом на стол и навсегда забыть этот разговор — притвориться, будто его никогда не было. — Итак… — Киван склонил голову, решив хоть поиздеваться над Тайвином напоследок. — Как ты к ней обращаешься? Тайвин сделал размеренный глоток. — Прошу прощения? — Твоя почётная чашница. Ты ведь как-то её называешь. Тайвин не дрогнул. — Я обращаюсь к ней так, как подобает её нынешнему положению. Киван ждал. Тайвин продолжил, словно объясняя пункт закона. — Я, разумеется, обращался бы к ней «моя леди», — сказал он с большим достоинством, — но она настаивает, чтобы её так не называли. Она вполне ясно дала понять, что не желает, чтобы с ней обращались как с леди. Киван улыбнулся поверх края вина. Челюсть Тайвина напряглась. — Я уважаю её желания. — Это, — мягко сказал Киван, — всё ещё не ответ. Тайвин вдруг снова заинтересовался огнём. Последовало долгое мучительное молчание. — Тайвин. — … — Девочка. Киван очень осторожно опустил кубок. — Прости. — Я называю её… — сказал Тайвин с видимым нежеланием, — …просто девочкой. Киван откинулся назад и расхохотался восхищённым, истерическим смехом, который продолжался неприлично долго. — Ох, — сумел он наконец выговорить, утирая выступившие на глазах слёзы. — Это так похоже на тебя, Тайвин. Он поднял кубок в тосте. — Только ты, брат. Только ты мог так сильно влюбиться в кого-то и всё ещё отказываться узнать её имя. Это действительно впечатляет в глубоко трагическом, слегка безумном смысле. — Я знаю как выбрать достойную битву, — сухо парировал Тайвин. Они снова выпили. — Ты, кстати, мог бы придумать что-то. Тайвин нахмурился. — Что? — Ласковое имя, — Киван неопределённо взмахнул рукой. — Милая, солнышко, дорогая. Тайвин пришёл в ужас. — Никогда. — Моя хорошая. — Нет. — Моя любовь. — Киван. — Моя маленькая катастрофа. Впервые за вечер самообладание Тайвина дрогнуло достаточно, чтобы дёрнулся глаз. Киван ласково улыбнулся. — Представь, если хочешь, что бедная девчонка преуспеет. — Преуспеет? — В полном разрушении твоего рассудка. Тайвин ничего не сказал. — Итак, ты решишь жениться на ней. А потом наступает церемония. Киван сложил на груди руки. — Септон спрашивает невесту. Он невинно посмотрел на брата. — Ты поворачиваешься к ней и говоришь… Киван с пугающей точностью скопировал глубокий, размеренный тон Тайвина. — «Девочка…» Тайвин закрыл глаза. — «…выйдешь ли ты за меня?» Киван продолжал безжалостно. — Возможно, септон вмешается. «Лорд Тайвин, прежде чем мы продолжим, позвольте спросить, не обнаружили ли вы наконец настоящее имя леди?» Тайвин закатил глаза. — Не будь смешным. Киван улыбнулся с тихим сочувствием. — Боюсь, — сухо сказал он, — это не я здесь смешной. Тайвин хотел налить им ещё, но графин был пуст. Лорд вздохнул так, как мог бы вздохнуть мученик, прежде чем идти на дыбу, затем встал и, слегка покачиваясь, пошёл за вторым. Таким темпом, казалось, ночь разрушит их печень ещё до рассвета. — Так как же всё началось между вами? — спросил Киван, когда Тайвин вернулся с новым графином и наполнил кубки. — Это долгая история, — отмахнулся Тайвин. — У нас полно времени, — улыбнулся Киван. Тайвин внимательно посмотрел на младшего брата и устало вздохнул. Он знал, что Киван не отцепится, пока не вытрясет из него всё до последней детали.

***

Голос Кивана донёсся до него сквозь медленное, тяжёлое тепло от вина, что разлилось по телу и уже дало в голову. Тайвин не ответил сразу. Он на мгновение закрыл глаза, и память поднялась в нём без приглашения, яснее и резче, чем он ожидал. Он въехал в Харренхол во главе авангарда, погоняя коня к замку, словно одержимый, сам не вполне понимая почему, лишь чувствуя какой-то странный, невозможный зов. Вся дорога туда осталась в памяти одним размытым серым пятном из осеннего дождя и грязи. Затем перед ним поднялись огромные, тяжёлые врата Харренхола. Стража, узнав знамёна, бросилась открывать их; великие двери, обитые железом, распахнулись с глубоким, скрипучим стоном, раскрывая тёмный зев замка, словно ворота какой-то древней крепости из сказаний о рыцарях, чудовищах и тайнах, слишком старых, чтобы их назвать. Не сбавляя галопа, он влетел внутрь. Двор погрузился в гробовую тишину в то самое мгновение, как он въехал. Это была та особенная, полезная тишина, которая всегда сопровождала его. Пленники стояли, набившись в импровизированный загон у ворот, все головы разом почтительно склонились. Он оценивал состояние замка, число крепких тел, очевидную растрату рабочей силы, когда его взгляд скользнул по толпе и зацепился за одну фигуру, которая не преклонила ни колен, ни головы. Тайвин помнил, какой нелепо маленькой она казалась, стоя среди взрослых мужчин. Широкие лохмотья, свисающие с плеч, слишком узких, чтобы их заполнить. Худое, грязное дитя с коротко обрубленными волосами, стоящее прямо, руки сцеплены за спиной, словно эта она осматривает его. Грязь, босые ноги, лицо, наполовину скрытое неровными прядями тёмных волос. Ничто не должно было бы привлечь его взгляд снова. И всё же он посмотрел на неё дважды. — В первый раз, когда я её увидел, — медленно сказал Тайвин, — она должна была опустить глаза. Она стояла среди пленников, согнанных с Речных земель. Большинство уже выглядели сломленными, испуганными. Она смотрела на меня так, словно именно она решала, достоин ли я её времени. Киван тихо хмыкнул. Тайвин сделал медленный глоток. — Двор был в беспорядке. Пленников собрали у ворот вместо того, чтобы распределить по местам. Ремесленники стояли рядом с ворами. Крестьяне — рядом с дезертирами. Крепкие мужчины гнили в этой грязи и пухли от голода, просто потому что никто не удосужился правильно их посчитать. Киван тихо рассмеялся. — Меня забавляет, что даже твоя любовная история, по-видимому, началась с ревизии. Тень улыбки коснулась тонких губ Тайвина. Он снова выпил. — Один из идиотов Клигана уже собирался ударить её. Он грозился заставить её встать на колени. — Я сказал ему, что он этого не сделает. Тайвин всё ещё слышал свои слова. Это девочка, идиот. Двор стал ещё тише. Тогда он рассмотрел её внимательнее. Дерзость во взгляде. Полное отсутствие обычной для пленников сломленности и покорности судьбе. Она ответила на его вопрос о мальчишеской одежде быстро, по-деловому и встретила его взгляд, не дрогнув. Большинство людей отводили глаза. Она — нет. Тайвин помнил, как подумал тогда, что она либо очень храбра, либо очень глупа. Он пока ещё не знал, что в её случае это почти одно и то же. — Наверное, на один удар сердца я тоже подумал, что это мальчик. — Правда? Киван слегка склонил голову. — Что заставило тебя передумать? Тайвин обдумывал вопрос дольше, чем предыдущие. — Тогда я не смог бы ответить. — А сейчас? — Всё ещё затрудняюсь. Он смотрел в огонь. — Маскировка была толковой. Короткие волосы, мальчишеская одежда. — Так что же её выдало? Тайвин едва заметно нахмурился. — Ничего. Он продолжал почти рассеянно. — Или, скорее… — Тайвин с удивительной осторожностью искал слова. — …всё. — Не понимаю. — Я тоже не понимал. Призрак улыбки коснулся рта Тайвина. — Большинство маскировок рушатся из-за одной ошибки. Эта — нет. Она просто… Тайвин снова остановился. — …не соответствовала ни этому месту, ни людям вокруг. Она смотрела на него точно так же, как прежде, без благодарности, без облегчения, только этот невозможный, непреклонный взгляд. — Я спросил, почему она одета мальчиком. — Что она сказала? — «Так безопаснее путешествовать». Большой палец Тайвина обвёл край кубка. — Потом она посмотрела на меня. Она прекрасно знала, кто я такой. — Не сомневаюсь. — Она знала, что я мог казнить её до заката. — И? — И она всё равно смотрела на меня так, словно ни один из этих фактов её ничуть не беспокоит. Тайвин ещё раз повернул кубок между пальцами. — Я уже видел такой взгляд. Киван нахмурился. — Где? — В каждом зеркале Кастерли-Рока. Киван улыбнулся. — Всю жизнь я наблюдал, как люди ведут себя относительно власть имущих. Они понижают голос, опускают плечи, глаза. Одни от страха, другие из честолюбия, но все подстраиваются. Он поднял взгляд. — Она — нет. Последовало задумчивое молчание. — Я нашёл это… Он поискал верное слово. — …любопытным. Улыбка Кивана стала шире. — Любопытным? — Да. Она меня заинтересовала. Тайвин снова посмотрел на пламя. — Я велел отправить пленников на работу и приказал привести девочку ко мне. Мне нужна была чашница. Вот и всё, что он сказал. Та причина, которую он ему озвучил. Это была не единственная причина. Тайвин не упомянул, как воздух, казалось, стал тоньше, когда их глаза встретились впервые. Он не упомянул, как долго держал этот взгляд — дольше, чем следовало. Он не рассказал про ту странную, тихую уверенность, которая поселилась у него в груди в тот момент, когда она отказалась опустить подбородок. Тайвин не сказал Кивану, что уже при первом взгляде понял: эта девочка совсем непроста. Не сказал, как шевельнулась в нём необъяснимая, почти физическая потребность разгадать её, как загадку, сорвать каждый слой непокорности, пока он не поймёт, из чего она сделана, а затем подчинить эту несломленную волю своей. Тогда это не было похотью. Это было вызовом, который он не собирался оставлять без ответа. Тайвин лишь сидел в свете огня, с кубком в руке, и позволял молчанию говорить за него. Киван смотрел на него долгое мгновение, затем выдохнул: — И это было началом. Тайвин не отрицал. Он продолжил рассказывать, хотя стоило бы, наверное, остановиться. — Она лгала мне с первого дня. Утверждала, что она дочь каменщика из Мейденпула. Тайвин смотрел в огонь и вдруг снова видел её совершенно ясно. Маленькие плечи гордо расправлены под серыми лохмотьями, пока она на скорую руку пыталась изобрести ложную жизнь прямо перед ним, не понимая и половины деталей, необходимых для того, чтобы сделать её правдоподобной. — Эта ложь развалилась после второго вопроса. Она не знала герба Мутонов. Тайвин улыбнулся уголком рта. — Я дал ей второй шанс. Она сказала, что из Барроутона. Я решил больше не давить. Я предпочёл наблюдать. Его пальцы слегка сжались вокруг кубка. — Она возненавидела меня почти сразу, — пробормотал Тайвин. Киван едва не рассмеялся. — Черта, которую разделяет большая часть Вестероса. — Я совершенно случайно обнаружил, что она умеет читать, — продолжал Тайвин. — Затем обнаружил, что она образована. Куда больше, чем должна была быть. — А отец? — Каменщик? — на лицо Тайвина легла тень. — Полностью вымышленный. Киван коротко расхохотался. — Так когда ты понял, что что-то действительно не так? Тайвин на мгновение замолчал. — Аддам нашёл её меч. Веселье Кивана мгновенно угасло. — Я провёл полдня, листая страницу за страницей «Великие и Малые Дома», пытаясь сузить поиск, но она по-настоящему не вписывалась ни в один северный род. Затем, разумеется, я послал письмо леди Дастин… Киван расхохотался. — Можешь не продолжать. Я уже знаю ответ. — Когда я потом допрашивал её, — продолжал Тайвин, — она лгала мне в лицо без колебаний, спокойно и прямо. В выражении его лица появилось нечто задумчивое. — Большинство людей пугаются, когда я давлю достаточно сильно. — Она нет? — Она пришла в ярость, и я понял, — вздохнул Тайвин, — что она совершенно невозможна. Киван приподнял бровь. — Невозможна? — Я начал с одного несоответствия. Тайвин ещё раз повернул кубок между пальцами. — К концу первого месяца у меня их была уже дюжина. Он допрашивал контрабандистов, которые лгали лучше, шпионов, обученных в Лисе, лордов вдвое старше её. Каждая ложь в конце концов раскрывала истину под собой. Её — нет. Каждый ответ лишь делал следующий вопрос страннее. — Я говорил себе, что она в конце концов совершит ошибку, но вместо этого… — Его глаза остановились где-то за огнём. — …она приспосабливалась. Каждый разговор становился состязанием. Каждое неосторожное замечание исчезало. Она становилась опытнее, наблюдательнее. Она начала изучать его в ответ. — Я допрашивал людей под угрозой смерти, которых было легче читать. Голос его стал тише. — Она замечала всё. Что говорили слуги, чего не говорили. Кто первым входил в мой кабинет, кто уходил последним. Какие письма я сжигал, на какие отвечал. Киван узнал этот тон. Тайвин восхищался компетентностью даже у врагов. Особенно у врагов. — И это тебя заинтересовало. — Это меня раздражало. Киван слегка склонил голову. — Эти две вещи не всегда различны. Тайвин позволил уголку рта едва заметно дрогнуть. — Нет. Огонь осел ниже. — Я всё ждал, что загадка закончится. Голос Тайвина стал почти рассеянным. — Вместо этого она становилась больше. — Чем больше я узнавал… — Он смотрел в пламя. — …тем меньше понимал. Ещё одно молчание, достаточно долгое, чтобы Киван задумался, не ушёл ли брат целиком в воспоминания. Когда Тайвин заговорил снова, голос его стал почти шёпотом. — Всю жизнь я верил, что любая тайна становится меньше при достаточном внимании. Его большой палец обвёл край серебряного кубка. — Она становилась глубже. Киван долго изучал брата, прежде чем поставить кубок. Затем, почти неохотно, улыбнулся. — И вдруг вся катастрофа стала ужасающе видимой. Тайвин приподнял бровь. — Ты влюбился вовсе не потому, что она красива, и не потому, что молода. Тайвин молчал. — Она бросила тебе вызов, она именно этим тебя заворожила. Она смотрит на тебя… — тихо сказал Киван, — …на самого страшного человека в Вестеросе… Его улыбка сменилась тихой иронией в голосе. — …и при этом она так и не научилась тебя по-настоящему бояться. Тайвин начал ему аплодировать. Три размеренных хлопка. — Замечательно. Голос его был сухим. — Ты сумел ответить на первый вопрос, который задал мне этим вечером. — Какой? — Почему я до сих пор не переспал с ней. Тайвин поднял кубок. — Не могу, не зная её настоящего имени. Киван ожидал многих объяснений. Этого среди них не было. — Ты меня удивляешь. Тайвин отпил из кубка и снова заговорил. — Скажи мне кое-что. Киван поднял глаза. — Как долго длилось твоё удовлетворение после того, как ты сегодня днём затащил Мару в постель? Киван беззастенчиво пожал плечами. — Было приятно. — Я не это спрашивал. Киван задумался. — Не знаю. — Он криво улыбнулся. — Может, час. Тайвин продолжал буравить его внимательным взглядом. Киван невольно поежился и признал: — Меньше. Тайвин кивнул. — Я так и подозревал. Киван посмотрел на него с любопытством. — И? — Это было слишком легко. Тайвин тихо продолжил. — Разум — странная вещь. Его часто сильнее пленяет предвкушение, чем обладание. Он смотрел, как огонь поедает последние поленья. — Военная кампания редко удовлетворяет полководца так же, как её планирование. Переговоры редко равны мгновению перед тем, как оба участника заговорят. Осада обычно выиграна задолго до того, как откроются ворота. Киван слушал, не перебивая. — Воображение, — сказал Тайвин, — неспособно к умеренности. Оно совершенствует то, что реальность неизбежно умаляет. Ожидание может стать королевством большим, чем то, которое в конце концов завоёвано. Киван улыбнулся. — Значит, ты наслаждался погоней. Тайвин посмотрел на него. — Нет. Погоня — лишь то, что остаётся видимым. Меня интересует… Голос его почти незаметно понизился. — …то, что каждый ответ, который она даёт, порождает ещё два вопроса. Я открываю одну истину. Теряю три других знания о ней взамен. Думаю, что понимаю её. На следующее утро она становится совершенно другой. Он почти улыбнулся, затем память снова открылась в нём, словно старая рана. Бесконечный снег, армейские лагеря, замерзающие один за другим под зимним небом. Донесения, разведчики, переправы через реки, письма Болтона, нехватка зерна, война. И под всем этим — она. Сначала лишь изредка, потом постоянно. Тупая, неотступная боль тоски по ней, которую не могла унять никакая работа. — Она занимала мои мысли, — ровно сказал Тайвин. — Я пытался это игнорировать. Он помнил тот момент с унизительной точностью: себя, стоящего над картами Речных земель, и внезапное осознание, что ему уже всё равно, что говорят его командиры, потому что каждый инстинкт в нём кричал немедленно вернуться в Харренхол. — Голод стал… — Тайвин сделал паузу. Невыносимым. Он почти сказал это вслух. — Я вернулся в Харренхол раньше, чем планировал. Киван тихо фыркнул в свой кубок. — Это объясняет, почему ты едва не загнал лошадей насмерть. Тайвин проигнорировал его, потому что уже пришло другое воспоминание. Двор Харренхола. Она фехтует с Аддамом Марбрандом под бледным зимним светом. Тайвин снова почувствовал внезапную белую ярость, пронёсшуюся через него при виде другого мужчины, стоящего слишком близко к ней, при том, как она улыбалась так — кому-то другому. — Потом я увидел её с Аддамом. — Ох, это было незабываемо. Не помню, когда в последний раз я видел тебя в таком бешенстве. Тайвин продолжал, словно тот ничего не сказал. — В ту ночь я вернулся в свои покои, надеясь хоть там отдохнуть. Но она была повсюду. Вместо отдыха он нашёл книгу. Марк Аврелий был смещён на одну полку ниже, едва заметное изменение, совсем незначительное. Тайвин всё ещё помнил точное ощущение, которое произвело в нём это осознание, помнил невыносимую близость открытия, что другой разум добровольно идёт к его собственному. — Она нашла мои книги, — тихо сказал он. — Она читала «Размышления». Веселье Кивана мгновенно угасло. — Она. Читала. Ту-Самую-Книгу? — выдохнул он голосом, полным неверия. Тайвин молча кивнул. Киван выглядел искренне впечатлённым. — Я всегда засыпал где-то на второй странице. Эта проклятая книжонка действовала на меня лучше, чем снотворное зелье. Больше всего Тайвина потрясло именно узнавание. Понимание, что она хотела знать, что живёт у него в голове, достаточно сильно, чтобы ради этого продираться сквозь трудную философию. А потом — яблочное семечко. Тайвин ненадолго закрыл глаза. Киван сразу заметил. — Что? На одно ужасное мгновение Тайвин подумал не отвечать. Затем вспомнил, кто именно сидит напротив. — Она ела в моей постели. Киван уставился на него. Затем расхохотался так яростно, что едва не пролил вино себе на тунику. — Нет. Тайвин ничего не сказал. Киван медленно наклонился вперёд, глаза уже блестели от восхищённого ужаса. — Откуда ты знаешь? Лицо Тайвина оставалось совершенно нечитаемым. — Она оставила яблочное семечко в моих простынях. Это окончательно добило Кивана. Он откинулся в кресле, закрыв лицо одной рукой, плечи беспомощно тряслись. — Это великолепно. Тайвин пил вино без видимого веселья. Киван театрально указал на него. — Ты никак не можешь оставить это безнаказанным. — О, нет, — мягко ответил Тайвин, и что-то тёмное шевельнулось под спокойствием его голоса. — У меня исключительно живое воображение, когда дело касается дисциплинарных мер. Улыбка Кивана сразу стала шире. Хищное семейное сходство и впрямь было проклятием для королевства. — Чтобы непослушный ребёнок как следует запомнил урок, — многозначительно сказал Киван, — наказание всегда следует проводить на месте преступления. Это наконец вырвало из Тайвина сдавленный смешок. Низкий, короткий смех человека, который слишком ясно это себе представлял. Его пальцы медленно поворачивали ножку кубка, потому что правда была невыносимой. Каждую ночь после инцидента в богороще, он представлял её выздоровление со всё большей потерей сдержанности. Он хотел её не просто здоровой, а готовой для него. — Она всё ещё так молода и невинна. Каждый раз, когда я собирался поцеловать её, она сжималась и дрожала от страха. Тайвин с почти болезненной нежностью вспомнил, как обнимал её днём в коридоре и как она вдруг заявила, что хочет цветов. Боги, он был так опьянён маковым молочком, что если бы она попросила драконье яйцо, он, вероятно, согласился бы добыть и его. — Я хочу дать ей время привыкнуть ко мне. Я хочу, чтобы она перестала бояться и захотела этого так же сильно, как хочу я. Вино делало своё дело, расслабляя тело и разжигая воображение. Стоило Тайвину закрыть глаза, как он сразу видел её под собой — голую, тёплую, достаточно сильную, чтобы не сломаться, достаточно расслабленную, чтобы не сбежать. — Я больше не могу долго ждать, — признался наконец Тайвин, слова теперь огрубели от честности и вина. Брови Кивана слегка приподнялись. — Проблема, — продолжал Тайвин, — в том, что она лжёт постоянно. Она могла бы стоять с кровью на руках рядом с трупом и всё равно изобрести три альтернативных объяснения, прежде чем я закончу задавать вопрос. Его улыбка теперь была тёмной, голодной. — Я могу загнать её в угол, — тихо сказал Тайвин, — и она всё равно будет смотреть на меня этими огромными невинными глазами и спокойно строить очередную невозможную историю. Одно только воспоминание сжало что-то опасное внутри него. Боги. Эта её вечная дерзость, бесстрашная наглость и непокорность. То, как она снова и снова ускользала у него из пальцев каждый раз, когда он думал, что наконец полностью её понял. — Она сводит меня с ума, — признался Тайвин. Киван долго смотрел на него поверх кубка, затем медленно улыбнулся. На этот раз не насмешливо — задумчиво. — Мужчины, как мы, — сказал он наконец, — совершают ошибку с подобными ей существами. Мы загоняем их слишком прямо. Киван слегка откинулся назад. — Такие как она могут лгать без страха, если их допрашивают обычным способом. Они ожидают допроса, наказания, давления. — Киван задумчиво гладил ножку своего кубка. — Но помести их внутрь правил, которые они приняли добровольно… Тайвин понял сразу. Не сила, а приглашение в новую игру. — Они становятся странно честными, — мягко закончил Киван. — Пообещай ей что-то, чего она хочет, в обмен на правду. Тайвин едва не фыркнул. — В том-то и трудность. Она ничего не хочет. — Неправда. Киван потёр переносицу. — Все чего-то хотят. — Глаза Кивана слегка сузились. — Фехтование, например. Рот Тайвина дрогнул против воли. — Да, — сразу сказал Киван, поймав его гримасу. — Ты подозрительно быстро сдал эту битву. Ты хотел предлога, чтобы надеть на свою почётную чашницу этот нелепый белый мундир. Тайвин проигнорировал его. — Он не был нелепым. — Ты заказал фехтовальный жакет с рубином, нашитым над сердцем. Рубином, который, если моё зрение ещё не совсем отказало, был примерно размером с Кастерли-Рок. Тайвин снова выпил. Киван ухмыльнулся в вино. — И всё же, — продолжал он, — фехтование уже проиграно. Ты поддался ей, потому что хотел, чтобы она была счастлива, больше, чем хотел рычаг давления. Точность этого наблюдения раздражала Тайвина. К сожалению, это была правда. — Итак, — продолжал Киван, — мы наблюдаем… и ждём. В конце концов твоя невозможная маленькая врунья откроет, что хочет чего-то ещё. Тайвин уже чувствовал, как это начинается, в нём заговорил старый знакомый инстинкт. — Без давления, — мягко добавил Киван. — Без принуждения. Она сбежит, если загнать её в угол. — Я знаю. Боги, как он это знал. Два Ланнистера сидели у огня с вином между ними, и в обоих парах зелёных глаз медленно разгоралось одно и то же опасное предвкушение. Тайвин медленно повернул кубок в руке. — Мы всё равно её в конце концов поймаем. Киван сразу ухмыльнулся. — О, несомненно. — Она придёт ко мне завтра на обед, — сказал Тайвин. — Хочешь присоединиться? Ответ был очевиден. Радость уже осветила лицо младшего брата. — Я бы очень хотел как следует познакомиться с Твоей Девочкой. Тайвин мгновением позже поднял свой кубок. Они допили ещё один графин вина. Долгое время никто не говорил. Затем Тайвин, глядя в угасающий огонь, тихо добавил: — Постарайся завтра не выдать меня полностью. Она уже держит надо мной больше власти, чем сама осознаёт. Я бы предпочёл, чтобы она пока не понимала полный масштаб своего влияния. Киван изучал его мгновение, затем откинулся назад с медленной, почти жалостливой улыбкой. — Ну что ж, — сказал Киван почти нежно. Тайвин устало поднял на него глаза. — Теперь тебе точно конец.

***

Киван шёл к себе в спальню через половину Харренхола в серый предрассветный час, настолько пьяный, что едва держался на ногах. В стрельчатых окнах небо уже бледнело к утру, однако сами проходы оставались погружёнными во тьму, нарушаемую лишь изредка чадящими факелами. Боясь упасть и свернуть себе шею, он всю дорогу то бормотал молитвы Семерым, то тихо и ядовито костерил брата на чём свет стоит. Проклятый Тайвин. Проклятая почётная чашница. Как он вообще мог отдать ей покои Марбранда? Неужели его бы убило хоть раз в жизни как следует позаботиться о любимом младшем брате? Наконец Киван свернул в свой коридор и резко остановился. Перед его дверью стояла Мара. На мгновение он подумал, что окончательно допился до галлюцинации, но, подойдя ближе, увидел, что она настоящая. Мара явно ждала его половину ночи и теперь улыбалась той самой зазывной, нарочито соблазнительной улыбкой. — Милая, — пробормотал он, обнимая её одной рукой, а другой бесполезно пытаясь попасть ключом в замок, — какой приятный сюрприз. — Мне нужно тебе кое-что рассказать, — горячо прошептала она ему на ухо. Киван наконец сумел отпереть дверь и с кривой, многозначительной улыбкой пропустил её вперёд. Он уже подозревал, что его ждёт весьма занимательная история на ночь.