Глава 5. В которой наши герои получают первое настоящее задание, знакомятся с информатором, который знает слишком много, и понимают, что их проблемы только начинаются

2022 год. Три дня спустя. — Ты уверен, что этот адрес вообще существует? — Даня шёл за Ставером по обледенелому тротуару, чувствуя, как ветер пробирается под куртку. — Может, Серега просто адрес какого-то алкаша дал, чтобы мы от него отстали? Он же нам денег должен, между прочим. За стволы, которые не достал.   — Заяц, мы идём туда, куда сказала баба Нина. А она сказала: «Найдите человека, который знает». Вот мы и ищем.   — И ты веришь, что этот… Серега… знает кого-то, кто знает кого-то, кто знает? Это же какой-то телефон доверия для охотников на монстров! — Даня остановился посреди улицы, глядя на друга с таким выражением, будто тот предлагал им пойти искать клад по карте, нарисованной на салфетке в забегаловке. — Мы что, в комедийном сериале снимаемся? «Два дурака ищут свидетеля по наводке алкаша, который пропил их деньги»?   За последние три дня они успели переругаться раз десять, помириться, снова переругаться и теперь шли на компромисс, который больше походил на капитуляцию. Первый день после возвращения от бабы Нины прошёл в бесплодных попытках найти информацию самостоятельно. Они обзвонили всех знакомых, которые могли что-то знать, облазили полгорода, поговорили с десятком людей, но результат был нулевой. Второй день они просидели над картой, пытаясь найти закономерность в точках пропаж, но так и не поняли, что означают эти крестики. На третий день Ставер сказал: «Хватит. Идём к Сереге».   — А у нас есть другие варианты? — Ставер повернулся к нему. В его глазах была та самая сталь, которая появлялась, когда он уже всё решил. — Карта не работает. Форум молчит. В клубе тишина. Или мы сидим на месте и ждём, пока ещё кто-нибудь пропадёт, или начинаем шевелиться. Выбирай.   — Мы шевелимся уже три дня! Результат — ноль. — Даня чувствовал, как злость поднимается в груди. — Мы обзвонили всех, кого могли. Даже тех знакомых, которые когда-то говорили, что «что-то знают». Один сказал, что слышал от своего знакомого, который слышал от своего знакомого, что где-то есть человек, который что-то видел. Но тот в запое и не выходит на связь. Мы потратили кучу времени на эти звонки! И всё впустую!   — Потому что мы шевелимся не в ту сторону. Баба Нина сказала: ищите живого свидетеля. Тех, кто видел и выжил. Мы искали по форумам, по новостям, по слухам. Никого. Значит, надо искать через тех, кто в теме.   — И Серега — тот, кто в теме? — Даня скрестил руки на груди, всем своим видом показывая, что ему эта затея не нравится. — Сань, он алкаш, который обещал нам стволы и пропил наши деньги! Мы отдали ему последние полторы тыщи, а он исчез! А теперь мы идём к нему, чтобы он познакомил нас с другим алкашом, который, может быть, видел то же, что и мы? Это не план. Это бред сивой кобылы.   — Серега — тот, кто может знать того, кто в теме. Это лучше, чем ничего. — Это лучше, чем ничего? — Даня усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Это вообще нихуя не лучше, чем ничего! Это то же самое, что ничего! Мы идём на ощупь, в темноте, без фонарика, и надеемся, что не врежемся лбом в стену. А врежемся — и пиздец нам.   — Есть один способ узнать, — Ставер развернулся и пошёл вперёд, не оглядываясь.   — Какой? — крикнул Даня ему в спину.   — Пойти и посмотреть.   Даня выругался сквозь зубы, поправил лямку рюкзака, в котором лежали полынь, кухонный нож и больше ничего, и пошёл следом. Он думал о том, что если бы не Ставер, он бы сейчас сидел в колледже, слушал скучную лекцию, а вечером пошёл бы гулять с друзьями. Или не с друзьями — друзей у него, кроме Ставера, по сути, и не было. Были приятели, однокурсники, с которыми можно было выпить пива и поговорить о девушках. Но это было в другой жизни. В жизни, которая кончилась в тот вечер на набережной.   — Если это окажется очередной пустышкой, — сказал Даня, догоняя Ставера, — я тебя лично закопаю.   — Договорились, — ответил Ставер, не оборачиваясь.  

***

Район, куда их привёл Серегин адрес, был старым, обшарпанным, с облупившейся краской на стенах и редкими фонарями, которые, казалось, светили только для того, чтобы подчеркнуть темноту. Дома здесь были низкими, не больше пяти этажей, с балконами, заваленными хламом, и дверями, которые помнили ещё прошлый век. Людей на улицах почти не было — только редкие прохожие, которые торопились домой, не глядя по сторонам. Снег здесь не убирали, и он лежал серыми, грязными кучами, в которых угадывались очертания брошенных машин и ржавых контейнеров.   — Как думаешь, он живёт один? — спросил Даня, когда они вошли в подъезд, пропахший сыростью, кошачьей мочой и чем-то кислым, что он предпочёл не идентифицировать. На стенах были надписи — в основном нецензурные, но одна привлекла его внимание: «Они приходят по ночам. Не открывай». Он тронул Ставера за рукав и показал на неё.   — Это что, прикол местных? — спросил Даня, чувствуя, как по спине пробегает холодок.   — Не знаю, — ответил Ставер. — Но если это прикол, то он не смешной.   — Угу. Тащите валидол.   Они поднялись на третий этаж. Лестничная клетка здесь была немного светлее — из-под одной из дверей пробивалась тонкая полоска света. Дверь квартиры 37 отличалась от соседних — обитая каким-то старым дерматином, с глазком, который явно был новее самой двери. На косяке виднелись странные царапины, будто кто-то пытался открыть дверь не ключом, а чем-то острым. Или когтями. Рядом с дверью, на стене, кто-то написал мелом: «Они знают».   — Блять, — выдохнул Даня. — Сань, мне это не нравится.   — Мне тоже, — признал Ставер. — Но мы пришли. Ставер постучал. Никто не ответил. Постучал ещё раз, сильнее. Тишина.   — Может, его нет? — прошептал Даня.   — Есть. Свет горит. И я слышу, как он дышит.   Даня прислушался. Действительно, из-за двери доносилось тяжёлое, хриплое дыхание. Кто-то стоял по ту сторону и ждал.   — Мы знаем, что вы там, — сказал Ставер. — Откройте. Мы от бабы Нины.   Тишина за дверью длилась так долго, что Даня уже начал думать, что сейчас они услышат что-то вроде «нет тут никакой бабы Нины, отвалили» или что-то более грубое. Он уже приготовился к тому, что придётся уходить ни с чем, когда щёлкнул замок, и дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы можно было рассмотреть половину лица. Лицо было мужское, лет сорока, с глубокими морщинами, седой щетиной и одним глазом  — второй закрывала повязка. За повязкой, там, где когда-то был глаз, угадывался глубокий рубец — старый, давно заживший, но заметный даже в полумраке. Второй, здоровый, смотрел на них с подозрением и усталостью. С такой усталостью, которая бывает только у людей, которые видели слишком много, чтобы чему-то удивляться.   — Чего надо?   — Поговорить, — сказал Ставер. — Баба Нина сказала, что вы видели.   — Ничего я не видел. И бабу Нину не знаю.   — Врёте.   Мужчина усмехнулся. Усмешка вышла кривой, и от неё у Дани по спине пробежал холодок. В этой усмешке было что-то такое, что он уже видел у бабы Нины — знание, которое не хочется иметь, но от которого не избавиться. И ещё что-то, чего у бабы Нины не было — страх. Глубокий, давний, въевшийся в кости страх.   — А ты уверен, что хочешь это знать? То, что я видел? Ты уверен, что готов? Ты спать потом сможешь? Не будешь вздрагивать от каждого шороха? Не будешь просыпаться по ночам с криком? Не будешь смотреть в зеркало и видеть там не себя, а того, кем ты стал?   — Уверен, — сказал Ставер. — Мы уже не спим нормально. И так просыпаемся с криком. Хуже уже не будет.   Мужчина посмотрел на него долгим взглядом. Потом перевёл взгляд на Даню.   — А ты? Тоже готов?   — Готов, блять, — сказал Даня, чувствуя, как злость пересиливает страх. — Я уже неделю не сплю. Я каждую ночь вижу эту девушку с коляской. Так что давай, рассказывай. Хуже уже не будет.   — Заходите.  

***

Квартира была маленькой, тесной, заставленной старой мебелью. Пахло табаком, лекарствами и чем-то сладковатым, что Даня не мог опознать — то ли старые духи, то ли что-то, что используют для успокоения нервов. На столе стояла наполовину пустая бутылка водки и стакан. Рядом — тарелка с недоеденным хлебом и несколько ампул, которые Даня сначала принял за лекарства, а потом присмотрелся и понял, что это успокоительное. Сильное. Рецептурное. Такое, которое выписывают только в крайних случаях.   На стенах — никаких фотографий, только несколько пожелтевших газетных вырезок, приколотых кнопками. Даня присмотрелся. В одной из них было фото ночного клуба — такого же, как тот, где они работали. В другой — снимок чёрного Mercedes Viano, размытый, сделанный явно издалека, но узнаваемый. В третьей — заметка о пропаже девушки с коляской. В четвёртой — некролог. Молодой мужчина, тридцать два года. Причина смерти не указана. Даня почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота.   — Садитесь, — мужчина кивнул на продавленный диван. — Только не ждите, что я буду рассказывать сказки. Я расскажу правду. А вы решайте, что с ней делать.   — Как вас зовут? — спросил Даня, садясь на диван, который просел под ним так, что колени оказались почти на уровне подбородка.   — Зовите Григорич. Или просто дядь Гриша. Мне всё равно. Имён у меня больше нет. Не для кого.   — Вы видели… того? — Даня не знал, как назвать то, что они видели. Монстра? Сущность? Пустоту?   — Видел, — Григорич налил себе водки, выпил, не закусывая. — Восемь лет назад. В другом городе. Думал, уеду — забуду. Не забыл. — Он посмотрел на свой пустой стакан, потом на Ставера. — А вы чего молчите? Спрашивайте, раз пришли.   — Что это было? — спросил Ставер.   — Не знаю. Никто не знает. Те, кто знал, — молчат. Или мёртвы. Я не знаю, как это называется. Знаю, как это выглядит. Как человек. Но не человек. Двигается быстро. Очень быстро. И не замечает ничего. Идёт, как танк. Сквозь всё. Сквозь стены, сквозь машины, сквозь людей. — Он замолчал, посмотрел на свои руки. — Я тогда работал в такси. Ночная смена. Высадил пассажира, поехал на заправку. Захотел покурить. Вышел, встал в переулке, закурил. Думал, пять минут, и поеду дальше. А они выходят из машины. Чёрной, тонированной. Вытаскивают его. Он был связан. Весь в цепях. И они… они что-то сказали ему. На ухо. Шепотом. Я не расслышал что. Но он… он открыл глаза. Красные. Как угли. И оковы упали. А потом он побежал.   — Люди в чёрном были? — спросил Даня.   — Были. Четверо. В одинаковых костюмах. Они… они привезли его. Откуда-то. Я не знаю откуда. Но они были. И они… они смотрели. Как он бежит. Как уничтожает всё на своём пути. И не делали ничего.   — Вы выжили, — сказал Ставер. — Как?   — Спрятался. За мусорными баками. Ждал, пока всё стихнет. А потом уехал. Сразу. Взял билет и уехал. Думал, что если уеду — забуду. Не забыл. Глаз тот самый монстр выбил? Нет. Я сам. Не смог смотреть на себя. Не смог смотреть на мир, где такое возможно. Так и живу. Один. Смотрю в одну стену.   Он замолчал. Рука, сжимающая стакан, дрожала. Он поставил стакан на стол, достал сигарету, закурил. Дым медленно поднимался к потолку, и в этом дыме лицо Григорича казалось призрачным, ненастоящим. Даня заметил, что на запястьях у него шрамы. Старые, белые, едва заметные. Григорич перехватил его взгляд и усмехнулся.   — Это тоже я сам, — сказал он. — В первые годы. Потом перестал. Понял, что не помогает.   — Вы знаете кого-то ещё, кто выжил? — спросил Даня.   — Знаю. Их немного. И они не хотят говорить. Как я. Зачем вам это? Вы же молодые. Живите, радуйтесь. Не лезьте. Забудьте, как я не смог.   — Мы уже влезли, — сказал Ставер. — Мы тоже видели. Неделю назад. На набережной. Тоже девушку с коляской. Тоже людей в чёрном. Тоже… это.   Григорич посмотрел на него. Долго. Потом перевёл взгляд на Даню. — И вы хотите бороться?   — Хотим, — сказал Даня. — Мы не можем просто забыть и делать вид, что ничего не было.   — Глупые, — Григорич покачал головой. — Глупые и смелые. Это не лечится. Это не побеждается. Это можно только пережить. Или не пережить. Я пережил. И что? Глаз себе выбил, пью водку, сплю по три часа в сутки. Это победа?   — Баба Нина думает иначе, — сказал Ставер.   — Баба Нина, — усмехнулся Григорич. — Она старая. Она многое знает. Но и она не всё может. Спросите у неё, почему она не остановила тех, в чёрном. Почему не помешала им. Она скажет, что это не её война. А я скажу — она боится. Как и все. Как я. Как вы должны бояться.   — Мы боимся, — сказал Даня. — Но мы всё равно хотим. Мы не можем сидеть и ждать, пока эта херня снова появится и убьёт ещё кого-то.   — Хотите, — Григорич вздохнул. — Значит, хотите. Тогда слушайте. Я знаю одно место. Там, где они собираются. Не часто, но собираются. Я следил за ними два года. Пока они не узнали.   — Что узнали? — спросил Ставер.   — Что я за ними слежу. Они приходили сюда. Стучали в дверь. Я не открыл. Они ушли. Но я понял, что если не перестану — они вернутся. И тогда мне уже никто не поможет.   — И вы перестали?   — Перестал. И вам советую. Не лезьте. Живите. Пока можете.   — Мы не можем, — сказал Даня.   Григорич посмотрел на него. В его глазе было что-то, похожее на уважение. Или на жалость. Он достал из-под стола старую карту, развернул её на столе. На ней было отмечено несколько точек красным фломастером.   — В соседнем городе. Клуб «Красный дракон». Вот здесь. — Он ткнул пальцем в одну из точек. — Там они бывают. Не каждый день, но бывают. Приезжают, что-то делают, уезжают. Я не знаю, что. Но они там бывают.   — Как мы их найдём? — спросил Ставер.   — Увидите. Вы их уже видели. Их не спутаешь.   — Спасибо, — сказал Ставер. — Мы пойдём.   — Идите. И не возвращайтесь. Я ничего больше не знаю. И не хочу знать.    

***

Они вышли на улицу. Вечер был холодным, ветер гнал по асфальту колючий снег. Даня застегнул куртку до самого горла и посмотрел на друга. Лицо у Ставера было такое, как всегда перед чем-то опасным — спокойное, сосредоточенное, пустое. Но в его пустоте сейчас читалось что-то ещё — может быть, решимость. Может быть, отчаяние. А может быть, то самое чувство, которое Григорич назвал страхом.   — Ну что, едем в соседний город?   — Едем.   — На чём?   — На электричке. Денег на билеты хватит.   — А если они нас там найдут? Те, в чёрном? Если они знают, что мы идём? Если они ждут? Если это ловушка?   — Тогда будем думать. Но сначала надо найти их. Без этого мы даже не знаем, куда двигаться.   Они доехали на автобусе до вокзала, купили билеты на последнюю электричку и сели в пустой вагон. За окном мелькали огни города, потом потухли, и пошли поля, леса, редкие деревни. В вагоне было холодно, окна запотели, и Даня писал на стекле пальцем, не понимая, что именно. Получались какие-то круги, спирали, которые расплывались и исчезали.   — Сань, — сказал Даня.   — М?   — А что, если Григорич нас обманул? Если он ничего не знает? Если он просто пьяный старик, который хочет, чтобы его оставили в покое?   — Он не пьяный старик. Он человек, который видел то же, что и мы. И он жив. Значит, знает, как выжить. А это уже что-то.   — А если он нас подставил? Если люди в чёрном заставили его сказать нам адрес, чтобы мы туда пришли? Если они знают, что мы ищем, и хотят, чтобы мы пришли именно туда? Если это ловушка?   — Может быть. Но это риск.   — И мы на него идём?   — Мы уже идём.   Электричка пришла через час. Город был поменьше их, но тоже оживлённый — горели огни, ездили машины, люди спешили по своим делам. Вокзал был старым, с высокими потолками и гулким эхом, которое разносило каждый шаг. «Красный дракон» оказался в центре, на главной улице. Вывеска горела красным неоном, у входа толпилась очередь. Охранники в чёрных куртках проверяли документы, кто-то пытался пройти без очереди, кто-то уже выходил, пьяный и весёлый. Музыка из клуба была слышна уже на улице — глухая, тяжёлая, пульсирующая.   — Как мы туда попадём? — спросил Даня.   — Как все. Купим билеты.   — У нас есть деньги на билеты?   — Было на обратную дорогу. Значит, пойдём пешком.   Они купили билеты, вошли внутрь. Клуб был больше «Ангара», ярче, шумнее. Музыка гремела так, что закладывало уши. Люди танцевали, пили, смеялись. Никто не обращал на них внимания. Даня огляделся. Всё было как в том клубе, где они работали, только больше, богаче, громче. Те же синие огни, тот же запах духов и алкоголя, те же лица, одинаковые, как у близнецов.   — Что будем делать? — спросил Даня, когда они нашли столик в углу, за колонной, откуда можно было видеть весь зал.   — Ждать. Смотреть. Слушать.   — Опять ждать? Мы только и делаем, что ждём.   — Или ты хочешь спросить у первого встречного, не видел ли он людей в чёрном?   — Не хочу.   — Тогда жди.   Они ждали. Час, два. Ничего не происходило. Даня уже начал клевать носом, когда Ставер толкнул его локтем.   — Смотри.   У барной стойки стояли трое. Все в чёрном. Не костюмы — куртки, джинсы, но одинаковые. Как форма. Лица — одинаковые, пустые. Те же лица, что и в переулке. Те же, что и в «Ангаре». Те же, что и на фотографии у Григорича.   — Это они, — прошептал Даня.   — Похоже на то. Сиди тихо.   Трое не двигались. Просто стояли, смотрели. Даня сжал в кармане пучок полыни, попробовал провести ритуал. Горечь была такой сильной, что он чуть не закашлялся. Потом один из них повернулся. Медленно, как будто знал, что за ним наблюдают. Посмотрел прямо на них. Сквозь темноту, сквозь музыку, сквозь толпу. В его глазах не было ничего. Ни злобы, ни интереса, ни узнавания. Только пустота. Такая же пустота, как у Ставера по ночам, только глубже. Бездонная.   — Он нас видит, — прошептал Даня.   — Видит. Не дёргайся.   Человек в чёрном смотрел долго. Так долго, что Даня начал считать секунды. Десять. Двадцать. Тридцать. Сорок. Пятьдесят. Он смотрел, и в его взгляде не было ничего, кроме пустоты. Даня почувствовал, как время остановилось, как музыка исчезла, как люди вокруг стали призраками. Потом человек в чёрном отвернулся, что-то сказал своим спутникам, и они вышли. Так же молча, как и пришли.   — Ушли, — выдохнул Даня.   — Ушли. Но они нас запомнили.   — Что теперь?   — Теперь — домой. И думать, что делать дальше.   Они вышли из клуба. Ночь была холодной, ветер колючим. До вокзала было два километра, денег на такси не было. Они пошли пешком, по пустым улицам, мимо закрытых магазинов и спящих домов. Даня чувствовал, как усталость наваливается на плечи, но не мог остановиться. Ему казалось, что если он остановится, то не сможет пойти дальше.   — Сань, — сказал Даня, когда они вышли на вокзальную площадь.   — М?   — А что, если они нас ждут? Те, в чёрном? Что, если они знали, что мы придём? Что, если они специально там были, чтобы мы их увидели?   — Знали.   — И что, им было плевать?   — Или они хотели, чтобы мы их увидели. Чтобы мы знали, что они здесь. Чтобы мы боялись.   — А мы боимся?   — Боимся. Но это не остановит нас.   Они дошли до вокзала, сели на первую утреннюю электричку и доехали до своего города. В вагоне было холодно, окна запотели, и Даня снова писал на стекле пальцем, но теперь уже не круги, а крестики. Крестики, которые они ставили на карте. Крестики, которые ничего не значили.    

***

Дома было тихо, холодно, пусто. На столе лежала карта с крестиками, которую они так и не смогли разгадать. Даня подождал, пока закипит чайник, залил лапшу быстрого приготовления и через пару минут разложил её по тарелкам.   — Сань, — сказал Даня, когда тарелки опустели.   — М?   — А что, если бы мы не пошли к Григоричу? Если бы мы испугались и остались дома? Ставер отставил кружку. Ритуал требовал ответа. Сейчас, после этой ночи, когда они смотрели в лицо тем, кто охотится на них, молчать было нельзя.   — Если бы мы не пошли, — сказал он, — мы бы не знали о «Красном драконе». Не знали бы, где они бывают. Не знали бы, что они знают о нас. Мы бы сидели здесь, думали, что карта — это всё, что нам нужно. А они бы пришли. Когда захотели. И мы бы не были готовы.   — А теперь мы готовы?   — Теперь мы знаем больше, чем знали вчера.   — Мы всё ещё беззащитны. У нас есть полынь, кухонный нож и карта, которая не работает.   — И мы. Этого хватит.   — Ты действительно в это веришь? Или просто не хочешь признать, что мы в тупике?   — Верю. Потому что если не верить, то зачем всё это? Зачем мы бросили учёбу, потратили все деньги, рисковали жизнью? Если не верить, что мы можем что-то изменить, то мы просто два идиота, которые бегают за призраками.   Они допили чай и разошлись по комнатам. За окном светало, и в этом утреннем свете город казался другим — чистым, спокойным, почти нормальным. Без монстров, без людей в чёрном, без пропаж. Но Даня знал, что это не так. Где-то там, в соседнем городе, в клубе «Красный дракон», люди в чёрном знали о них. И ждали. Или не ждали. Или им было всё равно. Может быть, они вообще не люди. Может быть, они даже не смотрели на них. Может быть, они смотрели сквозь них, как сквозь стекло. Как сквозь пустоту. Он уснул с мыслью о том, что завтра они снова пойдут в «Ангар». И, может быть, увидят тех же людей в чёрном. И, может быть, узнают, что им нужно. И, может быть, наконец поймут, как с ними бороться. Но это будет завтра. А пока — просто сон.    

***

А где-то в другой реальности, в мире, который существовал параллельно их собственному, они сделали другой выбор.   Они пошли к Григоричу. Выслушали его. Увидели его глаз, его стены, его вырезки. Увидели, во что превращается человек, который слишком долго смотрит в эту тьму.   — Не лезьте, — сказал Григорич. — Живите. Пока можете.   И они послушались. Не потому, что испугались. Потому что поняли: цена слишком высока. Потому что посмотрели на Григорича и увидели себя через десять лет. Такого же. Одноглазого. Пьющего. Одинокого.   — Может, он прав, — сказал Ставер, когда они вышли на улицу. — Может, это не наша война.   — А чья? — спросил Даня.   — Не знаю. Но не наша.   Они не поехали в соседний город. Не искали «Красный дракон». Не искали людей в чёрном. Они вернулись к учёбе, к работе, к обычной жизни. Ставер восстановился в универе. Даня — в колледже. Они сдавали экзамены, писали курсовые, ходили на пары. Иногда, по вечерам, сидели на кухне, пили чай и молчали. Молчали о том, что видели. Молчали о том, что не сделали. Молчали о том, что могли бы сделать, если бы не испугались. Прошёл год. Даня встретил девушку. Не рыжую — блондинку, с тихим голосом и спокойными глазами. Она не знала про монстров, про людей в чёрном, про ту ночь на набережной. И он не рассказывал. Ставер остался один. Он редко выходил из дома, редко говорил, редко улыбался. Он стал похож на Григорича. Только без повязки.   — Ты не жалеешь? — спросил Даня однажды, когда они сидели на кухне и пили чай.   — Нет, — ответил Ставер. — Мы живы.   — Но другие — нет.   — Мы не можем спасти всех.   — Можем. Если попробуем.   — А если попробуем и умрём? Кому тогда будет лучше? Кто тогда спасёт тех, кто будет после?   Даня не ответил. Он смотрел в окно, на город, который казался чужим, враждебным. И думал о том, что где-то там, в соседнем городе, в клубе «Красный дракон», люди в чёрном продолжают своё дело. А он сидит здесь, пьёт чай, готовится к экзаменам. И ничего не может сделать.   В тот вечер, когда Ставер ушёл к себе, Даня долго не мог уснуть. Он смотрел в потолок и думал о той девушке с коляской. О том ребёнке. О Григориче, который выбил себе глаз, чтобы не видеть. О том, что они могли бы сделать, если бы не испугались. Или не послушались. Или просто сделали.   — Может, нам всё-таки стоило поехать? — спросил он на следующее утро.   — Может, — ответил Ставер. — Но мы не поехали.   — А что, если бы мы поехали? Может, мы бы что-то изменили?   — Не знаю. Может, изменили. Может, нет. Может, нас бы убили. Может, мы бы стали как Григорич. Может, мы бы нашли их и остановили.   — А ты хочешь это узнать?   — Не знаю. А ты?   Даня молчал. Он смотрел на друга, на его пустые глаза, на его бледное лицо. И видел, как тот, другой Ставер — из клуба, из переулка, из той ночи — медленно исчезает. Превращается в кого-то другого. В кого-то, кто не ищет, не борется, не надеется.   — Нет, — сказал Даня. — Не хочу.   Они не узнали, что было в «Красном драконе». Не узнали, что люди в чёрном искали там. Не узнали, могли ли они что-то изменить. Но они узнали другое: цена, которую они готовы платить, не включает их собственные жизни. И это знание было тяжелее любого другого.   Конец пятой главы.