Введение, оно же выдержка из главы 7, в которой наши герои вспоминают, что кража детей у нечисти — плохая бизнес-идея, а также впервые озвучивают теорию Большого Пиздеца.

— Блять, СТАВЕР, беги, ебанный в рот, я же говорил, они нас найдут, ты конченный мудак, что решил украсть эту рыжеволосую девчонку! Вопль Зайца — по паспорту Данил Евгеньевич, для друзей просто Даня, но с некоторых пор именно Заяц, потому что однажды, ещё во время игр в футбол, он так смешно и ловко обходил соперников, что Ставер (тогда еще просто Саня) заорал: «Заяц, косой, не петляй!», и погоняло приклеилось намертво — разрезал ночную сырость леса, как циркулярная пила разрезает бюджетную фанеру. Вопль был полон не просто страха, а какого-то экзистенциального отчаяния человека, который только что осознал, что его лучший друг втянул его в такой фортель, от которого у нормальных людей, пьющих пиво по пятницам и смотрящих футбол, волосы зашевелились бы даже в самых неожиданных местах. Даня — невысокий, жилистый, с вечно взлохмаченными светлыми волосами. Он из тех, кто в любой дыре умудряется увидеть свет, а в любом человеке — что-то хорошее. Даже сейчас, когда за спиной ломали деревья разъяренные стражи схрона, сотканные из корней и мха, он умудрялся находить плюсы: хорошо, что ночь не дождливая, хорошо, что он позавчера купил новые кроссовки, хорошо, что Ставер хотя бы в этот раз не предложил поджечь лес для отвлечения внимания. Хотя последнее было спорным плюсом. И, конечно, эта рыжеволосая девчонка. Заяц вообще питал слабость к рыжим. Еще со школы, когда первая любовь, рыжая Ирка из параллельного класса, разбила ему сердце. С тех пор любая рыжая бестия вызывала в нем сложную гамму чувств: от умиления до животного ужаса. Эта мелкая оправдывала оба пункта. — Я не мудак! — донеслось спереди. — Я — рационалист! И это было единственно разумное решение! Ставер — высокий, худой, с острыми скулами и глазами, которые обычно смотрят в никуда. Он из тех, кто просчитывает всё наперёд, даже когда бежит от разъяренной нечисти. Для всех он — ледяной скептик, человек без души, без сердца, без жалости. Только Даня знает, что эта пустота внутри — не отсутствие, а бездонная яма, которую ничем не заполнить. Только Даня видит, как иногда по ночам Ставер смотрит в потолок с такой тоской, что хочется выть. Только с ним Ставер позволяет себе быть живым. Поэтому в устах Дани он просто Саня, но вслух, даже сейчас, он зовёт его Ставер. Бежать и орать «Саня» как-то не так эпично. — Разумное решение — украсть ребенка и талисман?! — Заяц чудом увернулся от ветки, норовившей выбить ему глаз. — Ты, блять, самоубийца, а не рационалист! Я, как оптимист, всегда вижу стакан наполовину полным, но сейчас он, сука, полон кипящей смолы! За спиной, метрах в пятидесяти, лес буквально сходил с ума. Ветки ломались с таким хрустом, словно там работала бригада камнедробилки, земля глухо вибрировала, а воздух наполнился запахом прелой листвы и могильной сырости, смешанным с чем-то, от чего слезились глаза. И над всем этим кошмаром доминировал низкий, утробный рев, от которого у Зайца, при всей его оптимистичной натуре, поджимались пальцы на ногах. — Я не ребенка крал! — возразил Ставер, на бегу пытаясь перезарядить помповик. Патроны сыпались из трясущихся рук в ворох листвы, но в отличие от любого другого человека, Ставер даже в панике оставался расчётливым — он тут же прикидывал, сколько патронов потеряно и какова вероятность подобрать их на обратном пути. — Я крал артефакт! Просто артефакт оказался в комплекте с рыжими волосами и вредным характером! — Она кусалась, Ставер! — Заяц, несмотря на оптимизм, начинал впадать в тот самый пессимизм, который всегда спасал им жизнь. Баланс между «все будет хорошо» и «все пропало» позволял ему выживать там, где чистые оптимисты уже лежали бы в могилах, улыбаясь и веря в лучшее. — Эта мелкая рыжая бестия прокусила мне руку до кости! Какая же это девчонка? Это концентрированный ужас в розовых штанишках с пони! И знаешь, что самое страшное? Я, как человек, который всегда старается найти хорошее в людях, в ней не вижу НИЧЕГО хорошего! Абсолютный ноль! Пустота! И это я, который в любом маньяке пытается разглядеть несчастное детство! — Врешь, Заяц, — выдохнул Ставер, ловко огибая поваленное дерево. — Ты даже в том упыре из подворотни пытался найти хорошее, пока он тебе горло не начал рвать. — Ну, вообще-то у него были красивые глаза, — признал Заяц. — И несчастная судьба. Его жена бросила, представляешь? Из-за этого он и стал кровь пить. Я пытался ему посочувствовать. — Ты пытался ему жилетку подставить, пока он тебе артерию искал. Я еле оттащил. — Это детали, — отмахнулся Заяц. — Главное — порыв. Но это не отменяет того факта, что сейчас за нами гонится как минимум пять стражей схрона, и один из них просто огромный! Ты понимаешь, как это выглядит со стороны? Мы — похитители детей! — Мы — спасатели! — отрезал Ставер, и в его голосе, обращенном только к Зайцу, проскользнула та редкая теплота, которую он позволял себе исключительно с ним. Для всех остальных Ставер был ледяным скептиком. С Зайцем он мог быть просто Саней, но даже сейчас, в этом аду, он оставался Ставером, потому что так было правильно. — Мы спасаем эту девчонку от скучной жизни в берлоге! — О, господи, — простонал Заяц. — Ты сейчас реально оправдываешь похищение ребенка тем, что мы делаем ей жизнь интереснее? — А что? — Ставер на секунду обернулся, и в его обычно пустых глазах мелькнуло что-то похожее на озорство. — Жизнь с нами — это гарантированные приключения, адреналин и никакой скуки. Лучший подарок для ребенка! — Мы сами через пять минут можем стать удобрением для этого леса! Какие, нахрен, приключения?! — Не ной, Заяц, — отрезал Ставер, но без обычной ледяной интонации. — Добежим до бабки Нины — будет тебе и бинт, и самогон. И даже, может быть, печенье для мелкой. — Обещаешь? — Заяц улыбнулся, даже не сбавляя темпа. Оптимизм — это не про веру в лучшее, это про умение улыбаться в самые пиздатые моменты жизни. Это про способность сказать «ничего страшного», когда вокруг полный апокалипсис. — Обещаю, — коротко бросил Ставер, и этого было достаточно. Потому что Ставер никогда ничего не обещал просто так. Ставер вообще мало что делал просто так — его холодный расчёт не позволял. Но если он что-то обещал Зайцу — он делал. Всегда. Даже если для этого пришлось бы лезть в самое пекло. Даже если бы пришлось убивать. Даже если бы пришлось умереть. Потому что Заяц был единственным, ради кого этот безжалостный, опустошённый внутри человек готов был на все. Рыжий комок у Ставера на руках завозился и высунул голову из-под куртки. — Долго еще? — поинтересовалась Крапива тоном капризной принцессы, которую оторвали от важного дела — в данном случае, от созерцания того, как за ними гонятся разъяренные существа из мифов. — Я есть хочу. И спать. И вообще, этот дядька меня неудобно несет. — Этот дядька тебя от этих тварей спасает, — огрызнулся Ставер. — Могла бы и спасибо сказать. — А за что спасибо? — искренне удивилась девчонка. — Это вы камень украли, это вы меня разбудили, это вы теперь бегаете. Я вообще тут ни при чем. Я жертва обстоятельств. — Господи, — выдохнул Заяц, который бежал рядом и слышал этот диалог. — Ставер, она — твоя копия. Такая же расчетливая маленькая зараза. — Я не зараза, — обиделась Крапива. — Я хранительница камня. И вообще, этот дядька, — она ткнула пальцем в Ставера, — мне нравится больше, чем ты, Заяц. Ты слишком громко кричишь. — Откуда ты знаешь, как меня зовут? — удивился Заяц. — Так он же тебя так называл, — Крапива мотнула головой в сторону Ставера. — Заяц. Смешное имя. Ты что, правда заяц? Уши покажи. — Нет у меня ушей! — А почему тогда Заяц? — Это... долгая история, — вздохнул Заяц. — И вообще, я кричу, потому что за нами гонятся! Это нормальная реакция! — Не нормальная, — авторитетно заявила девчонка. — Мой папа никогда не кричит, когда за ним гонятся. Он просто деревья ломает и врагов корнями душит. Тихо и эффективно. Как твой друг. Кстати, а его как зовут? Тоже смешно? — Его Ставер зовут, — ответил Заяц. — Ставер, — повторила Крапива, пробуя имя на вкус. — Странное. Как коряга. Но ему идет. А ты, Заяц, смотри на меня меньше, а то споткнешься. — Чего? — не понял Заяц. — Ты на меня смотришь, — пояснила Крапива. — Я вижу. Ты на всех рыжих так смотришь? Заяц поперхнулся воздухом и чуть не врезался в березу. — Что? Нет! С чего ты взяла? — У меня папа — леший, я всё про взгляды знаю, — важно сказала девчонка. — Ты смотришь как-то странно. Как будто я тебе нравлюсь, но ты боишься. — Ты ребенок! — возмутился Заяц. — Тебе лет... сколько тебе вообще? — Сто двадцать три, — гордо заявила Крапива. — По-вашему, по-человечески, это где-то семь. Но я уже взрослая! Самостоятельная! — Господи, — выдохнул Заяц. — Ставер, ты слышишь? Ей сто двадцать три года! — Слышу, — спокойно ответил Ставер. — И что? Тебя это смущает? — Меня смущает, что она читает мои мысли! — Ты просто открытая книга, Заяц, — в голосе Ставера послышалась усмешка. — Особенно когда дело касается рыжих. Я еще в схроне заметил, как ты на нее вылупился. — Я не вылупился! Я оценивал угрозу! — Ага, — поддержала Крапива. — Угрозу. Рыжую угрозу. Тебе нравятся рыжие, да? Я таких людей знаю. У нас в лесу один водяной тоже на всех рыжих рыб заглядывается. Говорит, они красивее. — Всё, — объявил Заяц. — Я перестаю участвовать в этом разговоре. Я просто бегу. Молча. — Ты не умеешь молчать, — заметил Ставер. — Заткнись, Ставер. — А что такое «рыжие»? — вдруг спросила Крапива. — Я знаю, что я рыжая, а что это значит для людей? Заяц открыл рот, закрыл, снова открыл. — Это... ну... цвет волос такой. Огненный. Красивый. — Красивый? — Крапива подозрительно прищурилась. — Ты меня сейчас пытаешься задобрить? — Я? Нет! С чего бы? — Потому что ты боишься моих стражей, — резонно заметила девчонка. — И думаешь, что если скажешь мне комплимент, я попрошу их вас не убивать. — А поможет? — с надеждой спросил Заяц. — Нет, — отрезала Крапива. — Но мне все равно приятно. Говори еще. — Ставер, — жалобно позвал Заяц. — Забери её. — Сам вляпался, сам и расхлебывай, — философски заметил Ставер, ловко перепрыгивая через очередную корягу. — Я тебя предупреждал: не смотри на рыжих. — Ты не предупреждал! — Значит, предупреждаю сейчас. А вот, как до этого дошло…