Часть 5 "Наверху"

             Время в Аду текло странно.       Арчибальд пытался отслеживать его поначалу — ставил палочки на стене в углу своей каморки, считал дни, сверялся с часами в Улье. Но часы здесь шли то быстрее, то медленнее, а палочки на стене кто-то стирал. Сорок Седьмой клялся, что это местные духи-проказники, но Арчи подозревал, что просто сосед по общежитию страдает лунатизмом.       Потом он перестал считать.       Дни превратились в недели, недели — в месяцы, месяцы — в годы. Или не годы? Арчи не знал. Знал только, что его руки привыкли к перу, его глаза — к зелёному полумраку, а спина — к вечной боли в пояснице от восемнадцатичасового сидения.       Сорок Седьмой теперь звал его не "новенький", а "Арчи" — и это звучало почти ласково. Эстер перестала поджимать губы, когда он садился рядом, и даже однажды поделилась с ним табаком для самокруток (откуда он здесь брался — отдельная тайна, которую Арчи не хотел разгадывать). Тэйко перестал икать в его присутствии, а когда икал — уже не извинялся.       По пятницам они ходили в "Жаровню", пили фруктовую брагу, слушали расстроенное пианино и сплетничали. Арчи научился смеяться по-настоящему, не вспоминая каждую минуту, где он находится. Он научился не вздрагивать, когда с полей доносился щелчок хлыста Рэчетта. Он научился жить здесь.       И ещё он научился чувствовать что-то кроме досады...       Двадцать Восьмая. Её звали Джаади.       Она сидела через три ряда от него, ближе к окну. У неё были длинные чёрные волосы (в Аду они почему-то отливали синевой, как вороново крыло под луной), и глаза — огромные, тёмные, с поволокой. При жизни она была куртизанкой, но Арчи быстро понял, что это значило не то, о чём думают обыватели. Её семья была бедной — отчаянно бедной — и когда отец умер, а мать слегла с болезнью, двенадцатилетняя Джаади вышла на улицу, потому что больше было некому кормить младших. Когда это было? Джаади сама не знала. Время стёрлось, как узоры на песчаном берегу.       — Я воровала сначала, — рассказывала она однажды в баре, когда брага развязала языки. — Но за воровство били. А за... "другое"... платили. И били меньше. Я выбрала меньше.       Она говорила это спокойно, без жалости к себе, и Арчи вдруг поймал себя на том, что смотрит на неё иначе.       Здесь, в Аду, она не была куртизанкой. Она была клерком, как и все. Номер 28. Считала контракты быстрее многих из них, потому что, как она говорила, "приходилось быстро считать в уме, когда торгуешься на словах".       Арчи нравилось смотреть, как она поправляет волосы, откидывая их за спину усталым жестом. Нравилось то, как она щурится на изумрудный свет. Нравилось то, как она улыбается краешком губ, когда Сорок Седьмой рассказывает очередную байку.       Он не знал, можно ли это назвать тем, что было наверху. Любовью? Влечением? Просто желанием чувствовать что-то живое посреди вечной смерти?       Однажды, после особенно долгой смены, они сидели на крыльце "Жаровни" вдвоём. Остальные разбрелись. Сорок Седьмой ушёл к какой-то вдове (у него здесь, оказывается, тоже была своя история). Эстер поволокла Тэйко к местному старосте — этот мальчишка вечно влипал в неприятности.       Джаади курила самокрутку, пуская дым в багровое небо.       — Ты на меня смотришь, Восемьдесят Девятый, — сказала она, не оборачиваясь.       Арчи поперхнулся воздухом.       — Я... э... просто задумался.       — Врёшь, — она усмехнулась. — Но врёшь хорошо. Я люблю хорошую ложь.       Она повернулась к нему, и в её темных глазах плясали отблески далеких пожаров: где-то на полях жгли стерню.       — Ты скучаешь по дому?       — Иногда, — признался Арчи. — По запаху дождя. По тому, как газеты пахнут типографской краской. По... — он запнулся. — По возможности выбирать.       Джаади кивнула, словно принимая его ответ.       — Я не скучаю. Там были только голод и страх. Здесь — работа и страх. Почти одинаково. Только здесь я хотя бы сыта.       Она докурила, вдавила окурок в перила.       — Проводишь меня?       Это был не вопрос. Это было приглашение. Арчи встал и пошел следом, чувствуя, как внутри поднимается что-то давно забытое, почти неуместное здесь, в царстве вечной тьмы.       Она жила в маленьком домике на краю Нижнего Города, у самого поля. Внутри было чисто, бедно, но уютно — самодельные занавески на окнах, вышитое покрывало на узкой кровати, несколько книг на самодельной полке.       — Томас Гарди, — прочитал Арчи корешки. — "Тэсс из рода д'Эрбервиллей". Здесь? Откуда?       — Один торговец привозит, — Джаади стянула через голову рабочую блузу, оставшись в нижней рубашке. — Из других территорий. Говорит, там есть книжные лавки. Для тех, у кого есть деньги. А у меня есть деньги.       Арчи смотрел на неё и не знал, что делать. Юрист, привыкший к словам, к аргументам, к контрактам, вдруг потерял дар речи.       Джаади подошла ближе.       — Ты не обязан, — сказала она тихо. — Если тебе нужно что-то другое — просто посиди. Поговори. Я не кусаюсь. Здесь, в Аду, мы все достаточно искусанные.       Арчи шагнул вперёд.       Это не было любовью с первого взгляда. Это было чем-то более простым и более сложным одновременно. Двое одиноких людей посреди вечности, которые на мгновение перестали быть одинокими.       Потом была ночь, и разговоры, и утро, пахнущее гнилыми фруктами и её волосами.       Арчи уходил на рассвете, чувствуя себя почти живым. На пороге она остановила его:       — Арчибальд.       Он обернулся. Она впервые назвала его по имени.       — Будь осторожен. Здесь всё, что делает нас счастливыми, забирают. Это тоже часть Ада.       Он кивнул и ушел. И думал об этом предупреждении весь день, заполняя контракты механически, на автомате.       А три дня спустя его вызвала Джорджиана.       Посыльный — тощий грешник с вколотыми в глаза гвоздями — появился в Улье ровно в полдень и ткнул пальцем в его сторону.       — Восемьдесят Девятый. К Джорджиане. Немедленно.       В Улье стало тихо. Даже перья перестали скрипеть.       Арчи поднялся, чувствуя, как десятки взглядов впиваются в спину. Сорок Седьмой смотрел с сочувствием. Эстер — с тихим ужасом. Джаади — с каменным лицом, но пальцы её, сжимающие перо, побелели.       Вызов к Джорджиане. Никто не знал, выйдет ли он оттуда целым. Вот чёрт.       Арчи пошёл.       Кабинет находился высоко, на уровне, куда простые клерки не заходили никогда. Лестница вилась бесконечно, стены были покрыты барельефами, изображающими сцены подписания контрактов — грешники в цепях, демоны с пергаментами, весы, на которых души весили меньше пёрышка.       Дверь открылась сама.       Внутри было светло. Настоящий свет — не изумрудный, а солнечный, пробивающийся сквозь огромное окно, за которым расстилались поля, город, бескрайняя территория Господина. Джорджиана сидела за столом, заваленным бумагами. Её многоножье тело покоилось на специальной подставке, ножки лениво перебирали воздух.       — Гвелински, — сказала она, даже не поднимая глаз. — Садись.       Арчи сел. Стул был неудобным.       — Десять лет, — сказала она. — Или одиннадцать. Неважно. Ты здесь почти десятилетие.       Арчи моргнул. Десять лет? Он чувствовал, что прошло время, но чтобы так много...       — С момента прибытия ты не допустил ни одной ошибки в документах. Твоя скорость заполнения на тридцать процентов выше средней. Ты ни разу не опоздал, не прогулял, не украл, не подделал, — она подняла глаза. — Скучно живёшь, Гвелински.       — Я стараюсь не привлекать внимания, — осторожно ответил Арчи.       — Плохо стараешься, — Джорджиана откинулась на спинку кресла. — Именно таких мы забираем на повышение. Тех, кто не отсвечивает, но делает работу хорошо. Тех, кому можно доверять рутину, чтобы мы занимались важным.       Она протянула ему лист бумаги.       — Читай.       Это был приказ о переводе. С подписями — её (острый и прямой), Рэчетта (корявый, похожий на след от хлыста) и Беньямина (аккуратный, почти каллиграфический, но с грязной кляксой, похожей на слезу). И внизу — еще одна подпись. Изящная, но от одного взгляда на неё у Арчи заледенела спина.       Господин.       — Поздравляю, Восемьдесят Девятый, — Джорджиана почти улыбнулась. — Ты поднимаешься. С завтрашнего дня работаешь на четвёртом уровне. Составляешь контракты для внутренних нужд территории. Жалованье выше, условия лучше, и, — она сделала паузу, — ты получаешь право задавать вопросы.       Арчи сглотнул.       — Вопросы?       — Ну да. Ты же юрист. Ты же хочешь знать, кто именно из твоих родственников продал твою душу сто сорок с лишним лет назад, — она смотрела на него с холодным любопытством. — Я права?       Он не стал отрицать. Кивнул.       — Права. Я хочу знать.       — Хорошее желание. Правильное. Знание — сила, даже здесь, — Джорджиана порылась в бумагах, извлекла пожелтевший пергамент. — Казимеж Возняк. Твой прапрадедушка с материнской линии. Он заключил контракт с Господином в 1776 году. Забавный год, да? Революция, свобода, независимость. А он в это время продавал свободу своих потомков.       — За что? — вырвалось у Арчи.       — За освобождение, — Джорджиана пожала плечами. — Он желал уйти от Господина, вырваться из плетей. И ему это позволили. Но взамен взяли то, что он мог дать — кровь своей линии. Свобода для него, вечное рабство для тех, кто родится после, от его младшей дочери, Хелены. Справедливая сделка.       — Справедливая? — Арчи почувствовал, как внутри закипает ярость. — Он продал мою свободу, свободу моих родителей, всех моих родственников за свою шкуру, и вы называете это справедливым?!       — Я называю это контрактом, — отрезала Джорджиана. — Подписанным, скреплённым, исполненным. Твой предок свободен. Он здесь, кстати.       Арчи замер.       — Что?       — Здесь. В Аду, как и большинство твоих родственников со стороны Хелены, — она усмехнулась. — Хочешь навестить?       Арчи открыл рот, чтобы сказать "да", выплюнуть этому подонку в лицо всё, что накипело за десять лет здесь, но Джорджиана уже махнула рукой.       — Ступай. Твоя смена завтра на четвёртом уровне, не опаздывай. А про Казимежа забудь пока. Успеешь ещё повидаться. Вечность... Она длинная.       Она уткнулась в бумаги, и Арчи понял, что аудиенция окончена.       Он вышел, сжимая в руке приказ о переводе, и долго стоял в коридоре, глядя на западное крыло замка. Где-то там, в Кольце Гордыни, за стенами из тумана, работал человек, который продал его душу.       Но сейчас Арчи соберёт свои вещи и поднимается на четвёртый уровень.

***

      Здесь всё совсем не похоже на Улей.       Во-первых, на этаже было тихо. По-настоящему тихо, без постоянного шелеста ста перьев, без кашля, без бормотания. Во-вторых, здесь пахло не чернилами и страхом, а старой бумагой, кожей и еще чем-то неуловимо приятным — может быть, воском для натирания мебели.       В-третьих, у Арчи был свой кабинет.       Настоящий. С дверью, которую можно закрыть. С окном, выходящим на поля — теперь он видел их каждый день, бескрайние, уходящие за горизонт, с фигурками пахарей, похожими на муравьев. Со шкафами, полными папок и свитков. И с рабочим столом, который не шатался.       Арчи сел в кресло (мягкое, с высокой спинкой) и несколько минут просто сидел, глядя на дверь. Потом встал, подошел к окну, вернулся к столу, открыл один шкаф, закрыл, открыл другой.       — Нравится?       Голос раздался откуда-то снизу. Арчи подпрыгнул и обернулся.       В дверях стоял мальчик.       На вид — лет одиннадцати, не больше. Темные взлохмаченные волосы, веснушки на носу, огромная улыбка, занимающая пол-лица. Обычный ребенок, каких тысячи наверху, если бы не одно "но".       У него было четыре руки.       Две верхние, обычные, сложены на груди. И две нижние, чуть поменьше, упёрты в бока, создавая комичный образ рассерженного центуриона.       — Эру, — представился мальчик, не двигаясь с места. — Коридорный. Разношу письма, таскаю документы, знаю все сплетни. Будешь хорошим — поделюсь. Будешь плохим — расскажу Джорджиане, что ты ковыряешься в носу, когда думаешь, что никто не видит.       Арчи моргнул.       — Я не-...       — Все ковыряют, — философски заметил Эру и вошёл в кабинет. Его четыре руки двигались синхронно и при этом независимо — две верхние поправляли воротник, две нижние теребили край рубашки. — Я тут с 1855-го. Насмотрелся. Ты новый? Я всех новых запоминаю. Тебя как звать?       — Арчибальд.       — Длинное имя, — Эру сморщил нос. — Буду звать Арч. Идёт?       — Идёт, но у моего имени уже есть сокраще-... — Арчи замолчал. Он всё ещё не мог отвести взгляд от четырех рук. — Постой, ты сказал, с 1855-го? Но тебе на вид...       — Одиннадцать, — кивнул Эру без тени грусти. — Я умер в одиннадцать. Холера. В Нью-Йорке, в районе доков. Мать работала на фабрике, я помогал. Четыре руки тогда бы пригодились, — он хмыкнул. — А здесь — пожалуйста. Господь, видать, решил, что раз уж я в Аду, то руки лишние не помешают.       — И тебе... весело? — осторожно спросил Арчи.       Эру пожал плечами.       — Ну, скучно не бывает. Я весь этаж знаю. Кто с кем спит, кто у кого украл, кто подделывает отчеты. Джорджиане докладываю раз в неделю. Она мне за это дополнительно платит. А я ещё и почту разношу — и там платят. Я тут бизнесмен, Арч. Маленький, но шустрый.       Он подошел к столу и ловко (всеми четырьмя руками) разложил принесенные бумаги — в три разные стопки.       — Это срочные, это на подпись, а это можно до завтра. Я буду заходить утром и вечером. Если что-то нужно срочно — дёрни за шнур, там колокольчик в коридоре. Я услышу. Уши у меня тоже хорошие.       Он подмигнул и направился к двери. На пороге обернулся.       — Слушай, Арч. Тут правило есть. Негласное. На этом этаже все друг друга прикрывают. Мы не Улей, мы штучный товар. Если увидишь, что кто-то косячит — не спеши докладывать. Сначала поговори. Может, договоришься. Наверху свои порядки, внизу свои. А здесь — свои. Понял?       — Понял, — ответил Арчи медленно.       — Хороший дядька, — одобрительно кивнул Эру. — Быстро учишься. Ладно, я побежал. У меня ещё семь кабинетов. И в столовую надо успеть, пока пирожные не разобрали. Тут повар из Парижа, из «Maxim's». Умер в 1910-м, как раз перед тобой. Наверное, я не уверен. Делает эклеры — пальчики оближешь. Тебе принести?       — Э... да. Спасибо.       — Отлично! — Эру исчез за дверью, и только эхо его голоса донеслось из коридора: — Эклеры любят все!       Арчи остался один.       Он посмотрел на три стопки бумаг, на окно с видом на поля, на шкафы, полные тайн. И вдруг улыбнулся. Впервые за долгое время — не горько, не иронично, а просто так.       — Интересно, — сказал он вслух пустому кабинету, — что бы сказала мать, если бы увидела меня сейчас.       Ответа не было. Только ветер шевелил жёлтую траву далеко внизу, и где-то в коридоре звенел колокольчик — Эру пришлось бежать до следующего кабинета.       Арчи вздохнул и взялся за верхнюю стопку. Срочные.

***

      Работа на четвёртом уровне оказалась удовольствием.       Арчи боялся признаться в этом даже себе, но факт оставался фактом: он просыпался и с непривычным для грешника интересом шёл в свой кабинет. Контракты здесь были сложнее, интереснее, с юридическими тонкостями, которые заставляли его мозг работать на полную мощность. Никакой механической зубрежки цифр, как в Улье. Здесь нужно было думать, анализировать, предусматривать лазейки — и закрывать их. Или, наоборот, оставлять, если того требовала политика Господина.       Временами Арчи ловил себя на мысли, что получает от этого удовольствие. Чисто профессиональное. Как хороший плотник получает удовольствие от хорошего дерева. Как хирург — от чисто сделанного разреза.       — Ты пугаешь меня, Арчи, — сказал как-то Сорок Седьмой, когда они встретились в Нижнем Городе. Гвелински забегал повидать старых друзей. И Джаади, конечно, в первую очередь. — Ходишь довольный, как кот, который нашел сметану. В Аду.       — Я не довольный, — возразил Арчи. — Я... увлечённый.       — Это ещё хуже, — Сорок Седьмой покачал головой. — Смотри, чтобы это увлечение тебя не довело до подвала Беньямина. Там тоже, знаешь, увлекательно, но как-то однобоко.       Джаади промолчала, но в тёмных глазах мелькнуло что-то похожее на тревогу. Она гладила его руку под столом, и тепло её пальцев отгоняло мрачные мысли.       Но главным открытием четвёртого уровня стала столовая.       Она располагалась в центре этажа, светлая (насколько может быть светлым помещение с изумрудным потолком) и с длинными деревянными столами. Здесь кормили. По-настоящему кормили, а не выдавали ту баланду, которой довольствовались в Улье.       Здесь были супы, жаркое, свежий хлеб (откуда? Арчи подозревал, что с тех самых полей), и даже десерты — те самые эклеры от повара из «Maxim’s», о котором говорил Эру. Очередь за ними выстраивалась с самого утра, и четырехрукий мальчишка умудрялся проскакивать без очереди, используя все свои конечности, чтобы одновременно хватать пирожные и делать невинное лицо.       — Гений, — восхищённо шепнул Арчи коллеге из соседнего кабинета, пожилому грешнику по имени Иеремия.       — Хитрец, — поправил тот, но без злости. — Здесь все хитрецы.       За здешними столами можно было увидеть весь цвет четвёртого уровня. Пресс-секретари, занимающиеся внешней политикой. Старшие счетоводы, которые курировали целые направления. Аналитики, которые изучали всё подряд. Ударные отряды, охраняющие продовольственные запасы. Торговцы, сбывающие товар за туман. Механизм Господина работал без сбоев, и каждый винтик знал своё место.       Но больше всего Арчи, как он ни старался отвести взгляд, притягивал дальний стол.       Возвышение. Три места.       Святая Троица. Так их окрестили местные.       Горькая, злая шутка, которая здесь, в Аду, звучала настолько неуместно, что становилось почти смешно. Почти.       Они редко появлялись все вместе. Обычно кто-то отсутствовал — Джорджиана на проверках, Рэчетт на полях, Беньямин в подвалах. Но иногда, по странному стечению обстоятельств, они оказывались здесь одновременно. И тогда столовая замирала.       Арчи видел это уже несколько раз и каждый раз не мог оторваться.       Джорджиана сидела прямо, как будто стержень проглотила. Её многоножье тело было аккуратно уложено на специальную скамью, ножки поджаты под нее, только кончики усиков над лбом подрагивали, выдавая внутреннее напряжение. Она намазывала тост маслом — ровными, экономичными движениями. Ни кусочка не уронить, ни капли не испортить. Канцелярская крыса, даже здесь, за едой, оставалась канцелярской крысой.       Рэчетт, напротив, сидел развалясь. Его мешок-голова был повернут к тарелке, полной мяса. Кровавого, плохо прожаренного, с костями. Он ел жадно, чавкая, хрустя, и сквозь прореху рта было видно, как чёрные ошмётки исчезают за гнилыми зубами. Между укусами он жаловался — громко, не стесняясь аудитории:       — ...слабак, я говорю! Третью норму не выполняет. Третью! Я ему кишки выпустил, плугом привязал, он пропахал сто ярдов и сдох! Сдох, представляешь?! Пришлось нового брать, пока поле не остыло. Безобразие. Раньше грешники были крепче. А эти... дохнут и дохнут.       Джорджиана молчала, сосредоточенно жуя тост. Её лицо не выражало ничего, кроме лёгкой брезгливости — но, возможно, Арчи это только казалось.       Беньямин сидел с другой стороны стола, чуть поодаль, словно стараясь дистанцироваться от соседей. Перед ним стояла тарелка с кашей — пресной, серой, неаппетитной. Он медленно помешивал её ложкой, но не ел. Просто смотрел, как развариваются крупинки. Его чёрные слёзы на щеках поблёскивали в изумрудном свете. Глаза были пусты.       Иногда он открывал рот, пытаясь что-то сказать. Но Рэчетт рявкал: "Молчи, Беньямин, не порти аппетит!", и Беньямин послушно замолкал, возвращаясь к созерцанию каши.       Это было жуткое зрелище. Три монстра, управляющие судьбами тысяч душ, сидящие за одним столом как семья, которая ненавидит друг друга, но вынуждена терпеть.       — Смотри, но не пялься, — шепнул однажды Иеремия, когда Арчи засмотрелся на троицу. — Рэчетт чувствует взгляды. Мешок, а чувствует. Может подойти и поинтересоваться, что ты там высматриваешь.       Арчи послушно отвёл глаза. Но краем всё равно следил.       Интересно, о чем они говорят, когда остаются одни? Обсуждают ли политику Господина? Строят ли планы? Или просто сидят в тишине, уставшие от вечности, как и все здесь?       Он поймал себя на мысли, что почти сочувствует Беньямину. Почти. Пока не вспоминал детские черепа на его руках.       — Эй, Арч!       Эру материализовался за соседним столом, ухватив двумя руками поднос с горой эклеров, а двумя другими придерживая стопку конвертов.       — Ты слышал новости?       — Какие? — Арчи отвлекся от созерцания "Троицы".       — Снаружи. Из Гордыни. Торговцы приходили. Говорят, наверху война была. — Эру понизил голос. — Мировая война, представляешь? Люди убивали друг друга миллионами. Там, наверху, сейчас 1918 год. И к нам столько новичков валит — Джорджиана с ног сбилась, контракты оформлять.       1918 год.       Арчи моргнул.       Война. Мировая война. Пока он сидел здесь, перекладывал бумажки, пил брагу с друзьями и смотрел на четырехрукого мальчишку, там, наверху, люди гибли в окопах, травились газом, умирали под пулемётами. Миллионы. Миллионы новых душ, которые сейчас сортируются, распределяются.       — Много новеньких? — спросил он тихо.       — Валом, — Эру кивнул, жуя эклер. — Джорджиана сказала, такого наплыва не было с Наполеоновских войн. И все молодые, здоровые — ну, которые были здоровы, пока их не убили. Господин, говорят, доволен. Хороший урожай душ в этом году.       Он хохотнул собственной шутке и убежал дальше, оставив Арчи с недоеденным супом и тяжелыми мыслями.       Война. Новички.       Он поймал себя на том, что впервые назвал кого-то "новичком". Мысленно, но это слово прозвучало в голове отчётливо, как звон колокола.       «Новички».       Значит, сам он уже не новичок. Он старожил. Опытный. Свой.       Когда это случилось? Когда он перестал считать дни? Когда Улей перестал быть чужим, а бар "Жаровня" стал почти домом? Когда Джаади начала смотреть на него как на... как на мужчину, а не просто соседа по несчастью?       Арчи посмотрел на свои руки. Те же руки, что держали молоток, вызволяя ногу из-под обломков. Те же, что подписывали липовые документы в Сент-Луисе много лет назад. Те же, что обнимали Джаади прошлой ночью.       Ничего не изменилось. И изменилось всё.       Он стал частью этого места. Эта мысль была страшнее, чем вид Рэчетта за едой. Страшнее, чем цепи из детских черепов на руках Беньямина.       — Привыкнешь, — сказал Иеремия, словно прочитав его мысли. Мужчина жевал курицу и смотрел куда-то в стену. — Все привыкают.       В столовой стало тихо. Арчи поднял глаза.       "Святая Троица" поднималась из-за стола. Джорджиана первой, аккуратно промокнув губы салфеткой. Рэчетт следом, облизывая пальцы и довольно урча. Беньямин последним, оставив нетронутую кашу стыть на тарелке.       Они вышли, и напряжение в зале спало. Люди заговорили громче, задвигались свободнее. Кто-то заказал добавки. Эру пронесся с новой порцией эклеров.       А Арчи смотрел на опустевший стол на возвышении и думал о том, что где-то там, за полями, за серым туманом, есть другие территории. Другие Повелители. Другие грешники, привязанные к другим хозяевам.       И некоторые из этих Повелителей, говорят, зарились на земли Господина. И всегда получали по зубам.       Интересно, что это за Повелители? Такие же, как его хозяин? Архитекторы своих маленьких адов? Или просто бандиты, дорвавшиеся до власти?       И главное — кто такой сам Господин? Старейший Повелитель, чьё имя боятся произносить вслух. Чья магия питает эти поля, эту реку, этот замок. Чья подпись стоит под контрактом, который привязал душу Арчи к хозяину ещё до его рождения.       — Я узнаю, — пообещал себе Арчи, доедая остывший суп. — Я до него доберусь. И тогда посмотрим, кто кого.       Эклеры сегодня были особенно вкусными.