♡♡♡

Звонок в дверь — без двадцати три ночи. Гермиона не спала. Она вообще в последние недели спала плохо, урывками, неглубоко, как будто тело разучилось проваливаться в сон целиком — опускалось только до середины, зависало в мутной полудрёме, и любой шорох выдёргивал обратно. Она сидела на кухне, ноги подобраны на стул, ладони вокруг остывшей кружки, и читала — пыталась читать — одну и ту же страницу уже сорок минут, когда внизу, за входной дверью, раздался звонок. Один. Длинный. Настойчивый. И она поняла. Не по звуку — по ощущению. Тому безошибочному, животному чувству, когда знаешь, кто стоит за дверью, до того, как посмотришь в глазок. Как знаешь, что будет гроза, — по давлению воздуха, по тому, как он делается тяжёлым и неподвижным за секунду до первого раската. Она поставила кружку. Встала. Босые ступни на холодном полу прихожей. Глазок. Лестничная площадка за рыбьим глазом линзы: искажённая, желтоватая, пустая. Не пустая. Том. Он стоял, привалившись плечом к дверному косяку. Тёмное пальто. Волосы — мокрые, то ли от дождя, то ли от пота. Лицо — бледное, но спокойное, и вот это спокойствие было хуже всего: не загнанное, не дёрганое. Тихое. Человеческое лицо, только что-то в нём кончилось. Какой-то внутренний предохранитель перегорел, и на его месте — ровная, гладкая, абсолютная пустота. Его руки висели вдоль тела. На правой, на костяшках — тёмное. Бурое. Засохшее. Гермиона смотрела в глазок и думала: не открывай. Повернула замок. Он шагнул внутрь — и остановился. Не прошёл дальше. Стоял в прихожей, на её коврике, в ботинках, и смотрел. На неё. На её лицо. Как будто искал на нём что-то — и не мог найти. Или нашёл, но не то. — Я не знал, куда ехать, — сказал он. Голос — ровный. Обычный. Том всегда разговаривал так, будто зачитывал протокол: без интонаций, без лишнего. Даже сейчас. Особенно — сейчас. Гермиона посмотрела на его руки. Потом — ему в глаза. Потом — снова на руки. — Это чья? — спросила она. Том опустил взгляд. Посмотрел на собственные пальцы, как будто увидел впервые. Шевельнул ими. Корочка на костяшках потрескалась. — Не твоя, — сказал он. Это не было ответом. Но Гермиона и не ждала ответа — она ждала чего-то другого. Может быть — что он скажет «прости». Или «я не хотел». Или хотя бы «помоги мне». Но Том стоял и смотрел на неё, и молчал, и в его молчании было что-то невыносимое, потому что он не просил. Он ждал. Как будто вопрос уже задан, и дело за ней. — Ты меня впустишь? Она уже впустила. — Иди в ванную, — сказала Гермиона. — Вымой руки. Она стояла в коридоре и слушала, как льётся вода. Долго. Он мыл руки долго, дольше, чем нужно, и она стояла, и стена упиралась ей в лопатки, и думала: позвони. Набери номер. Скажи — он здесь. Ты знаешь его имя, знаешь адрес, знаешь всё, и это — правильный, единственный, очевидный шаг. Она не двинулась. Потому что вот в чём было дело. Вот в чём была вся грязная, постыдная, неразборчивая правда. Том Риддл стоял в её ванной и смывал с рук чужую кровь, и она слушала звук воды, и внутри у неё — не страх. Не отвращение. Что-то другое. Что-то жаркое, стыдное, от чего першило в горле и подгибались пальцы на ногах. Что-то похожее на голод. Он сделал это ради неё. Она не просила. Или — просила? Не словами. Не прямо. Но — взглядами, паузами, тем способом, которым два человека разговаривают годами, не произнося вслух самое главное. Она хотела, чтобы он изменился. Она говорила ему — стань другим. Стань тем, кого я смогу любить. Убей в себе вот это — холодное, расчётливое, опасное. И он — убил. Только не в себе. Или — в себе тоже? Она уже не понимала. Вода выключилась. Том вышел из ванной. Руки — чистые, мокрые, покрасневшие от горячей воды. Рукава рубашки закатаны до локтей. Предплечья — бледные, с синеватой сеткой вен. Он выглядел — обычно. Спокойно. Как человек, который зашёл после работы. Если не смотреть ему в глаза. В глазах — пепелище. — Ты меня выдашь? — спросил он. Без тревоги. Просто — вопрос. Как «будешь чай?» или «закрыла дверь?». Гермиона молчала. Секунду, две, пять. — Нет, — сказала она. И это «нет» было самым страшным словом, которое она произносила в жизни. Она поцеловала его первая. Потом она будет вспоминать этот момент и искать объяснение — рациональное, логичное, такое, которое можно разложить по полочкам и подшить в папку с надписью «обстоятельства непреодолимой силы». Не найдёт. Потому что его не существовало. Существовал — коридор. Лампочка под потолком, тусклая, желтоватая. Том с мокрыми руками и пустыми глазами. И она — босая, в растянутой футболке, со вкусом остывшего чая во рту, — которая шагнула к нему, взяла его лицо в ладони и поцеловала. Его губы были холодные. Неподвижные. Секунду — полторы — он стоял, не отвечая, и Гермиона успела подумать: всё, что-то сломалось, та часть, которая умела хотеть, — перегорела сегодня вместе со всем остальным, и теперь перед ней оболочка, пустая скорлупа. А потом он ответил. Не нежно. Не ласково. Он ответил так, как отвечает человек, который тонет, — судорожно, жадно, некрасиво. Схватил её за затылок, притянул, вжался, и его рот — горячий, мокрый, отчаянный — накрыл её рот. И зубы. И язык. И она почувствовала на вкус — мятную пасту, которой он, видимо, тоже воспользовался в ванной, и под ней, глубже — что-то медное, тёмное. Или ей показалось. Его руки — чистые, свежевымытые, с покрасневшими костяшками — легли ей на талию. Крепко. Так крепко, что стало трудно вдохнуть. Но она не отстранилась. Потому что его пальцы — те же самые пальцы — были на ней, и она знала, где они были час назад, и это знание не оттолкнуло, а наоборот, ударило куда-то вниз живота жаркой мутной волной, от которой подкосились колени. Ты больна, — подумала она отстранённо. Ты обречена, — поправила себя. В спальню они не дошли. Том прижал её к стене коридора — ладони по обе стороны от головы, тело к телу, и стена была холодная, а он — горячий, и между этими температурами Гермиону трясло. Или не от температур. От всего разом: от его рта на шее, от его бедра между её бёдрами, от понимания, что она прячет у себя в квартире человека с кровью на совести и целует его, и хочет его, и это — конец одной Гермионы Грейнджер и начало какой-то другой, которую она пока не узнаёт. Он стащил с неё футболку через голову. Резко, без церемоний, как сдёргивают повязку с раны: быстро — значит не так больно. Хотя кому он врал. Больно будет потом. Его рот — на ключице. На груди. На рёбрах. На животе. Том целовал её так, будто запоминал. Будто это последний раз и он составляет опись: вот — родинка над пупком, вот — шрам от аппендицита, вот — впадинка между рёбрами, где кожа особенно тонкая. Его язык, его губы, его зубы — пометки на полях, сноски, примечания к тексту, который он знал наизусть и всё равно перечитывал. Гермиона запустила пальцы ему в волосы. Мокрые. Она сжала — сильно, до боли, потянула вверх, заставила поднять голову. Их глаза встретились. — Кого ты убил? — спросила она. Том смотрел на неё снизу. На коленях перед ней — и даже так, на коленях, он не выглядел уязвимым. Он выглядел как человек, который выбрал эту позу, а не был в неё поставлен. — Себя, — сказал он. Гермиона не поняла. Потом — поняла. — Ты хотела, чтобы я стал другим, — продолжил он. Спокойно, ровно, и только его пальцы — на её бёдрах — стискивались до белых следов. — Я стал. Того, прежнего, больше нет. Я его убил. По твоему запросу, по твоей инструкции, в точном соответствии с техническим заданием. Я надеюсь, тебя устраивает результат. Голос не дрожал. Но что-то под голосом — дрожало. Гермиона наклонилась. Поцеловала его в лоб. В переносицу. В губы — мягко, осторожно, так, как не целовала ни разу за всё время, что они были вместе. — Нет, — сказала она. — Не устраивает. Я хочу тебя. Настоящего. Того, которого ты убил. И что-то в его лице — треснуло. Он поднялся с колен. Поднялся — и она увидела, как это произошло: не рывком, не резко, а медленно, по сантиметру, как поднимается уровень воды, которая сейчас затопит всё. Его глаза изменились. Пустота схлынула, а на её месте — не тепло, нет. Что-то другое. Голодное, тёмное, оголённое. Как провод, с которого содрали изоляцию. Он взял её на руки. Без предупреждения, без вопроса — подхватил под бёдра, и она обняла его ногами, и стена ударила в спину, и его рот — на её рту, и он целовал жёстко, грубо, так, как раньше, до того, как она попросила его измениться. До того, как он начал взвешивать каждый жест на аптечных весочках — достаточно ли нежно? достаточно ли правильно? достаточно ли похоже на нормального человека? Сейчас весы опрокинулись. Сейчас он трогал её так, будто вспоминал, как это — не сдерживаться. Ладони, пальцы, ногти — по спине, по рёбрам, вниз. Он нёс её по коридору и целовал, и ударился плечом о косяк, и ему было наплевать, и ей — тоже. Кровать. Он опустил её на край и навис сверху, и его лицо — над её лицом — было близко, и незнакомо, и страшно, и до безумия красиво. — Ты уверена? — спросил он. Тихо. В последний раз. Гермиона посмотрела на его руки. Вымытые. Покрасневшие. С содранной кожей на костяшках. Руки убийцы. Руки, которые через минуту будут на ней — внутри неё, — и она это знала, и хотела этого, и ненавидела себя за это с такой силой, что ненависть стала неотличима от желания. — Да, — ответила она. Том расстегнул на ней джинсы. Стянул вниз — бельё вместе с ними, одним жестом. Провёл ладонями по внутренней стороне бёдер, раздвигая. Медленно. Тщательно. Как будто разворачивал что-то хрупкое и одновременно — принадлежащее ему по праву. Его пальцы — длинные, горячие — коснулись, нашли, надавили. Гермиона запрокинула голову, и потолок качнулся, и из горла вырвался звук — хриплый, низкий, — который она не планировала. — Ещё, — попросила. — Скажи, что я твой. — Ты мой. — Скажи, что не выдашь. — Не выдам. — Скажи, — и он наклонился к её уху, и его шёпот обжёг, как пар, — что ты меня любишь. Этими руками. Таким, какой есть. Скажи. — Люблю, — сказала Гермиона. И заплакала. Тихо, без всхлипов, просто слёзы — по вискам, в волосы. Потому что это было правдой. И правда была чудовищной. Том вошёл в неё. Медленно. До конца. Лёг сверху, лицом к лицу, лоб ко лбу. И на секунду — одну — замер. Не для эффекта. Не чтобы помучить. Просто — замер. Как человек, который долго шёл и наконец пришёл. Домой. Если можно назвать домом место, где вы оба горите. Потом — двинулся. И Гермиона обхватила его — руками, ногами, всем телом — и держала. Как держат тонущего. Или как держат того, кто тащит тебя под воду, — зная, что отпустить нельзя, потому что тогда утонете оба. Он двигался медленно. Потом — быстрее. Потом — рвано, глубоко, и каждый толчок был — признание, и каждый выдох — «я убил себя ради тебя, и вот что осталось, и скажи мне, что этого достаточно, скажи, пожалуйста, потому что назад — нельзя». Он уткнулся лицом ей в шею и двигался, и его плечи — напряжённые, каменные — дрожали, и Гермиона целовала его мокрые волосы, и шептала — «здесь, я здесь, никуда», — и не знала, кого спасает: его или себя. Его рука — между их телами. Пальцы — те самые — нашли клитор, надавили, и Гермиона выгнулась, и застонала ему в плечо, и прикусила кожу, и почувствовала вкус — его, чистый, солёный, живой. И кончила — резко, как обрыв, как нота, оборванная на полузвуке, — и внутри всё сжалось, и Том — следом, через секунду, через две, и он вздрогнул всем телом, и выдохнул, и этот выдох был — как признание вины. Как последнее слово перед приговором. Тишина. *** Они лежали. Том — на спине. Гермиона — головой у него на плече. Его рука — вдоль её позвоночника. Просто лежала. Тяжёлая. Она смотрела на его пальцы. Переплела со своими. Чистые. Тёплые. Обычные пальцы. Если не знать. — Я должна тебя сдать, — произнесла она. Ровно. Без нажима. Как факт. — Должна, — согласился Том. — Я не сдам. — Знаю. — Это делает меня соучастницей, — закончила она. Том молчал. Его пальцы в её пальцах — неподвижные, сухие, тёплые. Ничего особенного. Просто рука. Если не знать — просто рука. — Ты жалеешь? — спросила Гермиона. — О чём именно? — О том, что пришёл сюда. Пауза. За окном — сирена. Далёкая, тонкая, уплывающая. Могла быть скорая. Могла быть полиция. Могла быть чужая беда, не имеющая к ним отношения. Или — имеющая. Гермиона слушала, как звук тает, и думала: вот так. Вот так это начинается. Не с решения. С сирены за окном, которую ты слышишь и не звонишь. — Мне больше некуда, — сказал Том. Просто. Без надрыва. Как координаты. Как адрес, вбитый в навигатор. — Я ехал — и ехал сюда. Не думал. Руки сами повернули руль. — Это не оправдание. — Я не оправдываюсь. Гермиона перевернулась на живот. Подпёрла подбородок кулаком. Посмотрела ему в лицо — сбоку, в профиль: линия носа, линия губ, тень под скулой. Красивое лицо. Господи, какое красивое лицо. Из тех, за которые прощают всё. Из тех, от которых отказываются годами и не могут. — Ты сказал, что убил себя, — проговорила она. — Того, прежнего. Ради меня. Потому что я попросила. — Я сделал всё, что ты хотела, — ответил Том. Потолку. — Каждый пункт. Каждую поправку. Ты говорила — так нельзя, и я переставал. Ты говорила — будь мягче, и я был. Ты говорила — люди так не делают, и я прекращал. Я следовал инструкции. Я был прилежным. — Том. — Я был — образцовым. Полтора года. Ни одного сбоя. Ты заметила? Она заметила. В том-то и дело — она заметила. Заметила, как он научился улыбаться вовремя. Как перестал резать правду в лицо. Как стал спрашивать «как ты?» и ждать ответа. Как его глаза — прежде ледяные, прозрачные, нечеловеческие — потеплели. Или — подделались под тепло. Она так и не поняла. Полтора года смотрела и не поняла: научился чувствовать или научился имитировать. — Заметила, — сказала она. — И что? — И мне стало страшно. Том повернул голову. Посмотрел. — Страшно, — повторил он. Медленно, пробуя слово на вкус. — Потому что я не знала, кто передо мной. Тот, кого я полюбила, — или тот, кого я вырастила. И есть ли разница. И хочу ли я её знать. Тишина. Том сел на кровати. Спина — прямая, голая, позвонки — чётко, как клавиши. Его лопатки двигались, когда он потёр лицо руками. Чистыми руками. Она смотрела на его спину и думала: я сама это создала. Не монстра — нет. Хуже. Человека, который убил в себе монстра и теперь не знает, что делать с пустым местом. — Повернись, — попросила она. Он повернулся. И она увидела. Его лицо — без маски. Без выражения, подобранного для неё, без правильной улыбки, без тренированного тепла во взгляде. Голое лицо. Усталое. С тёмными кругами. С прикушенной нижней губой. С глазами, в которых — не пустота, нет. Страх. Настоящий, подлинный, корявый страх. Тот самый, которого у Тома Риддла быть не могло и не должно было — по определению, по устройству, по природе. Он боялся, что она скажет: уходи. — Иди сюда, — сказала Гермиона. Он лёг рядом. Не сверху — рядом. Лицом к лицу. Колени к коленям. Близко, так что дыхание смешивалось. Гермиона положила ладонь ему на грудь. Под рёбрами — сердце. Быстрое. Неровное. Он мог контролировать лицо, голос, руки. Сердце — нет. — Мне нужно знать, — сказала она. — Буквально. Конкретно. Чья кровь была на руках. Том закрыл глаза. — Я ехал к тебе, — начал он. — Через весь город. Три часа. Потому что ты сказала: мне нужно время. И я дал тебе время. Неделю. И за эту неделю — всё, что я собирал полтора года, эта конструкция, этот — человек, которым ты хотела меня видеть, — начал разваливаться. Как декорация. Как дом из мокрого картона. — Том. — И я понял, что мне нужно к тебе. Физически. Прямо сейчас. Потому что без тебя я не помню, каким должен быть. Ты — мой чертёж, Гермиона. Без чертежа я — стройматериалы на пустыре. — Чья кровь, Том. — Моя, — сказал он. Открыл глаза. — Ударил зеркало в ванной. Перед тем как сесть в машину. Стоял и смотрел на своё отражение, и не узнавал, и бил, пока не треснуло. Гермиона выдохнула. Не поняла сразу, что задерживала воздух, — но выдохнула, и её пробрало крупной дрожью, и она придвинулась ближе, вжалась лбом ему в ключицу. — Я думала… — начала и не договорила. — Я знаю, что ты думала. — И ты позволил мне думать. — Да. — Зачем? Пауза. Его ладонь — на её затылке. Тяжёлая. — Потому что хотел проверить, — сказал он. — Впустишь ли ты меня. Если это правда. Если я — настоящее чудовище, а не выдуманное. Если кровь — чужая. Гермиона не шевельнулась. Лежала, лоб в его ключицу, и слушала его сердце — быстрое, живое, испуганное. — И я впустила, — произнесла она. — Да. — И легла с тобой. — Да. — И сказала, что люблю. — Да. Тишина. — Это значит, — медленно выговорила Гермиона, — что разницы нет. Что чужая, что твоя. Я бы впустила в любом случае. Ты это и хотел узнать. Том молчал. Гермиона подняла голову. Посмотрела ему в лицо. Он смотрел в ответ. И в его глазах — не торжество. Не облегчение. Ужас. Тихий, взрослый, осознанный ужас человека, который получил ответ на вопрос, которого не хотел задавать. — Мы оба больны, — сказала Гермиона. — Я знаю. — Я должна была захлопнуть дверь. — Да. — Я никогда не захлопну. Том взял её руку. Поднёс к губам. Поцеловал — костяшки, пальцы, ладонь. Его губы были тёплые. Обыкновенные. Как у нормального человека. — Я практиковал признание, — сказал он. — На случай, если дойдёт до суда. Стоял перед тем зеркалом — до того как разбил — и повторял: я всё осознаю, я исправлюсь, я стану лучше. И звучало убедительно. Хоть сейчас — на трибуну. — А потом? — А потом понял, что единственный суд, который меня волнует, — ты. И поехал. Гермиона закрыла глаза. Его пальцы — в её волосах, на виске, на скуле. Нежно. Осторожно. Этими же пальцами — час назад — он крошил зеркало. Или не зеркало. Она уже не была уверена. Она уже не была уверена ни в чём. — Если завтра твоё лицо покажут в новостях, — тихо произнесла она, — я не открою дверь полиции. — Это преступление. — Знаю. — Тебя посадят. — Знаю. — Почему? Она открыла глаза. — Потому что ты убил себя ради меня, — сказала Гермиона. — И я за это в ответе. Навсегда. Пожизненно. Без права обжалования. Том молчал. Его ресницы — мокрые. Или ей показалось. Свет в комнате был слишком тусклый, чтобы видеть наверняка. — Я не стану лучше, — сказал он наконец. — Я не способен стать лучше. Я могу стать — другим. Могу перекроиться. Могу выучить слова, жесты, порядок действий. Но внутри — там ничего не меняется. Там — темно. — Я знаю, — ответила Гермиона. — И ты остаёшься. — Остаюсь. — Это делает тебя… — Я знаю, кем это меня делает. Она провела пальцем по его брови. По виску. По линии челюсти. — Монстр, — сказала она. Почти ласково. Почти нежно. Как имя. Как кличку, которая стала домашней. — Мой монстр. Том притянул её к себе. Обнял — крепко, до хруста рёбер, лицом в волосы, и дышал, и молчал, и она чувствовала, как бьётся его сердце — быстро, неровно, живое, — и думала: вот оно. Вот это — настоящее. Не тёплая улыбка, не выученные «как ты?», не полтора года дрессуры. А вот это: ночь, сирена за окном, кровь — своя ли, чужая ли, — и два человека, вцепившихся друг в друга в темноте. Она не стала лучше. Он не стал лучше. Но они держались. За окном — рассвет. Лондонский. Грязно-серый, равнодушный. Город просыпался по ту сторону стекла, люди ехали на работу, кофемашины шипели, радио бубнило новости, и в этих новостях — может быть — было его лицо. А может, не было. Может, зеркало — правда зеркало, и кровь — правда его, и всё это — мизансцена, тест, проверка на вшивость, которую Гермиона провалила с блеском. Или — прошла. Зависит от того, кто оценивает. Гермиона лежала и слушала его дыхание — ровное, глубокое. Уснул. Она не спала. Водила пальцем по его ладони — по линиям, по складкам, по царапинам на костяшках, — и думала одно, по кругу, как молитву, как приговор: Ты убил себя ради меня. А я — убила себя ради тебя. Ту, прежнюю, которая позвонила бы в полицию. Которая поступила бы правильно. Которая знала разницу между любовью и безумием. Её больше нет. Ты стоишь на пороге — а я отступаю в темноту. Мы оба убийцы. Мы оба — жертвы. И пути назад нет. Утро наливалось серым за шторами. На кухне остывал чай, брошенный вечность назад. Книга лежала раскрытой на той же странице. Гермиона закрыла глаза. И не позвонила никуда.