Не смей умирать, гад!

Выстрелы. Сначала один — сухой, резкий. Потом — автоматная очередь, короткая, но оглушительная. Где-то рядом взорвалась граната — глухой хлопок, вспышка, запах пороха. Пол задрожал под ногами. Охранник, державший меня, выругался и отпустил руку — я упала на колени, инстинктивно закрыв голову руками. Джудит тоже рухнула рядом. Мы поползли — кто куда, в разные стороны, ища укрытие. Я видела, как Мигель вскочил с дивана, в его руке появился пистолет — большой, чёрный. Он не прятался. Стрелял в сторону входа — спокойно, точно, как будто это была обычная тренировка. Его люди — те двое, что стояли перед ним, — нырнули за диван, открыли огонь из автоматов. Пули рикошетили от стен, стекло разлеталось, — всё смешалось в хаосе. Я прижалась к стене, сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. "Это они… Это спецназ!" — вспыхнуло в голове. Надежда — горячая, яркая, почти болезненная — разлилась по телу. Я видела вспышки выстрелов в дверном проёме — чёрные фигуры в шлемах, бронежилетах, с автоматами. Они шли вперёд — профессионально, быстро, перекрывая друг друга. "Скоро всё закончится… Скоро… Брендон… Саманта… Я вернусь…" Слёзы текли по щекам, но теперь это были слёзы облегчения. Я поползла ближе к Джудит — она лежала на полу, закрыв голову руками, дрожала всем телом. Я схватила её за руку. – Джудит… они пришли… Это конец… Держись… Она подняла голову. Ее глаза были полны слёз и неверия. – Правда?.. – прошептала она. – Правда?.. Мигель всё ещё стоял в центре зала — высокий, непреклонный. Но спецназ уже входил — чёрные силуэты, лазерные точки на его груди, команда "¡Manos arriba!" — руки вверх. Это конец ада. И вдруг — граната. Один из охранников Мигеля — мужчина лет сорока, выбегает из боковой комнаты с криком: «¡Jefe! ¡No!» Он размахивается и бросает гранату прямо в толпу спецназовцев. Взрыв. Огонь, дым, осколки разлетаются веером. Спецназовцы бросаются в рассыпную — кто падает, кто катится за колонны, кто кричит от боли. Чёрные силуэты исчезают в дыму, автоматные очереди обрываются, вместо них — стоны, хрипы, запах горелой плоти и пороха. Мужчина — тот, что бросил гранату, — прыгает на Мигеля, закрывая его своим телом. Они падают вместе на пол, всего в двух метрах от меня. Я уже успела заползти за массивный деревянный стол. Прижалась к нему спиной, сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Взрывная волна ударила по ушам, оглушила. Мужчина лежал на Мигеле неподвижно. Его спина была нашпигована осколками — десятки рваных ран, кровь текла ручьями, пропитывая рубашку, капая на мрамор. Мигель был под ним — контуженный, оглушённый. Он пытался скинуть тело с себя, но сил явно не хватало. Он бормотал что-то на испанском — хрипло, бессвязно: «…hermano… no… levántate…» Я смотрела на него и вдруг вспомнила слова Кевина в подвале: «Мигель нужен им живым. Только так мы раскроем всё…» Если он умрёт здесь — от контузии, от потери крови, от удушья под трупом — всё кончится. Его преступления уйдут с ним. Нет. Он не умрёт так легко. Я поползла к нему, игнорируя боль в запястьях от наручников, которые всё ещё болтались на одной руке. В зале всё ещё стреляли снаружи — далёкие очереди, крики, топот. Я добралась до них, схватила мёртвого мужчину за плечи и рванула на себя. Труп перекатился, кровь из его спины брызнула мне на руки, на платье. Мигель вдохнул — резко, с хрипом, глаза закатились, но он был жив. Я села перед ним и схватила его за воротник клетчатой рубашки — мокрой от крови и пота — и начала трясти. – Не смей умирать, гад! – кричала я, голос срывался, слёзы текли по лицу. – Не смей подыхать так легко! Я не хочу, чтобы ты умер! Я хочу, чтобы ты сидел в тюрьме вечно, ублюдок! Чтобы ты гнил заживо, слышишь?! Я трясла его сильнее, его голова моталась, глаза были полузакрыты, губы шевелились, но он не отвечал — только хрипел. Контузия, шок, потеря крови — он уходил. Я хлопала его по щекам — не сильно, но резко. – Очнись! Очнись, сволочь! Ты не умрёшь! Не здесь! Не сейчас! Он смотрел на меня — мутно, без фокуса, но видел. И в этот момент я поняла: он не умрёт. Пока. Потому что я не дам. Снаружи всё ещё гремели выстрелы. Спецназ прорывался. Надежда горела в груди — маленькая, но живая.