Глава 2 "Цена души"

      Внутри замок оказался еще более ошеломляющим, чем снаружи. Арчибальд Гвелински, человек, чья жизнь прошла в кабинетах с фальш-панелями и безвкусными литографиями, никогда не видел настоящей архитектуры. То, что предстало перед ним, архитектурой не было. Это было застывшее обозначение власти.       Коридоры, освещенные пляшущими языками зеленого пламени в стеклянных шарах, петляли, уходя то вверх, то вниз. Белая нить плыла впереди, уверенная, как тропа, протоптанная тысячами ног до него. Арчи заметил и другие нити. Тонкие, светящиеся, они тянулись из рук других фигур, бредущих по тем же коридорам. Грешники. Такие же, как он. Кто-то в лохмотьях, кто-то в дорогом, но истлевшем костюме, кто-то вообще голый, прикрывающий обожженную плоть руками. Все они, с опущенными головами, шли за своими нитями, как сомнамбулы.       Арчи сжал молоток. Молоток был его. Осязаемый. Тяжелый. В этом мире текучей реальности он был якорем.       Нить вела его через анфиладу залов, каждый из которых был роскошнее предыдущего. Здесь не пахло серой. Здесь пахло деньгами. Старыми, европейскими деньгами, которые пахнут нафталином, воском и солью морей. Стены были обиты гобеленами со сценами охоты — только вместо оленей на них рвали людей зубастые твари с горящими глазами. Арчи старался не всматриваться.       Очередные двери — тридцатифутовые створки из черненого дуба — распахнулись перед ним сами собой.       Нить привела его в огромный зал. Настолько огромный, что у Арчи перехватило дыхание. Потолок терялся где-то в вышине, но главное — он был инкрустирован тысячами, нет, миллионами камней, которые горели ровным, холодным зеленым светом. Изумруды? Здесь, в Аду? Арчи, знавший толк в деньгах, машинально прикинул их стоимость. Мысль была абсурдной, но она помогла ему не провалиться в панику.       — Gdzie ja wylądowałem?— выдохнул Арчи по-польски, впервые за тридцать лет вспомнив материнский язык.       Зал был полон. Сотни, может быть, тысячи грешников стояли вдоль стен, опустив глаза в пол, испещренный замысловатой вязью. А в центре, на возвышении, стояли три трона.       Арчи, задрав голову, разглядывал изумруды, когда его окликнули.       — Гвелински. Арчибальд Гвелински, — голос был женским, с тяжелым, рубленым акцентом, и звучал так, будто его обладательница перекатывала во рту битое стекло.       Толпа грешников перед ним расступилась, словно воды Красного моря. Арчи перевел взгляд на помост.       На троне посередине восседала женщина с угловатым, хищным лицом, обрамленным копной рыжих, как пожар, волос. Красивая, если бы не глаза — налитые кровью, без зрачков, безумные. И не тело. Ниже пояса ее плоть переходила в сегментированное тельце гигантской сороконожки. Множество ножек беспокойно перебирало по подлокотникам трона. Из рыжих волос торчали длинные, подрагивающие усики.       Слева от нее сидел... мешок. Буквально. На плечах существа в льняной рубахе и штанах покоился грязный мешок из грубой ткани. Или это и была голова? В мешке имелись прорези: одна в районе правого глаза, откуда на Арчи смотрел маслянистый, безумный зрачок, и одна в районе рта — губы, грязные, обветренные, растянутые в улыбке, которая не предвещала ничего хорошего. Левая рука существа, не скрытая под тканью, представляла из себя длинный кожаный хлыст, лениво свернувшийся кольцами на колене.       Справа от женщины сидел третий. Мужчина в длинных черных мантиях, какие носят судьи или похоронные распорядители. Лицо у него было серым, как старый пергамент, а от глаз к подбородку тянулись черные дорожки — засохшие слезы. Он смотрел в пол и, казалось, не замечал происходящего.       — Подойди, — приказала женщина-сороконожка.       Белая нить в руке Арчи дрогнула, рассыпалась искрами и исчезла. Он остался один, на виду у всех. Сделав шаг вперед, он почувствовал, как десятки взглядов уткнулись ему в спину. Другие грешники, те, что пришли по своим нитям, молча смотрели на него.       Он подошел к подножию тронов. Остановился, не зная, что положено делать. Кланяться? Падать ниц? Он просто стоял, сжимая молоток, и смотрел на троицу снизу вверх. В его голове лихорадочно работал юридический отдел. Контракты. Нить. Имя. Его ждали. Это значит, что он здесь не случайно. Это значит, что у него есть актив, который можно конвертировать.       — Джорджиана, — рявкнул мешок голосом, скрежещущим, как ржавые петли. — Глянь на этого. В костюмчике. Отправь его ко мне на поля. Я быстро из него душу вытрясу, — рука-хлыст взметнулась и со свистом рассекла воздух в дюйме от лица Арчи.       Арчи даже не моргнул. Внутри все сжалось в тугой узел, но он знал это чувство. Это был страх перед агрессивным оппонентом в суде. Его надо скрывать.       — Угомонись, Рэчетт, — женщина-сороконожка, которую, видимо, звали Джорджиана, даже не повернула головы в его сторону. — Господин будет недоволен, если мы отправим полезный материал на твои бесполезные игры. Ему нужны не рабы для вспашки, а инструменты.       Рэчетт дернулся на троне, хлыст снова дернулся, но ударить не посмел. Он обиженно засопел в свою мешковину и заткнулся. Упоминание Господина подействовало на него, как намордник на бешеного пса.       Джорджиана уставилась на Арчи. Ее усики подрагивали, изучая его.       — Арчибальд Гвелински, — снова произнесла она, смакуя слоги, как дорогое вино. — Рожден 6 ноября 1870 года в Кракове, Польша. Умер 14 октября 1908 года в Сент-Луисе, США. Профессия — юрист. Специализация — корпоративное право и взяточничество. Качества: трусоват, но не настолько, чтобы быть бесполезным.       — Эй, — возмутился Арчи, но осекся под ее взглядом.       — Молчать, — отрезала она. — Ты здесь не за тем, чтобы говорить. Ты здесь за тем, чтобы слушать условия договора, который был заключен задолго до твоего первого вздоха.       Арчи похолодел. Договор? Он не подписывал никаких договоров. Это была его любимая фраза в суде, когда клиент пытался отказаться от оплаты.       — Я ничего не подписывал, — сказал он твердо.       Мешкоголовый Рэчетт зашелся скрипучим смехом, его дырявый рот задергался.       — Слышала, Джорджиана? Не подписывал! О, это будет весело, — он подался вперед. Арчи отметил про себя, что мешок пахнет потом, страхом и чем-то сладковато-гнилым.       Джорджиана вздохнула, делая пометку в огромной книге, лежащей перед ней на пюпитре.       — Есть контракты, скрепленные кровью, а есть — скрепленные родом. Твой род уже подписал за тебя. Сто сорок лет назад.       Арчи моргнул. Род?       — Я не понимаю, — честно сказал он.       — И не поймешь, — махнула рукой Джорджиана. — Беньямин. Займись.       Человек с черными слезами вздрогнул, будто его разбудили. Он медленно поднялся с трона — мантии волочились по полу, оставляя за ним влажный след. Он был высоким, выше, чем показалось сначала и двигался плавно, как в полусне.       — Не бойся, — прошептал мужчина, и голос его был полон такой неподдельной, выматывающей душу печали, что Арчи чуть не поверил. — Это просто процедура.       Он положил свою руку на грудь Арчи. Тот бросил взгляд на нее и едва не закричал. Рука Беньямина была в чем-то чёрном, тягучем, что стекало на пол, оставляя маслянистые пятна. И сквозь эту черноту, на запястье, он увидел их. Цепи. Но цепи необычные. Они были сплетены из небольших черепов. Детских черепов. И позвякивали при каждом движении — тихо, жалобно, словно плач новорожденных, замурованный в кость.       Арчи дернулся, но рука держала крепко. И мир перевернулся.       Тошнота подкатила мгновенно, ударив под дых так, что он согнулся пополам. Рот раскрылся сам собой, и наружу хлынула густая, вязкая смоль. Она текла изо рта, из носа, из глаз, застилая мир липкой пеленой.       Он слышал сквозь собственные всхлипы голос Беньямина. Тот говорил спокойно, монотонно, словно читал некролог.       — Дерзкий... да, это есть. Жадный до власти. Жажда признания, компенсация за то, что был бедным польским мальчишкой среди богатых американских сверстников. Лжец, — пауза, — но лжец хороший. Порой сам верит в свою ложь.       Арчи поперхнулся смолой. Она разъедала веки, но он сквозь чёрную пелену видел, как в глазах Беньямина, залитых той же чернотой, мелькнуло что-то похожее на интерес.       — Уже планирует возмездие. Еще не знает кому и за что, но уже планирует. Обида — его топливо. Полезный.       Смоль перестала течь. Арчи рухнул на колени, тяжело дыша. Он вытер лицо рукавом пиджака, который теперь был безнадежно испорчен.       — Откуда... — прохрипел Арчи. — Откуда ты, черт возьми, это знаешь?       Лёгкие горели огнем. Он поднял голову и вздрогнул всем телом. Цепи из черепов. Они мерно покачивались перед его лицом.       Беньямин не ответил. Он уже развернулся и побрел обратно к своему трону, волоча мантии по камню, оставляя за собой тихий перезвон.       Арчи с трудом поднялся на ноги. Его костюм был перепачкан чёрной жижей, но дипломат он не выпустил. Молоток тоже был при нём. Он перевёл взгляд с Джорджианы на хохочущего Рэчетта, на молчаливого Беньямина с его страшными кандалами на руках. Арчи смотрел на них, и впервые за всё время — с момента, как очнулся под обломками, с момента, как умер, с момента, как упал сквозь землю, — ему стало по-настоящему страшно.       Не потому, что он был в Аду.       Не потому, что его тошнило собственной сутью.       А потому, что на руках этого плачущего демона были цепи из младенческих черепов.       И никто из присутствующих — ни высокомерная сороконожка, ни безумный мешок — не обращал на это никакого внимания.       Кто же их "Господин", если здесь такое — норма?       — И что теперь? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Вы меня убьете?       — Ты уже мертв, — отрезала Джорджиана. — Твоя душа имеет хозяина. Ты — собственность. А собственность надо содержать в порядке, чтобы она приносила прибыль.       Она подала знак, и в её руках материализовался свиток. Пергамент был старым, пожелтевшим, с обгоревшими краями, но покрытый ровными рядами текста на латыни.       — Контракт, — объявила Джорджиана, свиток подлетел к Арчи. — Ты юрист, будешь сидеть в приемной и разводить бюрократию, — она ткнула острым когтем в указанное место на листе. — Подпись ставишь здесь, инициалы здесь. Условно-досрочного освобождения не существует, но есть возможность пересмотра условий через двадцать лет. Жалованье — будет определено через три года стажировки. Кабинет — бывший чулан, но там есть стол.       Арчи смотрел на свиток. Юрист внутри него зашевелился, пытаясь найти лазейку, пункт о расторжении, недействительность сделки по причине смерти одной из сторон-...       — А если я откажусь? — спросил он на всякий случай.       Джорджиана улыбнулась. Впервые за весь разговор. Рэчетт взмахнул рукой-хлыстом, рассекая воздух у самой шеи Арчи.       — Тогда я лично займусь тобой, — прошипел он. — Будешь пасти свиней из бывших людей. Вечность.       Арчи посмотрел на пергамент. В графе «имя должника» уже стояло: Арчибальд Гвелински, потомок Казимежа Возняк, должника по контракту № 147/1811. Рядом алела капля засохшей крови. Чьей? Прапрадеда?       Молоток вдруг стал тяжелым в его руке. Тяжелее, чем вся его прошлая жизнь. Арчи поднес его к пальцу, полоснул отскочившим во время падения, зазубренным краем по коже и прижал окровавленную подушечку к пергаменту.       Бумага вспыхнула зеленым огнем и рассыпалась пеплом. Рэчетт разочарованно цокнул языком. Джорджиана откинулась на спинку трона, и ее многочисленные ножки удовлетворенно замерли.       — Увести, — прокатился по залу её приказ.       Двое грешников — из тех, что стояли вдоль стен, — отделились от толпы и взяли Арчи под локти. Он не сопротивлялся. Его вели по бесконечным коридорам, мимо залов, где что-то скрежетало и выло, мимо дверей, за которыми слышались вопли.       И в голове у него билась только одна мысль, цепкая, как клещ:       Кому я продал душу? И как мне, черт возьми, выкупить ее обратно?       Замок Господина принял нового обитателя. А где-то в его глубине, в комнате с арочными окнами, на троне из костей, сидел тот, кто владел ещё сотнями душ, подобных Арчи...