Ошибка

Но утро принесло только новый ужас. Дверь открылась снова — те же охранники, с каменными лицами и пистолетами в кобуре. Они подошли прямо ко мне. Я замерла, сердце колотилось так, будто хотело вырваться. Нет. Только не снова. Но они отстегнули мою цепь от трубы, схватили под руки и потащили к выходу. Кевин дёрнулся в своих цепях: "Эй! Оставьте её! Сукины дети!" Джудит всхлипнула громче. Но я не сопротивлялась. Решила копить силы. Вчерашняя борьба ничего не дала — только боль и унижение. Я шла молча, ноги подкашивались, но я держалась, чтобы дать отпор Мигелю. Если придёт момент — я буду готова. Они снова повели меня вверх по лестнице, по коридорам. Комната была той же, но теперь светлой — шторы раздвинуты, солнце лилось через огромные окна, отражаясь от полированного дерева и золота декора. Мигель стоял у окна, спиной ко мне, в своём простом прикиде хулигана: белая майка, облегающая мускулистый торс, потёртые джинсы и чёрно-белая клетчатая рубашка нараспашку. Он обернулся, и его губы растянулись в издевательской улыбке. – Ну, как спалось после вчерашнего секса, красотка? – спросил он насмешливо, голос бархатный, полный триумфа. – Надеюсь, тебе понравилось. Ты так стонала… как будто просила ещё. Я взбесилась. Кровь ударила в голову, страх отступил на миг, и я выплюнула всё, что накипело: – Ты ублюдок! Отпусти меня, сволочь! Мой муж найдёт тебя и разорвёт на части! Ты ничего не стоишь, просто трусливый насильник, который прячется за своими громилами! Я расскажу всем, что ты сделал, и тебя посадят! Он только рассмеялся — громко, искренне, как будто я рассказала шутку. Подошёл ближе, его глаза блестели от веселья. – О, какая смелая! – насмехался он, кружа вокруг меня. – Твой муж? Тот, которого подстрелили, как собаку в поле? Он даже встать не смог. А ты… ты здесь, беспомощная, как котёнок. Кричи сколько хочешь — никого ты этим не удивишь. Ты просто очередная шлюха. Его насмешки жгли, как соль на ране. Я чувствовала себя ничтожеством — связанной, униженной, в его власти. Но когда ему надоело, он подошёл совсем близко, схватил меня за подбородок и наклонился, чтобы поцеловать — грубо, властно. Я не выдержала. Рука — свободная от наручников — взметнулась, и я дала ему пощёчину — резко, со всей силы, что накопила. Звук шлепка эхом разнёсся по комнате, его голова едва дрогнула, но щека покраснела. Он замер. Улыбка сползла с лица. А потом… потом его глаза потемнели, и я поняла, что совершила ошибку. Я стояла перед ним, дрожа от ярости и страха, его щека всё ещё горела от моей пощёчины, которую я только что влепила ему. Мигель замер на секунду — его глаза сузились, улыбка сползла с лица, как маска. А потом он шагнул ко мне так быстро, что я даже не успела отшатнуться. Его рука сомкнулась на моём горле — не просто схватила, а вдавила пальцы в кожу, перекрывая воздух одним движением. Я почувствовала, как трахея сжимается, как лёгкие мгновенно вспыхнули от нехватки кислорода. – Ты в конец охренела, puta? – прошипел он мне в лицо, голосом полным презрения. – Думаешь, можешь поднять руку на меня? На меня? Я вцепилась в его запястье обеими руками, пытаясь оторвать, но он был слишком силён. Он рванул меня вперёд, повалил на кровать — я упала на спину, а он навалился сверху, придавив весом всего тела. Его колено вдавилось в мой живот, вторая рука легла поверх первой на горле — теперь он душил обеими руками, методично, без спешки, глядя мне прямо в глаза. – Ты никто здесь, Франческа, – говорил он, медленно сжимая пальцы. – Просто дырка, которую я решил использовать. Ты умоляла мужа трахнуть тебя жёстче, помнишь? А теперь я трахаю тебя так, как ты заслуживаешь — как шлюху, которая не знает своего места. Воздух кончался. Я хрипела, рот открывался в беззвучном крике, ноги бились по простыне, руки царапали его запястья, оставляя красные полосы, но он не ослаблял хватку. Мир начал темнеть. лёгкие горели, как в огне. Я слышала его голос — далёкий, насмешливый: – Давай, сопротивляйся… Это только заводит меня сильнее… Последнее, что я видела, — его лицо, искажённое злобным удовольствием, и потом всё погасло. Тьма накрыла меня полностью. Я лежала на кровати, прикованная наручниками к спинке, руки онемели от натяжения, а тело дрожало от смеси паники, гнева и отвращения. Мигель сидел напротив, в одних боксерах, его атлетичное тело — сплошные мышцы и татуировки — казалось ещё более угрожающим в ярком утреннем свете, льющемся через окна. Он смотрел на меня, как на трофей, его глаза блестели от садистского удовольствия. Я пыталась дышать ровно, но слёзы жгли щёки, а внутри всё кипело — ненависть и желание врезать ему так, чтобы он сдох. Он встал медленно, подошёл ближе, и его улыбка стала шире, издевательской. "Ох, Франческа, ты такая упрямая… Это заводит," — прошептал он, наклоняясь надо мной. Его руки скользнули по моему телу — грубо, собственнически. Он схватил мою грудь, сжал сильно, пальцы впились в кожу, вызывая острую боль, смешанную с унизительным ощущением беспомощности. Я дёрнулась, пытаясь отстраниться, но цепи не дали — только усилили давление. "Смотри, как они реагируют на меня," — насмехался он, сжал соски между пальцами, пока я не зашипела от боли. Потом он наклонился и впился зубами в один сосок — укус был резким, жгучим, как удар тока, и я закричала, выгнувшись дугой. — Ты стонала вчера, помнишь? Готова повторить? — бормотал он, переходя ко второму соску, кусая и посасывая, пока кожа не покраснела, я задыхалась от смеси отвращения и гнева. Его прикосновения были как яд — они жгли, унижали, заставляли чувствовать себя грязной, сломанной: "Сволочь… я убью тебя…" Он не спешил. Его руки блуждали ниже, по животу, по бёдрам, раздвигая ноги насильно. Я брыкалась, но он прижал меня коленом, его вес был неподъёмным. — Тише, тише… Ты же знаешь, что хочешь этого, — шептал он, стягивая боксеры. Его член — твёрдый, горячий — упёрся в меня, и я почувствовала новый прилив паники. Он вошёл одним толчком — грубо, без подготовки, разрывая всё внутри. Боль была ослепляющей, как нож, вонзающийся в тело, и я закричала, слёзы хлынули ручьём. Он начал двигаться — жёстко, глубоко, вбиваясь в меня с такой силой, что кровать скрипела под нами. Каждый толчок отзывался унижением: его тело накрывало моё, пот смешивался, его дыхание обжигало шею. — Чувствуешь мой член? Ты моя… слышишь? Он ускорялся, его руки сжимали мои бёдра, оставляя синяки, а я кусала губу до крови, чтобы не обронить случайный стон, чтобы не дать ему удовлетворения. — Давай, кричи… Я знаю, тебе нравится грубо, — рычал он, входя глубже, быстрее, пока его тело не напряглось, и он не излился в меня с низким стоном. Боль, отвращение, унижение — всё смешалось в один комок, разрывающий душу. Когда он кончил, он отстранился, тяжело дыша, и посмотрел на меня сверху вниз, как на отброс.