Глава 4 "Глоток воздуха"

      Восемьнадцать часов       Арчибальд никогда не считал себя человеком, который боится работы. В Сент-Луисе он мог торчать в офисе до полуночи, перебирая бумаги, если того требовало выгодное дело. Но там была цель. Там были деньги, власть, уважение. Здесь была просто бесконечность.       Восемнадцать часов скрипа перьев, шелеста бумаги, зелёного полумрака и цифр, цифр, цифр. Души, контракты, проценты, сроки. К концу дня у Арчи слипались глаза и перед внутренним взором плясали столбцы чисел, даже когда он их закрывал. После смены он обычно засыпал на отданной ему кровати в общей спальне, где пахло потом и серой.       И вот однажды, на исходе третьей недели, когда механическая стрелка огромных часов в главном холле замка дрогнула и показала "шесть" (здесь суть времени оставалась, Арчи не знал как, но она оставалась), Сорок Седьмой тронул Арчи за плечо.       — Эй, новенький. Держи.       Он протянул ему мятую бумажку. Арчи развернул: "Пропуск во внешний периметр. Действителен с 18:00 до 06:00. Нарушение режима карается без следствия".       — Что это? — спросил Арчи, чувствуя, как сердце пропускает удар. Он не знал, что оно еще может биться здесь.       — Твоя свобода на двенадцать часов, — усмехнулся Сорок Седьмой. — Ну, относительная. Пошли. Сегодня пятница. День, когда Джорджиана проверяет отчеты и ей не до нас. Мы идём в город.       Арчи посмотрел на пропуск, на свою руку, заляпанную в чернилах, на бесконечные ряды столов.       — Я думал, нам нельзя выходить.       — Нельзя без пропуска, — поправил Сорок Седьмой. — А пропуска дают тем, кто не косячит. Ты не косячишь. Вставай. Покажешь, умеешь ли ты пить или только бумажки перебирать.       Впервые за тридцать три дня Арчибальд Гвелински вышел за обсидиановые стены замка.       Воздух снаружи оказался... таким же. Сырым, тяжелым, сладковатым от запаха гниющих фруктов, который, казалось, пропитал здесь всё. И всё же он отличался. Не был застоявшимся, спёртым, пропахшим пылью и страхом. Арчи глубоко вдохнул и почувствовал, как что-то внутри него разжимается.       «Пустынные земли».       Город.       Он ожидал увидеть трущобы. Лачуги из ржавого металла, какие мелькали за окнами по дороге к замку в первый день. Он ошибся.       Перед ним раскинулась... деревня. Большая, разросшаяся, но деревня. Дома здесь были невысокими, добротными, с резными наличниками и палисадниками, где росла та самая желтоватая трава и какие-то цветы — бледные, с поникшими бутонами, но цветы. Горел свет в окнах, и в этом свете мелькали силуэты.       Люди.       Нет, грешники. Такие же, как он. Они сидели на крылечках, курили (откуда здесь табак?), смеялись. Где-то играла музыка — расстроенное пианино и чей-то хриплый голос, затянувший что-то про любовь и разлуку.       — Что это за место? — спросил Арчи, останавливаясь.       — Это? — Сорок Седьмой хлопнул его по плечу. — Это наш кусочек Рая. Добро пожаловать в Нижний Город. Здесь живет канцелярия.       — Канцелярия?       — Ну, мы. Клерки, счетоводы, писари. Те, кто не на полях. У нас тут своя жизнь.       Бар назывался "Жаровня". Вывеска криво висела на одном гвозде, изображая сгорбленную фигуру с лопаткой в одной руке и кружкой в другой. Внутри было накурено, шумно и почти уютно.       За длинным деревянным столом сидело человек десять. Арчи узнал несколько лиц из Улья. Эстер — шестьдесят шестая — женщина лет пятидесяти с вечно поджатыми губами, при жизни была учительницей латыни где-то в Румынии, теперь проверяла контракты на древних языках. Молодой парень Тэйко, родом с Востока, который постоянно икал и извинялся, — он вел учет поставок на поля. И другие.       — О, Безымянный привёл новенького! — заорал кто-то. Сорок Седьмой только хмыкнул на обращение. — Садись, нальём!       Арчи сел. Перед ним поставили кружку с мутной жидкостью, которая пахла брагой и еще чем-то травяным.       — Пей, не бойся, — сказала Эстер. — Это не отрава. Гонят из тех фруктов, что растут за полями.       Арчи сделал глоток. Жидкость обожгла горло, ударила в нос и на мгновение перекрыла дыхание. Но следом пришло тепло. Разливающееся по груди, по рукам, согревающее изнутри. Он выдохнул и закашлялся.       Все засмеялись.       — Добро пожаловать в Ад, парень! — кто-то хлопнул его по спине.       И Арчи засмеялся тоже. Впервые за... он не помнил, когда смеялся в последний раз. Может быть, еще при жизни. Может быть, в тот вечер, когда выиграл дело и они с коллегами пошли в ресторан на набережной.       Смех был хриплым, чужим, но настоящим.       Они пили, болтали, сплетничали о Джорджиане (шепотом, но с интонациями, от которых Арчи чуть не подавился), вспоминали смешные случаи из жизни "наверху". Кто-то рассказал, как при жизни работал гробовщиком и однажды перепутал покойников. Кто-то — как пытался обмануть налоговую и попался на смешной мелочи. Смеялись до слёз, до коликов в животах, до того, что забывали, где находятся.       На мгновение, всего на одно короткое мгновение, Арчи показалось, что всё хорошо. Что он просто в баре с приятелями после тяжелого рабочего дня. Что завтра будет воскресенье, можно поспать, а потом пойти в церковь (мать бы обрадовалась) или просто валяться с газетой в кровати. Что он жив.       Потом кто-то изрыгнул изо рта пламя, и мгновение прошло. Но осадок остался. Теплый, почти человеческий.       С того дня Арчи начал осваиваться по-настоящему.       Он узнал, что у Нижнего Города есть свои законы, свой уклад, свои старейшины — пожилые грешники, жившие здесь столетиями. Что здесь можно купить почти всё: от новой рубашки до газет, которые привозят из других земель с опозданием в пару недель. Он всё ещё был в своём почерневшем от смоли костюме. Зарплаты ещё не было, и Арчи мечтал о новой, чистой одежде, как никогда раньше. Боже, как же он не ценил ванную в своём доме.              А ещё он узнал, что здесь живут семьями.       Не так, как наверху, конечно. Детей у грешников не бывает — это Арчи узнал от Эстер. Бесплодие было частью наказания, еще одного напоминания, что жизнь кончилась. Но детей в Аду хватало. Беспризорники, сироты, те, кто попал сюда, успев нагрешить, но не успев заслужить ничего лучше. Они слонялись по Кольцу, воровали, сбивались в стаи, выживали как могли.       Господин, как ни странно, решил эту проблему на своей территории.       На окраине Нижнего Города, там, где поля уже подступали к самым домам, стояло длинное двухэтажное здание из серого камня. Над входом висела табличка: "Приют Димитрия. Основан приблизительно в 1883 году".       Арчи заглянул туда однажды, проходя мимо. Из окон доносились детские голоса — кто-то учил таблицу умножения, кто-то читал вслух. Во дворе несколько ребятишек возились в пыли, запуская самодельного змея из тряпок и прутьев.       — Да, это тоже Его, — сказал Сорок Седьмой, перехватив взгляд Арчи по пути обратно в замок. — Школы, больницы, винодельни. Всё Его.       — Зачем? — Арчи искренне не понимал. — Зачем монстру... зачем Ему это?       Безымянный пожал плечами.       — За тем, что больные не работают. За тем, что голодные крадут, а не пашут.       Они пошли дальше, но Гвелински еще долго оглядывался на приют. Дети смеялись, запуская воздушного змея. Воспитательница — женщина с усталыми глазами и наколотым на руку номером — поправляла девчонке бант.       Выглядело это почти... нормально. Почти по-человечески.       А потом Арчи вспомнил руки Беньямина. Цепи из детских черепов. И его передёрнуло.       Он не знал, что думать. Господин создал идеальную машину. Но машина, оказывается, включала в себя не только контракты и наказания. Она включала школы и больницы. Она включала приюты и дома престарелых. Она включала этот Нижний Город, где грешники могли на несколько часов забыть, что они грешники.       Арчибальд Гвелински, привыкший видеть мир в черно-белых тонах вины и невиновности, вдруг обнаружил, что Ад раскрашен в тысячи оттенков серого. И чем дальше, тем меньше он понимал, где заканчивается зло и начинается... что? Порядок? Забота? Расчёт?       В один из дней он снова сидел в баре, сжимая кружку с мутной брагой, и смотрел, как Эстер рассказывает молодому Тэйко, как правильно ухаживать за девушкой (здесь, в Аду, это тоже было — ухаживания, свидания, разбитые сердца).       — Ты главное не спеши, — говорила она. — Мы тут все надолго. Вечность, она долгая. Успеешь и жениться, и развестись, и снова жениться, если дураком не будешь.       Тэйко икал и краснел.       Арчи отвернулся к окну. За мутным стеклом догорал багровый закат — краснее, чем наверху. По улице шла пара. Мужчина и женщина, он с мотыгой на плече, а она в платье и платке. Он что-то говорил, а она слушала и улыбалась.       И в этой улыбке, в этом жесте, в этом простом человеческом тепле посреди вечного проклятия было что-то такое, от чего у Арчи защемило внутри.       Он вдруг остро, до боли, до спазма в горле, захотел домой. Не в Сент-Луис, не в свой офис, не в квартиру над мясной лавкой. А в то место под Краковом, где мать готовит ужин, отец читает газету и ворчит на политиков, а за окном идет дождь, обычный земной дождь, и пахнет мокрой травой и свежестью.       Дома больше не было.       Был только Ад. И этот Ад, как выяснилось, мог быть почти уютным. Почти человеческим. Почти.       И от этого "почти" хотелось выть