Рассуждения

Домой Анна и Яков отправились только в четыре часа дня. Фрау Штраус и мадемуазель Клермон уговорили их остаться на обед. Стряпня Агаты могла соперничать с самыми изысканными ресторанами - так вкусно было. Наговорив ей комплиментов, что заставило повариху зардеться как маков цвет, сыщики отбыли домой. По дороге они не разговаривали, каждый думал о своём. Ладонь Анны была зажата в руке Якова, лежащей на его колене. День стоял душный, жара достигла пика. Когда Штольман с Анной добрались до своего жилища, им показалось, что даже от земли исходят пыльные потоки тепла. Идти внутрь женщине не хотелось. Она свернула вправо, между двумя развесистыми каштанами, ведя Якова за собой. Там, почти невидимая из-за багряно-алого полотна мальв, пряталась небольшая белая деревянная беседка. Усадив мужчину на один из плетёных стульев, которые всегда стояли там для них у столика, Анна направилась к дому. Вернулась она с подносом, на котором стояли чайник с чашками и кувшин малинового морса, который собственноручно делала девушка по рецепту Марии Тимофеевны. Штольман улыбнулся. Опять Аня всё устроила сама, не прибегая к помощи Мари. Анна сняла с Якова неизменный котелок, потянула за сюртук, призывая отказаться и от него тоже, и, вытащив булавку, избавила его от галстука. Сама она бросила свою шляпку на скамейку, расстегнула ворот и с наслаждением опустилась на соседний стул. Штольман разлил чай. Аромат мальв окружал их, и мужчина закрыл глаза, смакуя мгновение. Мальчик, который жил внутри него, поднял голову. Сегодня в копилку бережно хранимых сокровищ памяти добавится ещё одно. Дом, созданный им вместе с этой женщиной, был его прибежищем, местом, где можно укрыться от несовершенства мира и побыть, наконец, самим собой. На ниточку горько-священных воспоминаний детства нанижется ощущение покоя и терпкого горячего чая подле любимой женщины в летнем мальвовом алькове. Вот ещё один уголёк, которым можно будет разогнать зимнюю тоску. А, может, он и не понадобится: рядом с Анной и зимой было тепло. Аня придвинула свой стул поближе. Приоткрыв один глаз, Штольман взглянул на неё. Солнечные лучи пробивались сквозь цветочные лианы и неровно освещали лицо девушки. Волосы, собранные в простой пучок на затылке, непослушно пушились на висках. Глаза, пронзительно-голубые, с такой теплотой смотрели на него, что и в груди у него разлилось тепло, будто пришедшее из её глаз. Изящные скулы, овал лица, нежная шея - никак Якову не привыкнуть к её красоте. В дни, когда он не видел её до самого вечера, это чувство ослабевало, но стоило ей появиться на пороге, как всё возвращалось с новой силой: изумление, восхищение, трепетная робость перед этим чудесным созданием. Яков протянул руку и дотронулся до локона, который доводил его до белого каления, когда пять лет назад они вместе вели расследования. Эта прядь вьющихся волос так и норовила то вопиющим образом маячить у него перед носом, когда девушка была совсем близко, то воинственно топорщиться, когда его Аня яростно защищала свою точку зрения или право отправиться на очередную авантюру. Руки так и тянулись то ли заправить её за ухо, то ли уткнуться в неё носом. В общем, локон этот был особенно дорог Штольману. Анна накрыла его руку своей ладонью, прижала к лицу, поцеловала. Потом прикрыла глаза. Мужчина последовал её примеру. Так они и просидели ещё минут тридцать, пока накал жары не достиг апогея, и небо не расколола ослепительная молния. Прогремел гром. Дело шло к дождю.

***

В доме Штольман отправился в кабинет: нужно было сделать несколько запросов по той информации, которую они сегодня получили. Кроме того, нужно было прочитать дело, которое сегодня принёс месье Эжени. Ничего особенного с первого взгляда, но у местных агентов что-то застопорилось, надо было помочь. Через час зашла Мари и позвала на ужин. За едой сегодняшнее не обсуждали. Аня рассказывала уморительные истории со своих курсов, Штольман смеялся, глядя как женщина в лицах разыгрывает диалог между профессором и первокурсником. Вспомнил Яков и о своём первом годе службы, рассказав, как хвостиком ходил за своим тогдашним начальником хлеще Коробейникова, мотая на ус и непрерывно учась. Анна слушала внимательно, представляя совсем юного Штольмана, постигающего основы службы. Картинка виделась умилительная и трогательная. Это был не совсем её Яков, но она была бы рада с ним познакомиться тоже. Иногда в нём проступало что-то такое, но совсем ненадолго, уцепить впечатление не удавалось, Анна сожалела об этом. После ужина Штольман вновь вернулся в кабинет: осталось пару страниц дела, которые требовали прочтения. Закончив, Яков обнаружил, что совсем стемнело. Дождь лил с пяти вечера не прекращая. Выключив лампу, мужчина потянулся, разгоняя кровь в засидевшемся теле. Заперев дверь кабинета, он поднялся наверх. Дом уже затих, Мари ушла к себе, зная, что вечером не понадобится господам. Кухарка не жила с ними, приходила утром и уходила перед ужином. Распахнув дверь в спальню, Штольман замер на пороге. Дверь на балкон была открыта, слышался шум дождя, занавески колыхались от ветра. На полу, от самого входа, были разложены письма. Около стола лежали какие-то рисунки, к окну тянулся след из исписанных листов. Посреди всего этого бумажного великолепия прямо на ковре босиком сидела Анна, задумчиво читая что-то. Она была уже в белом кружевном пеньюаре, волосы её свободно спускались до самого пола. Услышав, как Яков зашёл в комнату, женщина оторвалась от чтения, посмотрела на него и улыбнулась. - Ты уже закончил? Это просто прекрасно! Разоблачайся, наконец, и иди ко мне. Я тут столько интересного нашла! Штольман, не до конца отойдя от прекрасного видения, скинул туфли и жилет и, осторожно переступая, дошёл до центра композиции, где его ждала Аня. Девушка взяла его за руку и потянула вниз. Яков сел, скрестив ноги, рядом с ней. Осмотрел бумажные волны, расходящиеся в разные стороны. - Что у нас здесь? Целлюлозные войска стратегического назначения? Аня засмеялась. - Нет. Смотри, здесь все письма, которые мы нашли дома у мадемуазель Коринн. Те, где она пишет тёте, сестре и жениху. Вот тут отдельно четыре его письма. Я всё прочитала. Рассказываю. Если судить по стилю писем, то девушка не обладала привязанностью к родным. Строки суховатые, рассказывает она только о фактах, но нам это полезно, пожалуй. Начиная с августа прошлого года мадемуазель Клермон пишет о том, что на вечере в честь её выставки ей представили Себастьяна Бамезона. В течение нескольких месяцев она пишет о нём всё больше и больше. Наконец, в декабре он сделал ей предложение, представил своим родителям, и они обручились. Это мы и так сегодня услышали, я знаю, но вот тут... Анна подалась вперёд, встав на четвереньки. Письмо, которое ей было нужно, никак не находилось. Она даже под Штольмана заглянула. Ага, вот оно. - Смотри! Яков смотрел. Но не на письмо. - Яша!! Штольман моргнул и вернулся к работе. - Коринн пишет: "Любовь свою он подтвердил своим даром. Как бы я не опасалась этого презента, я, наверно, переборю себя и полюблю его". Пишет она об этом в декабре. Думаю, это как раз про колье и серьги. Девушка боялась синего цвета, но решилась преодолеть свой страх, ведь нужно будет его надеть рано или поздно! Штольман задумался. Если судить по видениям его любимой, то в день смерти жертва была в сапфирах. Если бы она ехала на вокзал, то можно было бы предположить, что она хотела сделать приятно жениху. Но после письма, которое говорило о его измене, зачем ей было это сделать? - Аня, представь такую ситуацию: ты предполагаешь, что твой любимый тебе изменил! Женщина с прищуром посмотрела на него. - Продолжай, - протянула она. - У тебя есть ценная вещь, подаренная им. Что заставило бы тебя надеть эту вещь в момент объяснения? Аня задумалась. - Тут мне видятся две возможности. Первая - она собиралась устроить скандал и забрать дорогое фамильное, заметь, украшение себе. Второе - она собиралась устроить скандал и ткнуть свою соперницу носом в такой значительный подарок от мужчины. Штольман усмехнулся. Скандал намечался в любом случае. - Есть ещё что-то интересное? - Письма от жениха написаны как под копирку. Не удивлюсь, если он пользовался пособием "Сто советов как описать свою любовь женщине". Тут Яков не выдержал и рассмеялся. Картинка представилась презабавнейшая. Анна тоже лукаво улыбалась. Она подвинулась к столу и протянула Штольману рисунок колье и серёг. Красиво, но на взгляд Якова слишком нарочито выставлены сами сапфиры. Так и хотелось повесить ярлык "Дорого". Сам бы он не выбрал такое украшение. Надо придумать что-то такое для его Ани: красивое, но изящное. Украшений он ей никогда не дарил. Только кольцо, которое она носила не снимая. Он не мог думать об Анне иначе, как о своей жене, поэтому и купил для неё колечко из переплетённых золотых нитей. Они любили друг друга, жили вместе, работали, смеялись и грустили вместе. Разрешение от государства на это им было не нужно, хотя иногда Штольмана терзало чувство вины. Взгляд его скользнул по бумажному полю, ведущему к окну. - А тут что? Анна вытащила рисунок колье из его рук, обняла его за шею и села на его колени лицом к нему. Штольман затаил дыхание. - А здесь всё расписано, как ты меня учил: временная прямая с фактами, связи между подозреваемыми, непроверенные сведения и прочее, и прочее. Теперь мы будем сидеть с тобой рядышком и обсуждать дело. Наметим план действий. Выстроим предположения. Каждая фраза сопровождалась лёгким поцелуем в веки, скулы и губы мужчины. Его руки сами собой поползли вверх по спине Ани и остановились на изящных плечах. - Ты планируешь рассуждать о деле, сидя вот так? - усилием воли стряхивая горячечную дымку перед глазами, спросил Штольман. Аня поёрзала, устраиваясь поудобнее. Приподняв одну бровь, она строго посмотрела на любимого. - Только и исключительно о деле! Ты же видишь, как много всего нужно обдумать! "Что ж, это будет долгий вечер!" - со вздохом подумал Штольман.