Смерть смертью поправь

Мужчина подавил болезненный стон, тут же подскочив с дивана. Ноги подвели и он с тупым звуком ударился о пол. Боль была ему привычна, им презираема, он её не принимал не смотря на прочитанные книги по анатомии. Но почему-то именно сейчас, упав, как падают дети при кошмарах, он захотел заплакать от боли. Она, насмехаясь, распространилась по всему телу, мерзкими липкими руками затрагивая сознание, лаская позвонки. Он опёрся о локоть. Приподнялся, сопровождаемый тяжёлым, намеренно успокаивающим дыханием. Он не заплачет.

Донёсся беспокойный шорох из-за ограждения и Мона во всём своём великолепном беспорядке выглянула, тревожно нахмурившись

— Больно?

Очень. Невыносимо. Как я должен это вынести, скажи мне…? Всю.жизнь. Нести, тащить, взваливать на не свои же плечи. Имитируемые.

Он угрюмо усмехнулся, ¹почти презренно взглянув на неё, силясь не показать собственную слабость. Вновь.

— Быть выброшенным в реку, пережить это, оставляя причину неизвестной, а потом заявить, что это «больно»? Вы могли бы хоть изредка перестать наносить мне оскорбления.

Мона недовольно фыркнула, пробубнив что-то «на своём», но по интонации оно варьировалось от ругательства до проклятия. Она, приподнявшись, направилась к нему, на что тот бросил ²удивлённый взгляд исподлобья, что варьировался от отрицания к принятию. Он невольно впился в её фигуру глазами, прекрасно осознавая последствия: она, взъерошенная после сна, как он уверен нечуткого, казалась уличной бродяжкой без привычной стойкой походки, спокойного равнодушия, аккуратно разглаженной одежды…наверняка и он сам выглядел так же. Только он и был таким. А она…? Присев рядом на коленях, Мона подготовительно тяжело выдохнула, вперив в него те глаза, что раньше ему казались отвратительными, нечеловеческими, а сейчас же, приглядевшись, он обнаружил, что их радужные оболочки различаются лишь цветом, глаза — разрезом, кровь была одна. И она, циркулируя в организме, доставляла воздух в сердце, заставляя его сейчас забиться в усиленном режиме.

— Сколько человек до меня твердило вам, что вы невыносимы? Я буду, наверное, сто пятой. Почему вам во всём хочется видеть оскорбление? Или это только моя прерогатива?

— Нет, вы станете девятой.

Послышался нервный смешок.

— Я не удивлена, что вы ведёте тому счёт. Те восемь вас, стало быть, не убедили? Или вы верите в магию чисел? — она сузила глаза, насмешливо пододвинувшись — и какое же ваше число?

Тридцать девять. Синий бантик, белый цилиндр, кобура. Тридцать девять душ.

— У меня его нет и -

— Почему выглядите вы, как белая смерть? Что́ вам приснилось? Кошмар? Вас там придушили? О нет, вы бы тому обрадовались…ах, знаю! — она раздражённо приподнялась, глядя на него снизу вверх — к вашему пенсне кто-то осмелился прикоснуться грязными руками? Где же оно?! — она, не обращая внимания на его ³настороженный, нервный взгляд, принялась бродить по комнате, выискивая заветные пенсне.

Когда же она наконец разглядела их, взяв в руки, он протестующе вскочил, предупредительно прорычав

— Мона нет! Даже не думайте, не смейте!!! — завопил он непривычным, жалким голосом.

Она, возрадовавшись его реакции, напоказ взяла их за линзы. Её глаза в нервном возбуждении, граничащим с помешательством, искали что-то, что могло бы их испачкать или же сломать.

— Смею, ибо могу, могу, ибо смею! — торжественно заявила, искоса поглядывая за тем как он, неровно приближаясь на ощупь, проклинал её на немецком.

— Du ekelhaftes Geschöpf, hör jetzt auf!

Она, уставив на него безумный взгляд, подтверждая безумие улыбкой, сдавленно засмеялась, точно в грудь ей впивались иглы. Он замер, нервно вглядываясь в её мрачный, содрогающийся от хохота силуэт. Затем послышался слабый треск. Она почти испуганно взглянула на трещену в линзах, но пелена вновь накрыла зрение; треск, другой, грубый хруст его близких сердцу пенсне. Она, швырнув их на пол, придавила босой ногой, ощущая, как стекло впивается в неё, содрагаясь от боли и приступа бездумного веселья.

— Вот вам, вот, видите? Это всё, что вы из себя представляли, сейчас вы — ничто, ничтожество! — закончив торжественно, она победоносно взглянула в его помрачневшие, налитые кровью глаза.

Кроме намерения её убить она увидела в них нескрытую душевную боль. Боль. Мона замерла; из глаз неосознанно вытекли солёные слёзы, скапливаясь на подбородке.

— Мордекай, я- она в ужасе прижала руку ко рту, глядя на лужу крови, образовавшуюся под ногами.

— Я вас ненавижу.

⁴ На лице его исказилось призрение, смешанное с горькой досадой. То призрение, что исходит не от разума и доводов его, а от сердечного спазма, колющего слева в груди.

Пенсне подарила ему покойная мать. Их отбирала его сестра, из-за них над ним смеялись и благодаря им он смог пробиться в люди, стать их тенью. Она разбила его детские глаза.

Он с неожиданно твёрдой походкой, сжав руки в кулак, развернулся, тяжело поднимая грудь. Всех сил стоило ему сейчас не ударить пусть и женщину, пусть и… Нет… Теперь нет… Лицо исказилось болезненной вспышкой, точно в груди что-то ковырялось спицами, поочерёдно вдавливая их вглубь. С горькой усмешкой смирился он, что больнее ему было не за очки…

Мона, окутанная ужасом и отвращением к себе, нервно подбежала к входной двери, дрожащими руками силясь вставить ключи.

— Куда?! — его глаза, видя лишь силуэт, пытались сфокусироваться и от того выглядели жестоко и параноидально в приглушённом свете лампы.

Наконец раздался щелчок и она выскочила, хлопнув дверью. Мордекай, исказив лицо мерзкой, полной досады и гнева гримасой, прошипел проклятие. Он, устало плюхнувшись в стул, подпёр голову руками, сжимая волосы.

Ненавижу, ненавижу, ненавижу… Я. Не. Ничтожество. Я. Не-

Раздался щелчок. Слишком рано. Не могла она вернуться. Паника охватила его тело и он, нервно подскочив, тут же подбежал к кровати, силясь на ощупь найти ружьё. Сзади раздались грубые, сдавливающие каблуки в пол, шаги. Грудь вздымалась, болезненно ударяясь о рёбра.

Нет. Не может он умереть, не сейчас… Ещё и оставила без пенсне, проклятая! Она…специально…? Она знала?! Соображай, Хеллер, тебе оставили без пенсне, но не без здравого смысла… Какой здравый смысл, когда смерть дышит тебе в спину!

Затем, не успев развернуться, он почувствовал удар в затылок. Ноющую, острую боль, пожирающую тело. Кровь хлынула ко рту, ощутился неприятный, знакомый привкус железа. Чьи-то грубые руки, прижавшие его лицом к полу, колено, впившееся в спинные позвонки.

Как жалко, как бесславно и…ничтожно. Ты умрёшь как и все; всеми забытый, ненужный, никчёмный… Умрёшь в такой же жалкой квартирке из которой ты выбрался двадцать восемь лет назад. А тело твоё выбросят, как мусор, словно и не было никогда Мордекая Хеллера…

Из груди вырвался сдавленный, сардонический смешок.

— Хеллер. Слушай внимательно. Мы оставим тебя, если взамен ты расправишься с девушкой. — звучал грубый голос, заставляя мужчину неверяще открыть глаза. Мысль о чудном, таком простом спасении, как убийство другого человека заместо себя, въелась в голову. Он бы не раздумывая согласился.

— Кого конкретно? — переборов подступившую тошноту и отвращение.

— Вышла сейчас из квартиры. Чтоб завтра же было выполнено.

Он застыл, неверяще вглядываясь в силуэт чьих-то ног, высоко подняв брови. Протест подступил к горлу.

Мону…? Её? Убить её? Бред…

— Я не-

— Предугадав твои мысли скажу — ей мы предложили то же самое. И, молись, если по возвращении ты не будешь ею застрелян.

Не успев возразить, обдумать сказанное, его вырубили, заставляя мутные силуэты померкнуть. Очнулся он ближе к вечеру, ощущая тупую боль в затылке и слабость в теле. С трудом опираясь о локти, он болезненно нахмурился, стиснув зубы.

Убить Мону…