Глава 1 "Добро пожаловать в Ад"

      Арчибальд Гвелински сидел в своем кабинете на пятнадцатом этаже «Мидвест Плаза» и смотрел на цифры. Цифры были красивые. Они росли, как техасские сорняки, и пахли, если хорошенько принюхаться, не пóтом клерков, а «Шанелью №5», которой душилась жена старшего партнера в их бюро.       На стене, прямо над сертификатом об окончании юридической школы Сент-Луисского университета, висело распятие. Тонкое, серебряное, почти изящное. Мать повесила, когда Арчи получил этот кабинет. «Чтобы хранил тебя, сынок». Арчи не снимал. Во-первых, мать умерла через год, и рука не поднималась. Во-вторых, это придавало кабинету солидности. Клиенты видели крест и думали: «А, этот поляк из хорошей католической семьи, не обманет».       Ха.       Арчи обманывал. Обманывал виртуозно, с улыбкой и цитатами из прецедентного права. Он брал втридорога, потому что его время стоило этого. Он подкупал судей, потому что это был самый эффективный способ оптимизировать судебные издержки. Он защищал. Защищал тех, кто платил. «Своих людей», как он это называл. А «свои люди» в его понимании — это те, у кого водились деньги.       Он не был злым. Нет. Только достаточно умным, чтобы играть по другим правилам.       В 15:42 по местному времени пол под ногами Гвелински издал звук, который нельзя спутать ни с чем другим. Это был не гул метро и не вибрация от грузовика.       Здание дернулось.       Арчи не успел даже испугаться. Сначала упал степлер, потом — фотография родителей в рамке. Стекло разбилось. Мать и отец, застывшие в черно-белом 1901-ом, уставились на него сквозь паутину трещин с немым укором.       Потолок пошел трещинами, и мир превратился в шум, пыль и скрежет стали.       Очнулся он под грудой обломков. Было темно. Пахло бетонной крошкой, маслом из разбитых ламп и его собственной кровью. Левая нога была зажата бетонной плитой. Не больно — он еще не отошел от шока, — но тяжело. Безнадежно тяжело.       Арчибальд Гвелински, который всю жизнь выпутывался из безнадежных дел, запаниковал. Он закричал. Потом застонал. И замолчал.       Рука наткнулась на что-то холодное и металлическое. Молоток. Строительный молоток, который, видимо, выпал из сумки рабочего, чинившего окно этажом выше. Арчи сжал его. Инструмент спасения. Инструмент правосудия.       Он бил по плите. Бил, пока не содрал кожу на икре, пока локоть не начал стрелять болью. Он бил, как заведенный, и думал только о том, что контракт с торговой сетью «A&P» должен быть подписан в пятницу. Нельзя умереть в среду, если в пятницу сделка.       Когда нога освободилась, он даже не почувствовал облегчения — просто пополз, цепляясь за арматуру, к серому пятну света. Молоток он не бросил.       Гвелински выполз на улицу. Сент-Луис был неузнаваем. Крики, пыль, застилающая солнце. Сделав шаг, он почувствовал, как кость в ноге сместилась куда-то не туда, и рухнул лицом в битое стекло.       Каталка, белый потолок больницы, чужие лица.       Землетрясение в Сент-Луисе — кто бы мог подумать? Арчибальд Гвелински всегда считал, что его погубит язва, нервная работа или разъяренный муж очередной клиентки, но никак не тектонические плиты.       Странно, но страха не было. Было только удивление, смешанное с горькой иронией.       Тело стало невесомым, почти неосязаемым. Зато оно — то, что верующие называют душой — наливалось свинцовой тяжестью. Каждый грех, каждая подписанная липовая бумага, каждая монета, перешедшая из рук в руки в темном коридоре суда, — теперь висели на этом невидимом грузе гирьками на аптекарских весах.       Он падал долго. Или, может быть, лишь мгновение — время здесь, в этой пустоте, текло иначе, чем там, наверху, где его тело, должно быть, уже остывало.       Удар о сухую, растрескавшуюся землю выбил из легких воздух, которого, по идее, уже не должно было быть.       — Гх!.. — Арчибальд открыл глаза и закашлялся, хватая ртом горячий, пахнущий гарью и серой воздух. Он жив? Или это и есть продолжение смерти?       Он сел, ощупывая себя. Тот же самый костюм-тройка, мятый, пыльный, но целый. В левой руке — кожаный портфель с медными застежками, с которым он не расставался двадцать лет. Он поднес другую руку к лицу: молоток. Тот самый молоток, которым он отбил стену, вжавшую его ногу в пол, которым крушил бетон и собственную плоть, чтобы вырваться из офиса. Инструмент своего спасения и, как выяснилось, инструмент, пришедший с ним в пекло.       Арчи поднялся на ноги, отряхивая брюки от серой пыли. И только тут он поднял голову и осмотрелся.       Город.       Но не Сент-Луис. Господи, даже не Чикаго и не Нью-Йорк в самом страшном сне. Это был... город, построенный безумцем и разрушенный великаном. Здания стояли под немыслимыми углами, словно их перекрутил гигантский штопор. Из окон вместо стекол вырывались языки пламени, а из труб валил не просто дым, а густая, липкая копоть, оседающая на мостовой черной слизью.       Вокруг сновали существа. Люди? Когда-то, вероятно. Теперь их тела были искорежены: у одного из спины росли дополнительные руки, которые он использовал, чтобы одновременно обворовывать троих прохожих; другой, с неестественно вытянутой шеей, затевал драку с двумя такими же уродами из-за куска угля. Визг, скрежет, мат на нескольких языках, который Арчи разбирал лишь отчасти, и запах — тошнотворная смесь жженой резины, гнили и дешевого виски.       Полиции не было. Порядка не было. Закон здесь отсутствовал как понятие.       — Что за черт... — прошептал Арчи, инстинктивно прижимая портфель к груди.       Он пошел. Просто пошел, куда глаза глядят, лавируя между дерущимися грешниками. Огромное, похожее на бородавочника существо с человеческими глазами попыталось вырвать у него портфель. Арчи, не думая, замахнулся молотком. Существо оскалилось и отпрянуло, учуяв в нем не жертву, а своего.       Воздух стал еще жарче, обжигая горло. Тогда он увидел билборд. Огромный, покосившийся щит, на котором красной, текущей, словно кровь, краской было выведено:

"ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В АД!"

      Арчибальд споткнулся. Ад. Католический Ад, о котором ему жужжали в детстве, оказался вот этой вот промышленной резервацией для уродов? Он ожидал котлов, чертей с вилами и костров. А тут — хаос, бандитизм и полное отсутствие инфраструктуры. И вот тогда Арчи, юрист, католик (номинально), циник и делец, впервые в жизни почувствовал себя идиотом.       — Чушь собачья, — сказал он вслух. Голос прозвучал сипло. — Это шок. Галлюцинация. Я в коме. Сейчас придет медсестра и...       Он не договорил. Прямо перед его лицом, в воздухе, сотканная из мягкого, почти благословленного света, повисла нить. Она была чужеродной здесь, в этом царстве грязи и анархии, как свежая простыня в сточной канаве. Нить легонько коснулась его щеки и поплыла вперед, вглубь мрачного района.       И Арчи пошел за ней. Потому что больше идти было не за кем.       Он шел долго. Час, день, неделю? Шел, сжимая молоток, готовый проломить череп любому, кто подойдет слишком близко.       Город кончался. Хаос постепенно стихал.       Здания стали ниже, превратились в руины, обернулись пустошью, утыканной ржавыми остовами машин, которых он не узнавал. Воздух был холоднее, но не свежее — он отдавал мертвечиной и застарелой обидой.       Нить дернулась, требуя внимания, и поплыла дальше. Арчи пошел за ней, чувствуя, как под подошвами ботинок трещит камень.       Ни души. Только черная земля и скалы да багровое небо, равнодушное, как глаз покойника.       И вдруг впереди, прямо посреди этой выжженной пустыни, возникла стена. Не каменная, а из густого, непроницаемого изумрудного тумана, клубящегося вертикально вверх.       Белая нить, не колеблясь, нырнула в туман. Арчи зажмурился, ожидая боли или удушья. Но шагнув вперед, он почувствовал прохладу. Он открыл глаза и замер, пораженный открывшимся зрелищем.       Он стоял на пороге иного мира.       Здесь трава была. Живая, хоть и неестественно жёлтая, цвета старой соломы. Вокруг росли деревья — страшные, корявые, скрученные, как тела в предсмертной агонии, с корой, похожей на растерзанную кожу. Но на них висели плоды! Огромные, сочные, от вида которых у Арчи, впервые за всё время, свело желудок от голода. Он потянулся было к одному, но нить больно хлестнула его по руке, заставив отдернуться.       Он пошел дальше, ведомый нитью, и скоро вышел из кривого леса.       Замок возвышался над цветущей долиной. Он был огромен. Черный камень, острые шпили, которые, казалось, не просто впивались в небо, а прорывали его багровую плоть, оставляя за собой раны.       Это было величественно. Пугающе. Абсолютно не похоже на тот адский Чикаго, который он недавно миновал.       Арчибальд, который думал, что ад — это метафора, а если и место, то такое же бестолковое, как автобусная станция в час пик, стоял у врат замка, сжимая в одной руке молоток правосудия, а в другой — дипломат с контрактами, которые никто никогда не подпишет.       — И что теперь? — спросил он у пустоты.       Ворота замка, тяжелые, окованные бронзой, беззвучно распахнулись, приглашая войти.       Он сделал шаг. Потом другой. Впереди ждала неизвестность, позади — вечность боли и хаоса.       — Ладно, — сказал он вслух, голосом человека, привыкшего торговаться с судьбой. — Посмотрим, на каких условиях тут можно вести дела.