Пытки

Вечер в подвале прошёл в полной, гнетущей тишине. Никто не говорил. Даже дыхание казалось слишком громким. Мы просто существовали — прикованные к одной и той же трубе, каждый в своём углу боли и отчаяния. Джудит сидела, обхватив колени руками, и иногда начинала тихо всхлипывать — не рыдать, а именно всхлипывать, как будто слёзы уже кончились, а тело продолжало их выдавливать. Кевин смотрел в стену, не мигая, его челюсть была сжата так сильно, что я видела, как ходят желваки. Хосе и Рамон — его напарники — молчали, только иногда переглядывались, и в их глазах было что-то тёмное, безнадёжное. Я свернулась в комок, насколько позволяла цепь, прижалась спиной к холодной трубе и старалась не думать. Но мысли всё равно приходили: Саманта… Брендон… кровь на его плече… мой крик в поле… его взгляд, когда меня утаскивали. Я кусала губу до крови, чтобы не зарыдать в голос, потому что знала: если начну — уже не остановлюсь. Свет лампы под потолком горел всё время, и мы не знали, сколько прошло часов. Время здесь не существовало — только боль, онемение в запястьях и бесконечное ожидание следующего шага охранников. Утро пришло незаметно. Я поняла, что настал день, только когда дверь наверху снова скрипнула и в подвал спустились охранники — те же двое, с одинаково пустыми глазами. Они не смотрели на нас — просто подошли к трубе, отстегнули цепи от стены, но оставили наручники на руках. Потом дверь открылась шире, и вошёл он. Мигель. Сначала я его не узнала. Он был одет не как в ту ночь — не в идеальный костюм, а в простую белую майку, потёртые джинсы и чёрно-белую клетчатую рубашку, расстёгнутую на распашку. Волосы чуть растрёпаны, на лице лёгкая щетина. Он выглядел почти… обычным. Как будто спустился сюда с утра пораньше выпить кофе и поболтать. Но когда он улыбнулся — той же наглой, холодной улыбкой, — я узнала его мгновенно. Сердце рухнуло вниз, желудок сжался в комок. Он не смотрел на меня. Его взгляд сразу нашёл Кевина. – Доброе утро, агент, – сказал Мигель на английском, голос спокойный, почти дружелюбный. – Ну что, подумал ночью? Всё ещё хочешь играть в героя? Или уже готов работать на меня? Я ведь не прошу многого. Просто… маленькую услугу. Информацию. Пару имён. И ты свободен. Твои люди тоже. Даже эта твоя новая подружка, – он кивнул в мою сторону, не глядя. – Я отпущу её к мужу и дочке. Разве ты не хочешь этого? Кевин поднял голову. Его глаза были холодными, как лёд. – Иди на хуй, Мигель, – сказал он тихо, но чётко. – Каждый день. Каждый час. Иди на хуй. Мигель улыбнулся шире. Потом медленно достал из кармана джинсов складной нож — чёрный, с длинным лезвием, которое он открыл одним движением большого пальца. Звук металла о металл прозвучал в тишине подвала как выстрел. Он присел на корточки рядом с Хосе — тем напарником Кевина, который сидел ближе всех. Хосе напрягся, но не дёрнулся — только дыхание стало чаще. Мигель взял его левую руку — спокойно, почти нежно, — и прижал к бетонному полу. Хосе попытался вырваться, но цепь не дала. Мигель наклонился и одним быстрым движением отрезал ему мизинец. Хосе заорал — коротко, надрывно, как раненое животное. Кровь брызнула на бетон. Мигель не остановился. Он отрезал следующий палец — безымянный. Хосе дёрнулся всем телом, закричал снова — хрипло, отчаянно, слёзы хлынули из его глаз. Его лицо исказилось от боли и ужаса, он бился в цепях, как в конвульсиях, но Мигель держал его руку железной хваткой. Я не могла отвести взгляд. Ужас парализовал меня — холодный, липкий, как будто меня окунули в ледяную воду. Я чувствовала, как моё тело дрожит, как слёзы текут по щекам, как внутри всё сжимается от страха: следующим могла быть я. Это может быть Кевин. Это может быть любой из нас. Хосе кричал, кровь текла по бетону, а Мигель просто смотрел на него — спокойно, почти с любопытством, как учёный на подопытного кролика. Потом он встал, вытер лезвие о рубашку Хосе, сложил нож и убрал в карман. – Подумай ещё раз, Кевин, – сказал он мягко. – У тебя осталось меньше пальцев, чем дней. А у твоей новой девочки… – он наконец посмотрел на меня, улыбнулся той самой улыбкой из клуба, — …ещё много всего, что можно сломать. Он развернулся и пошёл к двери, смеясь — тихо, почти весело, как будто только что рассказал удачную шутку. Дверь захлопнулась за ним. Хосе продолжал стонать, кровь капала на пол. Джудит зажмурилась и зажала рот рукой, чтобы не закричать. Кевин смотрел на своего напарника — глаза сухие, но лицо белое, как мел. А я… я просто сидела, дрожа всем телом, и внутри меня росло отчаяние — чёрное, бездонное, без надежды. Потому что теперь я знала: спецназ может и не прийти. А если придёт — может быть уже поздно. Для всех нас. Я не могла отвести глаз от Хосе. Он сидел, прислонившись к стене, его лицо было бледным, как полотно, а глаза — стеклянными от шока и боли. Кровь всё ещё сочилась из обрубков пальцев на левой руке — мизинец и безымянный лежали на бетоне, как отброшенные кусочки мяса, и от этого вида меня мутило, желудок сжимался в комок. Хосе дышал тяжело, прерывисто, но не кричал больше — только стонал тихо, как раненый зверь. Он сорвал зубами край своей рубашки, оторвал полосу ткани и, морщась от каждого движения, обмотал ею кисть. Кровь пропитывала тряпку мгновенно, но он давил на рану правой рукой, сжимая так сильно, что костяшки побелели. "Держись, hermano," — прошептал Рамон, его другой напарник, но Хосе только кивнул, слёзы текли по его щекам, смешиваясь с потом. Я видела, как он борется — не только с кровью, которая всё ещё капала, но и с ужасом, который, наверное, разрывал его внутри. Наконец, кровотечение замедлилось, превратившись в тонкую струйку, и он обвис, тяжело дыша, но живой. Живой, но сломленный. Кевин сидел рядом, его голубые глаза полыхали яростью. Он смотрел на дверь, за которой скрылся Мигель, и его губы шевелились в беззвучных проклятиях. "Сукин сын… ублюдок… я разорву тебя на куски," — бормотал он, голос дрожал от злости. Он нервничал — это было видно по тому, как он дёргал цепью, как его нога отбивала ритм на бетоне, как он то и дело бросал взгляды на потолок, будто ждал, что спецназ вот-вот ворвётся. Но время тянулось, и его нервы сдавали. "Где они, чёрт возьми? Где этот долбаный спецназ?" — вырвалось у него наконец, и он начал проклинать уже их: "Ленивые ублюдки… Сидят в своих офисах, жрут пончики, пока мы здесь гниём… Если они не придут, я сам их прикончу…" Но потом он замолкал, качал головой и твердил, как мантру: "Мигель нужен нам живым. Только так. Только живым мы раскроем все его преступления. Его связи, его деньги, его грёбаные лаборатории… Без него ничего не изменится. Держитесь, ребята. Они придут." Его слова висели в воздухе, но в них уже сквозило отчаяние — то же, что и у меня. Мы все чувствовали это: время уходит, а спасение не приходит. Джудит тихо плакала в углу, Хосе стонал, Рамон молчал, а я… я просто сидела, дрожа от страха, и молилась, чтобы это утро не стало последним.