Часть 2. Глава 13.5. На пороге тьмы.

Двенадцать лет назад. Подземный город. Отца она запомнила по запаху. От него пахло железом и угольной пылью — запах, который не выветривался даже после мытья, даже после того, как мать часами тёрла его единственную рубаху в ледяной воде. Этот запах стал для Рины первым воспоминанием о безопасности. Когда отец был рядом, мир сужался до размеров их крохотной каморки, и можно было не думать о том, что творится за дверью. Позже, когда его не станет, она будет искать этот запах в других людях. И не найдёт. Отец работал на средних ярусах — чистил водостоки, таскал тяжести, делал всё, за что платили хотя бы пару медяков. Он не был сильным, не был ловким, не умел воровать. Единственное, что он умел — работать. И он работал. До темноты в глазах, до кровавых мозолей, до той степени изнеможения, когда тело уже не слушается, а разум отключается, как старая масляная лампа, в которой закончилось топливо. Мать умерла, когда Рине было шесть. Она болела долго — несколько месяцев, а может, и год, Рина не умела считать время. Сначала мать просто кашляла, и отец говорил, что это от сырости. Потом кашель стал глубже, надсаднее, он вырывался из груди с таким звуком, будто внутри что-то рвалось. Потом появилась кровь — сначала на платке, потом на простынях, потом на губах. Отец потратил все сбережения на лекарства, которые не помогли. Он продал всё, что у них было — лишнюю одежду, посуду, даже обручальное кольцо, которое мать носила на шнурке на шее, потому что пальцы давно распухли и кольцо не налезало. В последний вечер мать позвала Рину к себе. Голос у неё был слабый, как дуновение сквозняка, и Рине пришлось наклониться к самым губам, чтобы расслышать. — Береги брата, — прошептала мать. — Ты сильная. Сильнее, чем думаешь. Не позволяй никому сломать тебя. Мать умерла той же ночью. Отец не плакал — просто сидел у кровати, держа её за руку, пока рука не остыла. На похороны денег не было, да их никто и не устраивал. Тело, завёрнутое в старую простыню, унесли в общий ров на нижнем ярусе, куда сбрасывали всех мертвецов из Подземного города. Рина не пошла смотреть. Фарлан хотел, но отец не пустил — сказал, что им нужно запомнить мать живой. После её смерти он изменился. Стал тише, медленнее, словно из него вынули какой-то важный механизм, и теперь двигался по инерции, не понимая, зачем. Он всё ещё работал — по привычке, по необходимости, — но в его глазах больше не было того упрямого огонька, который Рина помнила с раннего детства. Иногда он садился в углу и просто смотрел на пустую койку, где раньше лежала мать. Иногда гладил Рину по голове — молча, без улыбки, и от этого становилось только хуже. Через год не стало и отца. В тот день он ушёл, как обычно, на восточный ярус, где торговцы выкладывали товар на прилавки, а стража ещё не успевала проснуться. У него было немного денег — медяки, скопленные за месяц случайных заработков. Фарлан потом рассказывал, что отец улыбался, выходя за порог. Впервые за долгое время. Он собирался купить хлеба и, может быть, немного вяленого мяса. Мечтал порадовать детей. Он купил хлеб. Целую буханку — тёплую, мягкую, с хрустящей корочкой. Это было почти чудо. Торговец, старый знакомый, сделал скидку. Отец спрятал покупку за пазуху и поспешил обратно в нижние тоннели. Он прошёл три яруса. На четвёртом его ждали. Их было двое. Молодые, быстрые, с ножами, которые они пустили в ход без раздумий. Удар в спину. Второй — в бок. Отец упал, даже не успев закричать. Они забрали хлеб. И сапоги — единственные приличные сапоги, которые у него были. Его тело нашли только к вечеру, когда патруль решил проверить, почему в тоннеле так тихо. К тому моменту крысы уже сделали своё дело. Фарлан узнал об этом первым. Ему было девять — слишком рано для таких новостей, слишком поздно, чтобы верить в сказки о справедливости. Он не плакал. Просто пришёл в убежище, сел рядом с Риной и долго молчал, глядя в стену. Рина сидела рядом и ждала. Она не торопила его — она уже научилась ждать, научилась чувствовать, когда слова не нужны. — Отца больше нет, — сказал он наконец. Голос у него был чужой — не тот, каким он смеялся и рассказывал истории. Этот голос принадлежал кому-то старше. Кому-то, кто уже всё понял. Рине было семь. Она не заплакала. Вместо этого она спросила: — Что теперь? — Теперь только мы. Ты и я. — Фарлан повернулся к ней, и в его глазах горел тот самый упрямый огонь, который она будет помнить всю жизнь. — Никому не верь. Держись рядом со мной. Я тебя не оставлю. Поняла? — Поняла. Первые месяцы после смерти отца были самыми тяжёлыми. Фарлан ещё не умел воровать так ловко, как позже, и они часто оставались без еды. Рина помнила, как они сидели в своём тоннеле, прижавшись друг к другу, и слушали, как урчат их пустые животы. Холод пробирался под одежду, и единственным теплом было тепло друг друга. Фарлан рассказывал ей истории — о небе, о солнце, о мире, где нет стен и где люди не убивают друг друга за кусок хлеба. Она слушала и верила. Не в солнце — в него. — Откуда ты знаешь, какое оно? — спросила она однажды. — Солнце. Ты же никогда его не видел. — Отец рассказывал, — ответил Фарлан. — Он говорил, что оно тёплое. Что от него кожа становится золотой. Что когда смотришь на него, хочется улыбаться. — Мне не хочется улыбаться. — Потому что ты его ещё не видела. Когда увидишь — захочешь. Она не поверила ему тогда. Но запомнила. Однажды, когда голод стал невыносимым, Фарлан украл свой первый хлеб. Он вернулся в убежище с разбитой губой и синяком под глазом, но в руках у него была краюха — маленькая, чёрствая, но настоящая. Он разломил её пополам и протянул половину Рине. — Ешь, — сказал он. — А ты? — Я уже ел. Она знала, что он врёт. Видела, как он сглатывает слюну, как его взгляд возвращается к хлебу. Но она съела. Потому что он рисковал ради неё. Потому что если бы она отказалась, его синяк был бы напрасным. С того дня Фарлан взял на себя роль добытчика. Он учился воровать — сначала неуклюже, потом всё более ловко. Торговцы били его, стража гоняла, другие воры пытались отнять добычу. Но он возвращался. Всегда возвращался. С едой, с деньгами, с одеждой. И с каждым разом его глаза становились чуть более жёсткими, а улыбка — чуть менее тёплой. Рина видела, как Подземный город меняет его, и ничего не могла с этим поделать. Она училась быть незаметной. Проскальзывать в толпе, прятаться в тенях, исчезать за секунду до того, как на неё обратят внимание. Это было её единственным вкладом в их выживание — Фарлан добывал, она следила. Она научилась читать людей: видеть, кто опасен, а кто нет, кто готов ударить, а кто пройдёт мимо. Она знала, когда торговец на верхнем ярусе отвернётся, когда стражник зазевается, когда мальчишка-карманник попытается украсть у них то, что они сами украли. Она стала тенью — бесшумной, незаметной, вездесущей. Фарлан говорил, что у неё талант. Она не спорила. Их убежище — старый тоннель под восточным ярусом — стало для них домом. Там они прятались от патрулей, от банд, от всех, кто мог причинить им вред. Там они делили украденный хлеб и разговаривали о том, чего не могли иметь. Фарлан мечтал вслух, а Рина слушала, запоминая каждое слово. Ей было девять, когда она впервые убила человека. Это случилось в одном из нижних тоннелей, куда они с Фарланом забрели в поисках еды. Тоннель был узким, с низким сводом, и масляные лампы здесь не горели уже несколько лет — только редкие отблески света с верхних ярусов падали на скользкий камень, делая всё вокруг похожим на подводное царство. Рина шла первой — Фарлан всегда пускал её вперёд в таких местах, потому что она лучше чувствовала опасность. Но на этот раз она ничего не почувствовала. Может, потому что устала. Может, потому что голод притупил её чутьё. А может, потому что эти трое ждали в темноте, как пауки, и умели не дышать, когда нужно. Их было трое. Она не успела разглядеть лиц — только грязные руки, которые метнулись к ней из темноты, и холодное лезвие, которое прижалось к горлу раньше, чем она смогла вскрикнуть. — Не дёргайся, девка, — прохрипел голос над ухом. Он был низким, сиплым, и от него несло тухлым мясом и кислым потом. — Будешь хорошей, останешься жива. Фарлан рванулся к ней, но второй мужчина — коренастый, с лицом, изуродованным старыми шрамами, — перехватил его и прижал к стене. Третий, самый высокий, встал у входа в тоннель, перекрывая путь к бегству. Рина видела, как брат борется, как пытается вырваться, и слышала, как хрустнули его рёбра, когда противник ударил его коленом в бок. Фарлан захрипел, сложился пополам, но не упал. — Не трогай её! — выдавил он. — Если ты её тронешь, я тебя убью. Слышишь? Убью. Тот, что держал Рину, рассмеялся. Смех был хриплым, лающим. — Слышишь, Берт? Он нас убьёт. Мальчишка без ножа, без денег, без мозгов — и он нас убьёт. Эй, Крис, слышишь? Нас тут убить грозится. — Пусть попробует, — отозвался тот, что стоял у входа. — Я пока посмотрю. Может, и мне достанется кусочек. — Отпусти её, — прохрипел Фарлан. — Мы отпустим, — произнёс тот, что держал Рину, и его голос стал тише, интимнее. Он наклонился к её уху, почти касаясь губами, и она почувствовала, как его рука — грязная, мозолистая, с обломанными ногтями — скользнула с её горла ниже, на плечо, на грудь. — Но сначала мы немного повеселимся. Давно у нас не было такой хорошенькой. Правда, Берт? — Давно, — прохрипел тот, что держал Фарлана. — Давай, заканчивай с девкой, потом я свою очередь получу. Рина не стала ждать. Не стала думать. Её тело сработало быстрее разума — удар локтем в живот, резко, со всей девятилетней силы. Мужчина хрюкнул от неожиданности, ослабил хватку, и в эту долю секунды она выхватила нож из его поясных ножен и ударила. Лезвие вошло в горло с влажным, отвратительным звуком — она никогда раньше не слышала такого звука, но он навсегда отпечатался в её памяти. Хлынула кровь — тёплая, густая, липкая. Она попала на лицо, на волосы, на одежду, залила глаза, и мир стал красным. Мужчина захрипел, схватился за горло, попытался что-то сказать, но вместо слов изо рта вырвался только кровавый пузырь. Он рухнул на колени, потом завалился на бок и задёргал ногами по каменному полу. Рина стояла и смотрела. Она не могла отвести взгляд. Не могла пошевелиться. В голове было пусто — ни мыслей, ни страха, только звон, противный, высокий, как комариный писк. — Ты! — взревел тот, что держал Фарлана. — Ты убила его! Я тебя... Он отвлёкся на мгновение — и этого хватило. Фарлан вырвался, схватил камень, подвернувшийся под руку, и со всей силы обрушил его на голову противника. Тот упал без звука. Фарлан ударил ещё раз. И ещё. И ещё. А потом отбросил камень и бросился к сестре. Третий, тот, что стоял у входа, попятился. Рина увидела его лицо — молодое, испуганное, с широко раскрытыми глазами. Он не был похож на убийцу. Он был похож на того, кого заставили. Он смотрел на своих мёртвых товарищей, на окровавленную девочку с ножом в руке, на мальчишку, который только что размозжил человеку голову камнем. А потом он развернулся и побежал. Его шаги быстро стихли в темноте. Рина не слышала, что говорил Фарлан. Она смотрела на свои руки — маленькие, детские, покрытые чужой кровью. Кровь уже начинала подсыхать, стягивая кожу, и это было самое отвратительное ощущение в её жизни. Фарлан схватил её за плечи и встряхнул. — Ри! Ри, посмотри на меня! Она подняла глаза. Его лицо было разбито, на скуле наливался синяк, из рассечённой губы текла кровь. Но он улыбался — криво, отчаянно, как улыбаются люди, которые только что избежали смерти. — Ты жива. Ты меня слышишь? Ты жива. Всё. И тогда она заплакала. Слёзы хлынули сами, без предупреждения, как будто внутри неё прорвало какую-то невидимую плотину. Она рыдала в голос, захлёбываясь, уткнувшись лицом в грудь брата, и не могла остановиться. Её трясло — не от холода, а от запоздалого ужаса, который наконец догнал её. Ужаса от того, что она сделала. Ужаса от того, что она могла умереть. Ужаса от того, что она чувствовала, когда нож входил в чужую плоть — не отвращение, а странное, тёмное удовлетворение. Она убила человека и не жалела об этом. И это пугало её больше всего. Фарлан держал её, обхватив обеими руками, и гладил по волосам. — Тише, Ри. Тише. Ты справилась. Ты всё сделала правильно. Ты слышишь? Ты всё сделала правильно. — Я убила его, — прошептала она сквозь слёзы. — Я убила его, Фарлан. Я не хотела. Я не... — Ты защищалась. Он бы убил тебя. Ты понимаешь? Он бы убил тебя, а потом убил бы меня. Ты спасла нас. Ты спасла нас обоих. — Но я... я чувствую... — Что? — Ничего, — прошептала она. — Мне не жаль его. Совсем. Что со мной не так? Фарлан отстранил её от себя и заглянул в глаза. — С тобой всё так. Ты просто пыталась выжить. Это не делает тебя плохой. Это делает тебя сильной. — Он помолчал, подбирая слова, и его лицо стало серьёзным, почти взрослым. — Но, малыш... когда ты делаешь такое, что-то внутри тебя ломается. Ты это понимаешь? — Понимаю, — прошептала она, вытирая слёзы грязным рукавом. — И ты готова с этим жить? — Я не знаю, но у меня нет выбора. — Её голос дрожал, но в нём уже проступало что-то новое — не детское, не слабое. — Он бы нас убил. Я сделала то, что должна была. Если это ломает что-то внутри... пусть. Я всё равно здесь, рядом с тобой. Я всё равно жива. Она снова уткнулась ему в грудь и долго плакала — пока слёзы не кончились, пока дрожь не унялась, пока мир не перестал вращаться перед глазами. Фарлан всё это время держал её, не разжимая рук, и молчал. Позже, когда они вернулись в убежище и отмылись от крови ледяной водой, Фарлан достал из-за пазухи тонкую цепочку — единственное, что осталось от матери. На цепочке висел маленький, почти невесомый медальон без портрета — только пустая створка, в которую когда-то хотели вставить фотографию, да так и не смогли. — Она бы хотела, чтобы ты носила это, — сказал он, протягивая цепочку Рине. — Как напоминание. Мы не те, кем родились. Мы те, кем стали. Рина взяла цепочку. Медальон был холодным и лёгким, как прощание. Она надела его и больше никогда не снимала. Прошло четыре года. Рине было тринадцать, и впервые за всё время их выживания Фарлан слёг. Он вернулся в убежище поздно, мокрый насквозь — на верхних ярусах прорвало старую трубу, и его окатило ледяной водой с головы до ног, пока он пытался стащить мешок с мукой у пекаря. Мешок он добыл — тяжеленный, почти неподъёмный для его тела, — но заплатил за это дороже, чем рассчитывал. К утру у него начался жар. Сначала лёгкий — просто румянец на щеках и лёгкая испарина на лбу. Рина подумала, что обойдётся. Фарлан всегда был крепким. К вечеру он уже не мог встать. Его трясло так, что зубы стучали, а кожа стала горячей, как печка. Он бредил — звал мать, отца, говорил что-то о небе, которое они никогда не увидят, о хлебе, который нужно разделить поровну, о том, что он не успел. Рина сидела рядом, меняла холодные компрессы и понимала: если ничего не сделать, он умрёт. Он был единственным, что у неё осталось. И она не могла его потерять. В Подземном городе не было врачей. Вернее, они были, но брали столько, что проще было сразу заказывать гроб. Лекарства стоили баснословных денег, а у них была только та мука, которую Фарлан добыл ценой своей болезни, и несколько медяков, спрятанных в старом сапоге на чёрный день. Тогда Рина впервые пошла на дело одна. Она не была готова к этому. Фарлан всегда был добытчиком, она — тенью. Но сейчас тень должна была стать кем-то другим. Она выбрала торговца на восточном ярусе — того самого, у которого Фарлан когда-то украл первый хлеб. Он был старым, подслеповатым, и его лавка стояла на углу, где всегда было много народа. Идеальное место для кражи в толпе. Она проскользнула в лавку, когда торговец отвернулся к полкам. Сердце колотилось где-то в горле, а руки дрожали так, что она едва не выронила добычу. Она сунула за пазуху три свёртка с сушёным мясом и маленький мешочек с травами — она не знала, какие из них помогут, но выбирала те, что подороже, рассудив, что дорогие травы должны работать лучше. Потом, задержав дыхание, взяла с прилавка маленький пузырёк с какой-то жидкостью — на этикетке было написано «от лихорадки», а она как раз научилась читать по складам. Торговец так и не обернулся. Она вышла из лавки, не привлекая внимания, и побежала обратно в тоннели. Её трясло — но не от страха, а от возбуждения, от осознания того, что она сделала. Она смогла. Сама. Без Фарлана. Травы она заварила в кипятке, который удалось раздобыть у соседей — старая женщина с верхнего яруса иногда давала им горячую воду в обмен на мелкие поручения. Рина поила Фарлана этим отваром всю ночь. Мясо разделила на крошечные кусочки и заставляла его есть, хотя он почти не приходил в сознание. Она не спала трое суток. Меняла компрессы, поила отваром, слушала его бред и молилась всем богам, в которых никогда не верила. На четвёртый день жар спал. Этот момент стал для неё поворотным. Она больше не была просто тенью. Она могла действовать. Могла выживать. Могла защищать. И когда через несколько месяцев Фарлан окреп и снова начал выходить на промысел, Рина уже знала: если понадобится, она справится одна. Это знание не принесло радости, но дало нечто более важное — уверенность. Прошло ещё три года. Рине было шестнадцать. Они всё ещё жили в старом тоннеле, но теперь Фарлан уже не был тем неуклюжим мальчишкой, которого били торговцы за украденную краюху. Он стал ловким, быстрым, и его знали в лицо — не как жертву, а как того, с кем лучше не связываться. Рина тоже изменилась. Она больше не пряталась в тенях — она сама стала тенью. После сделки с Дамианом прошло несколько месяцев. Рина служила в Гарнизоне, как и было условлено, но по ночам она выполняла его поручения — мелкие, незаметные, не оставляющие следов. Она передавала информацию, следила за нужными людьми, иногда — забирала документы из кабинетов, куда не могли проникнуть обычные воры. Дамиан был доволен. Рина — нет. Но выбора не было. Однажды вечером, когда она вернулась в Подземный город после очередного задания, её ждал Варн. Он стоял в тени у входа в старый тоннель, где когда-то было их с Фарланом убежище. Рина заметила его сразу — высокий, худой, с бледным лицом и глазами, которые ничего не выражали. Он был одним из доверенных людей Дамиана, и его появление не сулило ничего хорошего. — Дамиан хочет тебя видеть, — сказал он. Голос у него был сухой, бесцветный. — Зачем? — Узнаешь на месте. Они прошли через несколько ярусов, и Варн привёл её не в дом Дамиана на границе с поверхностью, а в другое место — старое здание на третьем ярусе, где располагался бордель под названием «Утешение». Рина никогда не была здесь раньше, но слышала об этом месте. Говорили, что им управляет женщина по имени Марта — Паучиха, которая знает всё обо всех и держит в руках нити самого Подземного города. Внутри было темно, душно, пахло дешёвыми духами, табаком и чем-то ещё — сыростью, старой кожей, металлом. За столами сидели люди — мрачные, угрюмые типы, которые не задавали лишних вопросов. Девушки в откровенных нарядах сновали между столиками, разнося выпивку. Рина прошла через зал вслед за Варном, не глядя по сторонам, но фиксируя каждую деталь: сколько выходов, кто вооружён, кто наблюдает за ней. Дамиан ждал её в дальней комнате. Он сидел за столом, а рядом с ним стояла женщина, которую Рина сразу узнала по описанию. Марта. Паучиха. Ей было около сорока, может, чуть больше. Седина в тёмных волосах, глубокие морщины вокруг глаз, но взгляд — острый, цепкий, как у хищной птицы. Она смотрела на Рину так, будто уже знала о ней всё. — Вот она, — произнёс Дамиан, указывая на Рину. — Та самая, о которой я говорил. Марта обошла Рину по кругу, разглядывая её с ног до головы. Рина не шелохнулась. — Худая, — сказала Марта. — Мелкая. Не похожа на ту, кто выполняет твои грязные поручения, Дамиан. — Внешность обманчива, — ответил он. — Она справляется лучше многих. — Зачем она мне? — Ты говорила, что тебе нужен кто-то, кто умеет быть незаметным. Кто умеет слушать и запоминать. Кто не привлекает внимания. — Дамиан откинулся на спинку стула. — Она — лучшая из тех, кого я могу тебе предложить. Взамен ты дашь мне то, о чём мы договаривались. Марта прищурилась. Рина молчала, ожидая, чем закончится этот разговор. — Хорошо, — сказала Марта наконец. — Пусть покажет себя. Так Рина начала работать на Паучиху. Поначалу это были мелкие поручения: проследить за кем-то из клиентов борделя, запомнить разговор, передать записку нужному человеку. Рина выполняла всё быстро и чисто, не задавая лишних вопросов. Марта присматривалась к ней, проверяла, испытывала. И со временем они начали разговаривать — не как хозяйка и работница, а почти на равных. Марта рассказывала ей о том, как устроен Подземный город на самом деле. Не тот, что видят все — грязный, тёмный, безнадёжный, — а тот, что скрыт под слоями отчаяния. О связях, о деньгах, о власти. О том, что информация стоит дороже золота, и тот, кто ею владеет, может перевернуть мир. Рина впитывала каждое слово. Она понимала: эти знания однажды пригодятся ей, чтобы выбраться из-под власти Дамиана. Однажды вечером, когда Рина помогала Марте разбирать бумаги в её кабинете, в бордель заявился пьяный посетитель. Он был высоким, грузным, с красным лицом и перекосившимися глазами. От него несло дешёвым вином и агрессией. Он прошёл через зал, расталкивая девушек, и остановился напротив Рины. — Новенькая? — прохрипел он, хватая её за плечо. — Сколько стоишь? Рина сбросила его руку. — Я не из тех, кого можно купить. — Да ладно? — Он рассмеялся, обнажая гнилые зубы. — Тут все продаются. Просто у каждого своя цена. Назови свою, красавица. Я хорошо заплачу. Он снова потянулся к ней, и на этот раз Рина не стала ждать. Она перехватила его запястье, вывернула под неестественным углом и заломила за спину. Мужик взвыл от боли, рухнул на колени и попытался вырваться, но Рина держала крепко. — Ещё раз тронешь — сломаю, — сказала она тихо, почти ласково. — Ты... ты сука! — прохрипел он. — Я тебя... — Что ты её? — раздался голос Марты. Она стояла в дверях кабинета, скрестив руки на груди. — Эта девушка под моей защитой. А тех, кто трогает моих людей, я наказываю. Ты этого хочешь? Мужик замотал головой, продолжая скулить от боли. Марта кивнула Рине, и та отпустила его. Он рухнул на пол, поднялся, шатаясь, и выбежал из борделя, даже не обернувшись. Марта посмотрела на Рину с интересом. — У тебя хорошая реакция. Где научилась? — Один человек показал. — Должно быть, хороший был человек. — Был, — ответила Рина. Марта ничего не сказала, но в её взгляде промелькнуло что-то похожее на понимание. С этого дня их отношения изменились. Марта стала доверять Рине больше — давала более сложные поручения, делилась информацией, которую не доверяла никому. И со временем она стала для Рины не просто нанимателем, а почти матерью. Той, кто мог выслушать, дать совет, поддержать. Той, кто заменил ей семью, которую она потеряла. Однажды, спустя примерно месяц после того случая, Марта пригласила Рину в свой кабинет. Она сидела за столом, курила трубку и смотрела на огонь. — Ты знаешь, что Дамиан использует тебя? — спросила она без предисловий. — Знаю. — И что ты собираешься с этим делать? Рина помолчала. Потом ответила: — Выжить. И однажды выбраться. Марта кивнула. — Я могу помочь тебе. Не сейчас. Но когда придёт время — я буду на твоей стороне. — Почему? — Потому что ты не такая, как они. Ты не служишь Дамиану. Ты используешь его, чтобы выжить. Я это вижу. И я хочу помочь тебе — так же, как когда-то мне помог один человек. Прошло ещё несколько месяцев. Рине было почти девятнадцать. Она всё ещё служила в Гарнизоне, выполняла поручения Дамиана и помогала Марте, когда могла. Но однажды Варн передал ей новый приказ. — У Дамиана есть для тебя задание на поверхности, — сказал он. — Серьёзное. Ты должна проникнуть в дом одного торговца в Стохессе и забрать документы. Это проверка. Если справишься — он доверит тебе больше. Если нет — сама понимаешь. Рина кивнула. Она знала, что это значит. Ей давали шанс доказать свою полезность — или умереть. Третьего не дано. Она готовилась к заданию несколько дней. Изучала карту, запоминала расположение улиц, отмечала пути отхода. Марта дала ей подробное описание дома и охраны. Рина знала каждый шаг наперёд. Она была готова. В день задания она вышла на поверхность через восточные ворота Троста. Солнце ударило в глаза, и она зажмурилась, чувствуя, как по щекам текут слёзы. От света. От ветра. От воспоминаний. Фарлан должен был стоять рядом. Он должен был увидеть это небо, вдохнуть этот воздух, зажмуриться от этого солнца. Но его не было. И солнце казалось насмешкой. Она быстро сморгнула слёзы и пошла дальше. Задание она выполнила чисто. Проникла в дом, нашла документы, вышла незамеченной. Всё заняло чуть больше часа. А потом она поднялась на городскую стену, села на холодный камень и закурила — первую сигарету в своей жизни. Дым царапал горло, и она закашляла, но не остановилась. Солнце садилось за стену, окрашивая облака в багровый и золотой. Она никогда не видела такого цвета. В Подземном городе не было закатов — только вечная, давящая темнота. Она смотрела на небо и думала о Фарлане. — Ты бы сказал, что красиво, — прошептала она в пустоту. — Ты бы улыбался, как дурак, и говорил, что это стоило всех тех лет в темноте. А я бы сидела и злилась, что ты опять прав. Ветер трепал её волосы и уносил дым за стену. На груди, под рубашкой, холодил кожу пустой медальон. — Этот медальон до сих пор пуст. Как и я. Но, может быть, когда-нибудь в нём появится портрет. А во мне — что-то ещё. Кроме этого. Она докурила, затушила окурок о камень и спрятала его в карман. Потом поднялась и в последний раз посмотрела на закат. Солнце уже почти скрылось, и небо из багрового становилось серым. Она развернулась и пошла прочь, оставив закат за спиной. Впереди была темнота — та же, из которой она вышла. Но теперь она знала: где-то за этой темнотой есть свет. И однажды она до него доберётся. Одна. Или с теми, кто ещё остался. Но доберётся. Обязательно.