Глава 3. В которой наши герои идут к ведьме, теряют последние деньги на такси, выясняют, что настоящая магия пахнет не ладаном, а капустой, и получают первое боевое задание, о котором оба пожалеют.

2022 год. Утро после ночи, когда был получен адрес бабы Нины. Даня проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо. Он попытался отмахнуться, но рука наткнулась на чужую ладонь, которая тут же сжалась сильнее. — Вставай. Солнце уже высоко. — Сань, иди ты… — пробормотал Даня, зарываясь лицом в подушку. — Мы договаривались. Сегодня идём. Даня открыл один глаз. Ставер стоял над ним, уже одетый, с рюкзаком за плечами, и смотрел с таким выражением, будто если Даня не встанет, он его потащит волоком. — Который час? — спросил Даня, чувствуя, как во рту пересохло, а в голове гудит после вчерашнего пива и бесконечных разговоров о развилках. — Половина десятого. Такси я вызвал на десять. — Такси? — Даня сел на кровати, пытаясь сфокусировать взгляд. — Мы же вчера последние деньги на автобус потратили. — На такси до окраины хватит. Обратно — пешком. — Семь километров? По снегу? — Даня посмотрел на окно. За стеклом мела метель, и видимость была не больше десяти метров. — Не замёрзнем. Одевайся. Даня хотел возразить, но понял, что спорить бесполезно. Ставер уже всё решил. Когда у него в голове что-то застревало, переубедить его было невозможно. Даня знал это ещё со школы. Он натянул джинсы, толстовку, сверху — пуховик, который грел плохо, но другого не было. Сунул ноги в ботинки, которые промокали уже на втором шаге, и посмотрел на себя в зеркало. Мешки под глазами, взлохмаченные волосы, бледная кожа. «Ну и видок, — подумал он. — Прямо как у того упыря из фильмов, только без клыков». — Готов? — спросил Ставер. — Нет. Но пошли. Они вышли из квартиры, спустились по лестнице, и холод ударил в лицо. Утро было морозным, снег скрипел под ногами, а ветер задувал за шиворот. Даня поёжился и поднял воротник. — Сань, — сказал он, когда они вышли на остановку, — а что, если она нас не откроет? — Откроет. — С чего ты взял? — Кто ищет — тот всегда найдёт. А мы ищем. Значит, нам откроют. — Ты сам в это веришь? — Приходилось верить в вещи и похуже. Такси приехало ровно в десять. Водитель — мужик лет пятидесяти с лицом человека, который видел всё и уже ничего не боится — выслушал адрес, крякнул и сказал: — Парни, вы к бабе Нине, что ли? — А… откуда вы знаете? — удивился Даня. — Адрес ваш. Кто на этот адрес едет, все к ней. Только вы сначала подумайте. Она бабка странная. Кого принимает — те потом ходят сами не свои. Кого не принимает — те вообще не помнят, зачем ехали. — Вы нас пугаете? — спросил Ставер. — Предупреждаю, — водитель закурил, выпустил струю дыма в форточку. — Я тут десятый год таксую. Видел разное. К бабе Нине едут те, кто в тупике. А возвращаются… — он замолчал, посмотрел в зеркало заднего вида, — возвращаются по-разному. Некоторые — с ответами. Некоторые — с вопросами, которых раньше не было. А некоторые не возвращаются вовсе. — Как это — не возвращаются? — Даня напрягся. — А никак. Приезжают, а выходят из машины, идут в дом, а назад — ни пешком, ни на такси. Пропадают. Может, уезжают оттуда другой дорогой, может… — он не договорил. — Может, что? — Ставер подался вперёд. — Может, там и остаются, — водитель пожал плечами. — Ладно, поехали, что ли. Или передумали? — Поехали, — сказал Ставер, перехватив взгляд Дани. Дорога заняла минут двадцать. Город кончился быстро — сначала многоэтажки сменились частными домами, потом частные дома — пустырями и сугробами, потом и они кончились, и машина поехала по грунтовке, едва угадывающейся под снегом. Даня смотрел в окно и чувствовал, как реальность становится какой-то… ненастоящей. Дома исчезли, фонари исчезли, даже звуки города исчезли. Остались только снег, лес и тишина. — Дальше пешком, — сказал водитель, останавливаясь у покосившегося столба с номером дома. — Там дороги нет. А я ждать не буду. — Но как мы вернёмся? — спросил Даня. — А это уж сами думайте. Может, она вас подбросит. Говорят, у неё транспорт свой. Правда, не бензиновый. И водитель уехал, оставив их посреди белого поля, на котором не было ничего, кроме редких берёз и тропинки, уходящей в лес. Даня смотрел вслед удаляющимся огням такси, пока они не превратились в две крошечные точки, а потом и вовсе не исчезли. Тишина навалилась на него, как одеяло — тяжёлая, ватная, почти осязаемая. — Сань, — сказал Даня, глядя в пустоту, — мы только что отдали последние деньги человеку, который сказал, что люди пропадают в этом месте. — Не пропадают. Не возвращаются. Это разные вещи. — Это вообще-то синонимы. — Нет. Пропасть — значит исчезнуть. Не вернуться — значит остаться. Может, им там понравилось. — Ты сам в это веришь? Ставер не ответил. Он достал из кармана бумажку с адресом, сверился с номером на столбе и шагнул на тропинку. — Идём. Долго стоять — замёрзнем. Лес встретил их тишиной. Не той давящей тишиной, которая будет в схроне леших через несколько лет, а какой-то… живой. Снег скрипел под ногами, где-то стучал дятел, и воздух был чистым, почти стерильным. Даня шёл за Ставером, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Каждый шаг давался с трудом — не из-за снега, а из-за нарастающего напряжения. — Сань, — прошептал он, когда тропинка сделала резкий поворот и лес стал гуще, — а если она нас не пустит? — Пустит. — Откуда ты знаешь? — Потому что мы не сдались. Потому что мы пришли. Потому что нам нужна помощь, а такие, как она, чувствуют это. — Да откуда ты всё это знаешь? — Не знаю. Но надеюсь. Они шли молча. Ветки деревьев нависали над тропинкой, смыкаясь в плотный зелёный тоннель. Снег искрился в редких лучах солнца, пробивающихся сквозь облака. Даня вдруг подумал, что если бы не причина их визита, это место могло бы показаться ему красивым. Даже волшебным. — Сань, — сказал он, не останавливаясь, — а ты не боишься? — Боюсь, — ответил Ставер. Он шёл впереди, и Даня не видел его лица, но по голосу чувствовал, что друг не шутит. — И чего ты боишься? — Того, что мы не получим ответов. Или получим, но они окажутся хуже, чем мы думаем. Или что мы не справимся. — Но мы же справимся. — На столько уверен? —Даня усмехнулся. — Ты же сам сказал: надежда — это единственное, что у нас есть. — Я такого не говорил. — Сказал. Вчера, когда мы лежали и не могли уснуть. Ты сказал: «Надежда — это единственное, что у нас есть. И этого достаточно». Ставер промолчал. Но Даня заметил, что шаг друга стал чуть увереннее. Тропинка вывела их к дому. Он стоял на поляне, окружённый старыми елями, и выглядел так, будто вырос здесь сам, без помощи людей. Бревенчатые стены, резные наличники, труба, из которой валил густой дым, и крыльцо, ступеньки которого прогнулись от времени. Всё здесь казалось живым — даже воздух вокруг дома был какой-то другой, более плотный, что ли. — Красиво, — сказал Даня. — Не нравится мне это, — ответил Ставер. — Ты всегда так говоришь. — Ага. И всегда оказываюсь прав. Они поднялись на крыльцо. Ставер постучал. Никто не ответил. Постучал ещё раз, сильнее. Тишина. — Может, её нет? — спросил Даня. — Есть. Дым идёт. — Может, она спит? — Сейчас одиннадцать утра. — Может, она не хочет открывать? — Тогда мы будем стучать, пока не откроет. Ставер поднял руку, чтобы постучать в третий раз, но дверь вдруг открылась сама, без скрипа, без звука. На пороге стояла женщина. Не старуха, нет — так, во всяком случае, выглядела. Лет пятидесяти, в длинной юбке, тёплой кофте и с платком на плечах. Волосы седые, но лицо… лицо было молодым, почти без морщин, и глаза — светлые, прозрачные, как вода в роднике. — Чего надо? — спросила она. Голос — обычный, даже будничный. — Вы… баба Нина? — выдавил Даня. — Я. А вы кто? Студенты? Журналисты? Или из тех, кто приходит жаловаться на жизнь? — Мы… — Даня запнулся, — мы хотим спросить. О том, что случилось на набережной. Неделю назад. Мы там были. Мы видели. Баба Нина смотрела на него долго, молча. Потом перевела взгляд на Ставера. — И ты видел? — Видел. — И не обосрался? — Не успел. Баба Нина усмехнулась. Усмешка вышла не злой, даже какой-то… доброй, что ли. — Заходите. Только обувь снимите. И руки помойте. У меня порядок. Они вошли. Внутри дом оказался больше, чем казался снаружи. Большая комната с русской печью, деревянный стол, лавки, на окнах — цветы, на стенах — пучки трав и какие-то непонятные предметы: сушёные корешки, старые ключи, веники. Пахло не магией — пахло супом. Капустным супом. — Садитесь, — баба Нина кивнула на лавку. — Сейчас налью чаю. Вы с дороги, замёрзли. — Мы не за этим, — начал Ставер. — Знаю, зачем вы. Но пока вы не согреетесь, я с вами говорить не буду. Потому что замёрзший человек соображает плохо, а мне нужны ваши головы в порядке. Она ушла на кухню, и через минуту вернулась с чайником и тремя кружками. Разлила чай — тёмный, густой, пахнущий мятой и чем-то ещё, чего Даня не мог опознать. — Пейте. И не бойтесь, не отравлю. Если бы хотела — могла бы не открывать. Они пили молча. Чай обжигал горло, разливал по телу тепло, и постепенно дрожь уходила. Баба Нина сидела напротив, смотрела на них, и в её глазах было что-то… изучающее. Как будто она видела не только их лица, но и то, что скрыто под ними. — Ну, — сказала она, когда кружки опустели, — рассказывайте. Что видели, как, где. Подробно. И не врите — я всё равно узнаю. Даня начал. Сначала сбивчиво, потом всё увереннее. Про ту рыжую, про бар, про напиток, про побег. Про неделю затишья. Про переулок, чёрный Mercedes, людей в одинаковых костюмах. Про связанного человека, про мешок, который сняли. Про красные глаза. Про скорость, невозможную для человека. Про девушку с коляской. Про кровь. Про крики. Про то, как они бежали. Про то, как решили бороться. Баба Нина слушала, не перебивая. Только иногда кивала или качала головой. — А ты? — спросила она у Ставера, когда Даня закончил. — Что ты видел? То же самое? Или другое? — То же самое, — сказал Ставер. — Только я ещё видел, как он двигался. Не как человек. Как… не знаю… как машина. Ноги — неестественно. Тело — под углом. И глаза. Красные. Как угли. — И что вы поняли для себя? — Что мы не можем сидеть сложа руки. Что кто-то должен с этим бороться. — И вы решили, что этот кто-то — вы? — Да. Баба Нина замолчала. Встала, подошла к печи, подкинула дров. Потом вернулась, села напротив. — То, что вы видели, — это не просто монстр. Это то, что называют «Пустота». Сущность, которая не имеет своей формы, своего разума, своей цели. Она просто… есть. И она уничтожает всё, что встречает на пути. Людей, вещи, пространство. Потому что не может иначе. — Откуда она берётся? — спросил Ставер. — Из другого мира. Мира, который находится рядом с нашим, но не пересекается с ним. Обычно — не пересекается. Но иногда границы истончаются. И тогда оттуда просачиваются такие, как она. Или их туда запускают. — Люди в чёрном? — Люди в чёрном — это проводники. Они знают, как открывать проходы. Как удерживать Пустоту. Как направлять её. Они не творят её, они просто… используют. — Зачем? — выдохнул Даня. — Зачем люди используют атомную бомбу? Чтобы уничтожать. Чтобы запугивать. Чтобы менять баланс сил. Они не первые, кто пытается управлять тем, что нельзя контролировать. И не последние. — Но кто они? — Ставер подался вперёд. — Кто эти люди? Организация? Клан? Государство? — Не знаю, — баба Нина покачала головой. — Знаю только, что они существуют давно. И что у них есть враги. Те, кто пытается их остановить. И те, кто пытается им подражать. — Вы знаете кого-то из тех, кто борется? — Знаю. Но это не ваше дело. Вы слишком молоды. Слишком неопытны. Вы умрёте в первую же ночь, если сунетесь туда. — Нас это не остановит, — сказал Ставер. — Остановит. Когда поймёте, что цена слишком высока. — Мы уже видели цену. Ту девушку. Того ребёнка. — Вы видели чужую смерть. А свою увидите — и всё изменится. — Тогда научите нас. Чтобы мы не увидели свою смерть. Баба Нина посмотрела на Ставера. Долго. Потом перевела взгляд на Даню. — А ты? Ты тоже хочешь учиться? Ты, который, как я вижу, даже сейчас ищешь в людях хорошее, даже когда оно не просится наружу? Ты, который скорее пожалеешь врага, чем ударишь первым? Ты готов? Даня сжал кулаки. — Готов. — Врёшь. Не готов. Но, может, это и к лучшему. Страх — хороший учитель. А жалость… жалость — плохая штука в нашем деле. Но если она у тебя есть — значит, ты ещё человек. Не потерял себя. Она встала, подошла к стене, сняла один из пучков трав. — Вот, — сказала она, протягивая его Дане. — Это полынь. Сухая. Если почувствуешь, что рядом нечисто — положи под язык. Горькая — выплюнешь. Если горькая — значит, опасность рядом. Если нет — можешь не бояться. Это первое правило. — А второе? — спросил Ставер. — Второе — никогда не бери того, что дают в таких местах, как тот бар. Не пей, не ешь, не нюхай. Третье — не верь словам. Верь только глазам, ушам, носу. И чутью. — И всё? — Даня разочарованно посмотрел на пучок полыни. — Нет, не всё. Но это первое, что вам нужно. А теперь — идите. — Куда? — Ставер встал. — Туда, откуда пришли. Я сказала, что помогу. Я помогла. Дальше — сами. — Но мы ничего не знаем! Мы не умеем! Нам нужно оружие! Знания! Хоть что-то! — Оружие — вот оно, — баба Нина кивнула на Даню, который всё ещё сжимал пучок полыни. — Знания — у вас в головах. Вам нужно не оружие. Вам нужно понять, с чем вы имеете дело. А для этого — ищите. Спрашивайте. Смотрите. И не лезьте на рожон. — Вы просто нас выгоняете, — сказал Даня. — Выгоняю, — согласилась баба Нина. — Потому что если вы останетесь здесь дольше — вы не сможете уйти. Не потому, что я не пущу. Потому что сами не захотите. А мне чужие люди в доме не нужны. — Но как мы вернёмся? — спросил Ставер. — Такси не приедет, пешком — замёрзнем. — А это уж ваша проблема, — усмехнулась баба Нина. — Или вы думали, что охота на нечисть — это легко? Добрался до ведьмы, получил волшебную палочку и пошёл мочить монстров? Нет, парни. Первое, что вы должны усвоить — вы всегда будете одни. Никто не придёт на помощь. Никто не подвезёт. Никто не спасёт, если вы накосячите. Только вы сами. Она подошла к двери, открыла её. — Идите. И помните: полынь под язык, если чуете неладное. И не верьте красивым словам. И рыжим девушкам. И людям в чёрном. И даже мне, если я скажу что-то, что вам не понравится. — А во что верить? — спросил Даня. — В себя. В друга. И в то, что вы делаете. Если верите — значит, вы живы. Если нет — значит, вы уже мёртвы. А теперь — идите. Пока я не передумала. Они вышли на крыльцо. Баба Нина закрыла дверь. И больше не открывала, сколько бы они ни стучали. — И что теперь? — спросил Даня, когда понял, что стучать бесполезно. — Теперь идём, — сказал Ставер. — Семь километров? По снегу? Замёрзнем. — Не замерзнём. Иди. Они пошли. Сначала быстро, потом медленнее, потом им стало жарко, потом снова холодно. Даня уже перестал чувствовать ноги, когда вдали показались огни города. — Сань, — прохрипел он, — мы… дошли? — Доходим. Ещё немного. Они дошли до первой автобусной остановки, сели на лавку, тяжело дыша. У Дани изо рта валил пар, Ставер молчал, глядя перед собой. — Она права, — сказал он наконец. — Мы ничего не умеем. Мы даже до неё дошли с трудом. — Но мы дошли, — возразил Даня. — Дошли. И что? Получили пучок сухой травы и напутствие «не верь никому». — Это уже что-то. Мы знаем, что это Пустота. Мы знаем, что есть люди в чёрном. Мы знаем, что есть те, кто с ними борется. — Но мы не знаем, кто они. И где их искать. — Найдём. Мы же нашли бабу Нину. Значит, найдём и других. Ставер посмотрел на друга. На его раскрасневшееся лицо, на глаза, в которых горела решимость. И подумал: «Может, он прав. Может, это и есть то, что нужно». — Ладно, — сказал он. — Ищем дальше. Они дошли до дома, упали на кровати и спали до вечера. А когда проснулись — сели на кухне, пили чай и молчали. — Сань, — сказал Даня, когда чайник опустел. — М? — Давай проверим эту полынь. Она сказала: если положить под язык и почувствовать горечь — значит, рядом опасность. А если нет — значит, чисто. — И как мы это проверим? Опасность нужно найти. — А может, она и так рядом? Мы же не знаем. Ставер задумался. Потом взял пучок, оторвал маленькую веточку и положил под язык. Горечь обожгла нёбо. — Горько, — сказал он. — Значит, опасность рядом? — спросил Даня с улыбкой. — Значит, полынь работает. Или у меня просто язык чувствительный. Даня тоже оторвал веточку и положил под язык. Горечь была такой сильной, что он скривился и выплюнул. — Тоже горько, — сказал он. — Значит, опасность рядом. — Или это просто трава. Такая, какая есть. — А может, мы сами — опасность? Для кого-то. — Заяц, ты опять философствуешь. — А что мне остаётся? Мы не знаем, что делать. У нас есть только полынь и кухонный нож. Мы даже не умеем им пользоваться. — Научимся. — Где? В интернете? «Как зарезать монстра, чтобы он не зарезал тебя»? Уроки на YouTube? Ставер усмехнулся. Впервые за этот долгий день. — Придумаем что-нибудь. Они замолчали. Даня смотрел на пучок полыни, который лежал на столе, и вдруг спросил: — Сань, а ты не задумывался, почему полынь работает? Ну, почему именно она? Почему не крапива, не мята, не зверобой? — Задумывался, — ответил Ставер. — Баба Нина сказала, что полынь — трава, которая растёт на границе. Между мирами. Между жизнью и смертью. Между настоящим и потусторонним. Она впитывает то, что рядом. Поэтому и горчит, когда рядом опасность. — А если она просто горчит сама по себе? Если нам просто кажется? — Проверь. Положи под язык любую другую траву. Или сухой лист. Я пробовал. Не горчит. А полынь — горчит. Всегда. Но когда опасность рядом — горчит сильнее. — И ты ей веришь? — Я верю своим ощущениям. А полынь — просто инструмент. Как градусник. Он не показывает погоду, он показывает температуру. А ты уже сам решаешь, холодно тебе или жарко. — Глупо звучит. — Зато работает. Даня задумался. Потом кивнул. — Ладно. Тогда давай спать. Завтра новый день. Они разошлись по комнатам. За окном выла метель, но они больше не боялись. Не так, как раньше. Они знали, что завтра начнётся новый день. И в этом дне будет место для поисков, для ошибок, для страха. Но не для отступления.  

***

А где-то в другой реальности, в мире, который существовал параллельно их собственному, они дошли до бабы Нины, но не застали её. Дом был пуст. Дверь не заперта. Внутри — холод, пыль, пустые полки. Ни трав, ни свёртков, ни старухи. — Она умерла? — спросил Даня. — Или ушла, — ответил Ставер. — Куда? — В лес. Или в город. Или в другую реальность. Откуда я знаю? Они обыскали дом. Ничего. Только пучок полыни на подоконнике — сухой, рассыпающийся. — Возьмём? — спросил Даня. — Зачем? — На память. Он взял. Полынь оказалась горькой. Но не сильнее, чем обычно. Они вернулись в город. Без ответов, без оружия, без надежды. Только с горькой травой, которая не помогала ни от чего. Даня хранил её в ящике стола. Иногда доставал, нюхал, клал под язык. Горечь была всегда. Одинаковая. Он так и не понял, есть ли рядом опасность или нет. Ставер смотрел на это и молчал. — Ты веришь, что она могла нам помочь? — спросил Даня однажды. — Верю, — ответил Ставер. — Почему? — Потому что если не верить, то зачем мы туда ходили? — Но мы не застали её. — Значит, не судьба. — А если бы застали? — Не знаю, Заяц. Они так и не узнали. Полынь высохла, рассыпалась в прах. Даня выбросил её. И вместе с ней — последнюю надежду на то, что в мире есть что-то кроме серых будней и пустых разговоров. — Ты жалеешь? — спросил Ставер. — Нет, — ответил Даня. — Потому что у меня есть ты. — А у меня — ты. Они обнялись. И больше никогда не возвращались к той теме. Конец третьей главы.