Часть 9 «Смятение»-1

      Хотелось верить, что это был сон. Обычный кошмар, которому есть свой конец. Кошмар, который под силу ей одолеть. Ей — куноичи. Ведь Сакура… уже не помнит себя женщиной. Она просто ниндзя — оружие, умеющее сохранять трезвость разума в любом кошмаре. Прошлый мир не дал ей возможности сохранить свою женственность.       Раньше, очень давно, когда Сакура еще была подростком и юной ученицей Хокаге, наставник сказал, что женщина, какой бы они ни была сильной, все равно слабее мужчины. Такова природа бытия. Женщине свойственны другие умения. Даже физически плотность костей отличались у обеих полов. Предрасположенности к определенным свойствам тоже. Но Сакура все равно отрицала. Она была сильной — физически. Она была стойкой — у нее есть характер. Но она все равно была женщиной. Ранимой. Доверчивой.       После того разговора произошел ужасный инцидент. Она понимала, что жизнь ниндзя… Нет, не так. Она понимала, что жизнь куноичи полна опасностей. Всегда есть риск потерять детородство. Всегда есть риск вернуться психологически и физически калекой. И тот случай, когда она подверглась «грязи» и оральному изнасилованию, Сакура считала кошмаром, с которым справилась. «Таков путь ниндзя,» — считала она. «Такова участь женщины в патриархальном мире,» — кричал ей этот самый мир.       Открыв глаза, Сакура смотрит на соломенный потолок и снова прикрывает глаза. Жмурится. Мозг не понимал происходящего, но телу было плохо. Душе грустно. И слезы сами по себе скатывались по щеке. Она снова позволила мужчине сделать больно.       Стоило поднять руку, как тут же боль вонзается в мозг, парализуя и оповещая о травме. Руку не поднять. Боль в предплечье невыносима. Не похожа на обычный перелом. Боль терпеть Сакура умела. Все таки ветеран войны, как никак. Но эта боль была другой… Она будто пронизывала и не позволяла чакре циркулировать. Словно боль сгустком собралась на месте перелома и отравляла ее организм. Значит, вот она какая, проклятая энергия?       Надо уметь подниматься. И Сакура умела приказывать своему телу. Когда уставала, вынуждала забыть усталость. Когда была побита, заставляла себя не чувствовать боли. Когда лень — включала усидчивость. В ужасах сна заставляла себя терпеть, ведь это когда-нибудь кончится.       И сейчас так же. Сакура привстает с футона и смотрит на стену перед собой пустым и серым взглядом. Тело ее слушалось безотказно. Но никак не душа. Даже мозг куноичи контролировала, заставляя забыть и принять все случившееся, как факт. Но душа… Ее бедная, подчиняющаяся воле мозга и тела, душа, но такая свободолюбивая и непонятая ни кем. Даже ею самой.       Взгляд опускается на перебинтованную руку. Потом на погоду за окном. Светло. Свежо. Морозно. Мир не сошел с ума и не ушел к чертям на куличиках. Он такой же — обычный и жестокий. День после ночи. Ночь после дня.       Сакура встает с футона и идет приводить себя в порядок. Умывается холодной водой. Одевается тепло. Выпивает горячий чай, чтобы сохранить тепло тела. В своем отражений видит уставшие зеленые глаза и следы синячков на шее — засосы. Грубые и такие неуместные в ее «розовом» образе. Расчесывая волосы замечает кровянистые следы на месте срыва волос. Больно. Жжет. Но ей не привыкать. Она ведь… куноичи.       Выйдя на улицу, садится под деревом, ожидая тренировок. Каждый день должен быть, как один прежний. Нельзя поддаваться слабости. Нельзя давать себя ломать. Нельзя любить, чтобы не разочароваться. Сколько ей нужно жизней прожить, чтобы это запомнить?       Сколько она так просидела — под снежным деревом обнимая себя за колени? Минуту? Полчаса? Час? К ней подходит Урауме с зонтиком. Сакура, задумавшаяся о прошлом и бытие, даже не замечает, что пошел снег, который собрался шапкой у нее на макушке. Урауме укрывает ее голову зонтиком, после чего подает руку.       — Ты замерзнешь. Пойдем внутрь, — совсем тихо, чтобы не нарушать тишину говорит монах.       — А тренировки?       — Сегодня без них.       Урауме кажется, что она стала еще большим ребенком, чем была. Побитый и брошенный ребенок в ужасном черством мире. Она делала все, как прежде. Ходила той же дорогой и по тем же следам. Делала все, как раньше. Но не было жизни в ее движениях.       Не хотелось ее обижать. Расстраивать. Ему было стыдно за поведение своего господина, ведь при всей своей вредности Сакура не заслужила к себе такое отношение. Не заслужила такую несправедливость. Она будто та самая жертва, которой не должно было быть. Да, Урауме не всегда соглашался с политикой своего господина, но слово ставить против не смел. Не смел перечить. Он был лишь продолжением его рук. И даже случившееся не заставит его отвернуться от него. Он сам выбрал себе такую судьбу.       Урауме держал ее рядом, отпаивая чаем и пытаясь потянуть на разговор. Сакура делала все, что он предлагал, будто не знала, чем она ранее занималась и чем заняться может сейчас, что не разгневает Сукуну. Не делала ни одного шага самостоятельно.       Она не улыбалась. Не язвила. Не пререкалась. Сжалась до точки своего кругозора. В себя. Все ее движения были скованными и собранными. Осторожными. Она такой не была. Крикливой и надменной — да. Язвительной и острой на язык. Насмешливой. Но никогда не послушной. Только сейчас она осознавала всю опасность, исходящую от Двуликого.       Урауме готовил обед своему господину, когда вдруг Сакура натягивается, как тетива лука и оборачивается, словно учуяла кого-то или что-то. Смотрит немигающим взглядом в угол комнаты и обостряет все свои чувства.       — Что такое? — Удивился монах.       Сакура смотрит в этот угол и склоняет голову на бок. В ее зеленых глазах отражалось чудовище. Она видела чакрой. Чувствовала. Ощущала древнее зло, следящее за ними.       Урауме же не видел ничего. Не ощущал ничего. Но верил, что чутье этой девушки рядом куда острее, чем у него самого.       И вдруг, Сакура отпрянула в сторону, как от огня и, схватив кухонный нож, вонзила в стол с огромным размахом, после чего отошла в сторону. Урауме не понимает с кем она борится, но сразу же встает в боевую стойку, готовый активировать свои ледяные техники.       — Как интересно…       Словно снимается камуфляж, воздух у стола вибрирует, принимая истинные цвета и обретая свои размеры. Это была женщина с белоснежной кожей и длинными конечностями. Абсолютно голая и невероятного идеала красоты женщина, что кажется нереальной и чужой. Она ластилась на столе, как змея, смотря на Сакуру немигающими желтыми глазами, не в силах убрать руку с этого стола, в которую насквозь был вонзен кухонный длинный нож по самую рукоять.       Урауме ощетинился. Это Дзерогумо. Она сейчас прикована к столу ножом, вонзенным ей в руку. Тысячелетнее проклятие паука сейчас у него на кухне и истекает черной кровью!       — Ты меня видишь? — Удивляется Дзурогумо, после чего берет нож другой рукой и вытаскивает из стола и руки, брызнув кровью. — Са-ку-ра…       — Я вижу твои пустые каналы чакры, заполненные нечто. Ты не живая, — напрямую говорит куноичи. — Ты словно… воскрешенная.       — …       Дзерогумо дернула хрупким плечом. Преподнесла к лицу нож и облизнула собственную кровь. Неотрывно смотрит на Сакуру и задумчиво улыбается.       — Ты слишком умна для этого мира. Смотри, как бы черная кошка тебе дорогу не перешла.       — Вижу, она и тебе ее когда-то перешла.       Дзерогумо аккуратно и игриво преподносит к губам свой указательный пальчик. И Сакура понимает, что эта леди-паук не так проста. Кто знает, кем она была ранее и откуда появилась. Не удивится и тому, что та может оказаться и ее землячкой.       Брюнетка подходит к Сакуре вплотную, вдыхая ее запах, нависнув над нею. Куноичи не дернулась ни одной мышцей на лице, продолжая смотреть в глаза этой женщины, немного запрокинув голову. От самой Дзерогумо пахло землей и влагой, как из пещеры… Но так же чем-то сладким, как мед, терпким, что оседал в горле, вынуждая задержать дыхание, чтобы не закашляться.       — Мы еще встретимся, — пропела паучиха. — Подружка.       Она пропадает, как фантом, сливаясь с цветами вокруг, став невидимой. Урауме снова ощетинился и дрогнул всем телом — мурашки по телу так и бегут табуном лошадей. Сакура снова садится за стол и берет нож, который был вонзен в ее руку и в стол, после чего собирает остатки капли крови в небольшую минзурку. Кто знает, когда и с чем она еще встретится, верно?       — Ты не боишься ее? — Спросил Урауме, снова приступив к готовке.       — Нет.       И продолжила сидеть за остывшей чашкой чая. Урауме следил за ней, наблюдал. Откуда у обычной смертной такое чутье и такая реакция, как высококлассного шамана? У Урауме все больше и больше вопросов.       — Как твоя рука?       — Не болит. Спасибо.       Ложь. Но и продолжить этот разговор не хотелось. А хотелось помочь ей. Но с каждым вопросом Урауме делал только хуже и хуже, загоняя ее в себя. И ничего не оставалось, как просто отстать от нее и дать ей время прийти в себя.

***

      Кто-то всхлипывает. Тянет носом сопли. Сглатывает ком в горле. Тихо кашляет. Снова всхлипывает.       В образах мелькают зеленые глаза и спутанные розовые волосы. Дрожащие губы… Шрам позади шеи. Запах.       Сукуна терпеть не мог слезы. Ненавидел их видеть и слышать особенно. Слезы — признак слабости, что раздражает его. Как чужих, так и себя.       В голове снова мелькают образы. Светлая кожа. Розовые волосы и зеленые глаза, покрытые пеленой стекленеющих слез. Те хрупкие острые плечи, выпирающие тонкие ключицы… Острый подбородок и прямые углы челюсти. Длинные пальчики, выставленные на его грудь, желая сохранить дистанцию в той опасной близкой среде.       Сукуна прикрывает глаза и слабо поворачивает голову в сторону плача. Голова все еще гудела. А перед глазами все мутно, словно он смотрел через грязный кусок льда. Кто-то сидел на полу и зажимал свой рот руками. Кто?.. Плохо видно.       — Простите… Простите!..       Двуликий поморщился. Та белокурая и бесцветная девица, которую ему подарили на неком празднике в его честь. Да, вчера он сам ее позвал. Испугал знатно, взяв под себя и облапав бледнющее тело, оставив следы своего пребывания. Так, поигрался. Даже в самом страшном бреду он не готов спать с белокурыми и бесцветными женщинами.       — Заткнись, — наконец-то прогремел Сукуна. — Твои хлюпанья омерзительны.       — П-ростите… Простите меня!..       На удивление всех окружающих и общего мнения о его садизме, Сукуна не убивал каждый день и без разбора. В порыве гнева — да. Когда ему надо — конечно. Тех, кто бросал вызов — само собой. Но безраздумно и ежедневно не убивал. Иногда бывают желания дикого садизма, когда совсем делать нечего, но обычно это после секса и с теми, кто в порыве эмоций много болтал лишнего или истерил. Смерть от его руки — достойную и как положено войну, — настоящую, надо еще заслужить.       Дзерогумо, наверное, уже покинула храм и ушла в свои владения. Пора бы и ему встать и прийти в себя. До него дошли необычные слухи, правдивость которых ему надо проверить лично.

***

      Когда тебе плохо, то надо себя чем-то занять и вся злость направит энергию в нужное русло. Сакура бесконечно была обижена. Расстроена. Ей было страшно и неспокойно. Но разве ей стоило так верить в такое чудовище, как Сукуна?       Одеваясь в красивые наряды, чтобы порадовать себя и занять свои руки, куноичи крутилась вокруг зеркала, представляя образы в своей голове, которые хотела бы еще примерить. И каждый раз больная рука не давала ей отвлечься, а следы чужих губ на шее только сильнее вгоняли ее в пучины беспокойной бури метели.       Когда Сакура собиралась примерить новые серьги, то слышит стук в дверь. Это была Лаолань, которая сообщила, что господин ждёт на улице и ей стоит поторопиться.       На удивление она не чувствовала страха, лишь усталость и непонимание. Сакура сразу же выходит на улицу в своем красивом наряде, держась за край платья, чтобы не наступать на подол.       Сукуна стоял в коридоре, ведущему на улицу, смотря на светлое безоблачное небо. Услышав чужое приближение, оборачивается и удивленно вскидывает бровь, заметив красивое платье и аккуратно собранные в пучок розовые волосы.       — Где ты шляешься? Я не давал тебе разрешения выходить за пределы храма.       — Я никуда не ходила.       Сукуна хмурится, сжимая кулаки. Она была сегодня на редкость красиво одета. Розовое зимнее кимоно приталенное и прикрытое поясом, с мехом на воротнике и рукавах создавал образ дворянки. И собранные волосы в пучок делали ее невероятно нежной, оголив белоснежную шейку и четкие ровные углы челюсти. Она накрасилась. Совсем не ярко, но даже этого хватило, чтобы подчеркнуть красоту зеленых глаз и светлую кожу.       — Что за одежда на тебе? Насколько надо быть никчемной, чтобы одеваться так ярко и еще краситься, как проститутка, желая чужого мужского внимания?       — …       — Или же?.. Это мне? — Ухмыльнулся Сукуна. — Кому твое тело будет нужно, когда все на него насмотрятся?       — Мужчине, который ждёт меня.       Демонстрируя красивую серебряную палочку — кандзаси, которым она ранее собирала волосы, Сакура с нежностью и даже с трепетом смотрела на красивый огненный рисунок на конце, после чего снова прижала к своей груди. В это мгновение Сукуна по непонятной ему причине злится еще больше, что хочется расплавить ее украшение и схватить за ее волосы, потянуть на себя и накричать, что никто не должен делать ее счастливой. Хотелось, но стоит это ему сделать, как он сразу же проиграет, проявив свою слабость путем показания силы и насилия.       — Он тебя использует, дура.       — Как и ты. Так, какая разница? — снова собрав волосы с кандзаси, Сакура немного склоняет голову перед ним. — Я прибыла по первому велению. От меня что-то… требуется?       Сукуна хмыкнул. Подходит неспешным шагом к Сакуре и затмевает собой солнце, огромной тенью нависнув над ней. Девушка снова выпрямляется, но глаза не поднимает. Смотрит прямо на его могучую грудь или в зону торса, укрытытого тонкой тканью темной рубахи. Все две пары глаз Двуликого смотрели на нее, ожидая ее ответного взгляда. Ожидая дерзости и упрямства.       Ну же! Подними глаза! Посмотри на него!       Но она будто не слышала. И Сукуна сам поднимает ее взгляд, обхватив пальцами ее подбородок и дернув вверх. Ее глаза — глубокий и темный дремучий лес — смотрели на него устало. Он видел ее душу. Она в смятении.       — Почему ты смотришь так, будто?.. — Осекся. Застыл. Вопрос остался висеть в воздухе, как табачный дым. — Нет. Ты думала, что у тебя есть какие-то привилегии в отличии от тех женщин, что посещают этот храм? Почему?       — Потому что я верила тебе, — в ту же секунду отвечает Сакура и сразу задает вопрос. — Было зря?       Сукуна убрал руку с ее подбородка и нахмурился.       — Твоя голова полна глупости, — фыркнул мужчина и скрестил верхние пары рук на груди. — Я — Двуликий. Я — Король Проклятий! А ты — жалкая женщина, возомнившая себя сильной. Ты не выживешь в этом мире.       — Да, согласна с тобой.       Что? «Согласна?»       Сукуна снова в замешательстве. С чего это она… С каких это пор она с ним соглашается? А где же споры? Где язвы? Где ее умозаключения, отличающиеся от его?       — Если мне нельзя выходить наружу, то я пойду внутрь. Можно?       Не хочет продолжать этот разговор.       — Вон, к себе, — прорычал Сукуна. — И не смей даже шагу ступать за пределы храма.       — …       Как же неприятно оказывается когда женское внимание начинает обходить тебя стороной. Но с другой стороны Сакура стала покладистее и послушнее. Не перечила. Выполняла с первого раза и даже отказ на прогулку в ее заслуженное время никак не сбил ее с толку.       Сакура ушла к себе, чтобы снова раздеться.       Она вправду не выходила из своей комнаты остаток дня. Заняться было чем — создавать свитки и оружие. С старой библиотеки Сакура берет ненужные бумаги — промокший и немного серый пергамент, на котором уже не напишешь ничего. Разложив в комнате, впитывает каждую бумагу своей чакрой, готовя для взрывных печатей. Найдя кисть и банку с чернилами, на скорую руку наносит иероглифы.       Жизнь вынуждает снова вернуться к истокам — к пути ниндзя.

***

      Ураме заходит к своему господину вечером, неся теплый напиток. Монах краем сиреневых глаз замечает белобрысую девчонку, которая массировала ступни Двуликого своими маленькими хилыми пальцами, пока тот лежал на своей кровати в полной темноте, смотря в потолок со слегка нахмуренными бровями.       — У меня болит голова, — произнёс Сукуна. — Почему?       Урауме опешил. Странный вопрос. Он не медик и не лекарь. Сукуна обычно говорил «делай», а не задавал вопросы о причине того или иного случая или инцидента.       — Вы не выходили на улицу полноценно несколько дней. Может, из-за этого? — Предположил монах и налил саке в небольшое блюдце. — Не хотите развеяться?       — До меня дошли слухи, что мой хитен находится внутри горы Тысячи Глаз.       — Хитен? — Удивился Урауме и поднял взгляд на господина. — Я думал, что он был уничтожен после боя с Отрядом Солнца, Луны и Звезды северного клана Фудживара и клана Сугавара.       — Смутное время, — хмыкнул Сукуна и потер лицо ладонью. — Сколько не руби с корня все равно плодятся, как крысы. Но нынешние кланы и в подметки не годятся рядом с Фудживара и Сугавара.       — Мой Король, — склонил голову Урауме, призывая мужчину прислушаться к его голосу. — Если информация от Дзерогумо, то не стоит ли проверить. Вдруг, ловушка? И тем более в горе Тысячи глаз…       — Не думаю.       — Но почему вы так ей верите?! — Отчаялся Урауме и немного прикрикнул, но тут же прикусил себя за язык. — Извините за мою дерзость.       Сукуна не мог сказать, почему, но доверял этой странной и чудаковатой женщине. Все цепляется за прошлое. Таких, как Дзерогумо не было. Она одна такая, кому он мог довериться. Удивительно, верно? Даже такой, как она, он доверял.       — Голова болит, — снова произнёс Король и прикрыл глаза.       — …       Урауме знал, что Сакура может его головную боль снять за одну минуту одним велением руки, но господин не звал ее. Ему бывало все равно. Его пешки обязаны делать все, что он требует и приказывает. Почему он не отдает приказа?       Стыд?       Гнев?       Недоверие?       Не желание показывать свою уязвимость?       Но и предлагать Сукуне ее услуги врача было бы со стороны Урауме кощунством. Не удивительно, что доверие к его господину у Сакуры не осталось совсем, а страх и настороженность возросло в своем объёме в двое. О ней никто ничего не знал. И было большим вопросом — насколько эта женщина сильна? Что она скрывает еще? Какие техники знает? Насколько она может быть опасна?

***

      Сожалел ли Ремен Сукуна о содеянном? Нет, ни капли. В конце концов он делил мир на слабых и сильных. На тех, кто ему нужен и кто должен. Слабые должны подчиняться сильным. Сакура должна приклониться перед ним.       Но…       — Черт, — прошипел Сукуна и закрыл глаза огромной ладонью.       Он никогда не совершал ошибки. Он не ошибался, отчего и не жалел о содеянном. А ее слова «я тебе доверяла» добивают гвозди на его больной голове.       «Доверять». Такому, как он? Смешно. Она глупая, не в меру безумная и наглая! Сумасшедшая! Любой бы хотя бы попытался убежать из его храма, а она умудряется получать удовольствие в проживании рядом с ним!       «Было зря?»       Когда постоянно бьют и ждут от тебя гадостей, то и забываешь, что могут встречаться люди, не враждебные к тебе. Хотя… он же демон. Двуликий монстр. Разве кто-то может быть благосклонным к такому, как он?       Даже факт его рождения и дальнейшее существование — борьба и война против системы всего мира. Был бы он другим, если не было бы враждебности?       Сукуна отвернулся в сторону, закрыв голову подушкой, утопая в своих воспоминаниях.       Он — презренное дитя. Проклятый. Брошенный всеми, даже родной матерью. Забытый Богом и заклейменный позором.       «Было зря?»       Зря? «Зря» ли? Неприятно от мысли, что он сделал что-то не так. Что он совершил ошибку. Но почему его это так заботит?       «Она вкусно пахнет», — признается в себе Сукуна.       Как существу, взращёному кровавой плетью жизни, Ремен Сукуна знает, что люди вкусно и приятно пахнуть не могут. Только деревья и цветы. Бриз соленого моря и утренняя морозная свежесть. Парное молоко. Мед. Но не люди.       А Сакура пахла весной. Когда она рядом, то чувствуется запах вишневого дерева в апреле. Хотя саму вишню он терпеть не мог из-за кислости.       «Зря». В этом вопросе уже был ответ на его вопрос — Сакура не верила ему.       «Что было бы, если вдруг я сказала бы, что ты мне нравишься?» — спросила она когда-то.       Он был смущен и удивлен. Какой позор! Великий маг и Король Проклятий! А смутился от обычного вопроса. И с другой стороны… его это разозлило.       «Как такого, как я можно любить? Это обман!»       Не покидает и мысль, что, может быть, спустя столько лет, небеса наконец-то сжалились над ним и произошло чудо? Вдруг эта розовая головушка была отправлена ему после всех его терзаний и мучений, а он взял и все сам разрушил?       Что было бы, если бы он ответил на ее вопрос не агрессией, а… Например, искренним удивлением? Мол, «а чем я тебе могу нравиться?».       Может, он нашел бы свое успокоение в ней?       Сукуна снова ворочается в постели и хватается за живот. Чего это вдруг живот разгунделся?       «Черт», — снова шипит Двуликий и укутывается в одеяло еще сильнее.       Если бы она сейчас лежала рядом и сняла бы его головную боль? Как в тот раз. Как в тот раз, когда она пришла к нему сама и самовольно потянулась к его больной голове, а потом… сидела и смотрела на него, пальчиками аккуратно перебирая его волосы. Она думала, что он спит. Но было бы слишком позорно признаться самому себе, что чужое касание его успокаивает. Успокаивает…       Его успокоение. Часть его разбитой души, рядом с которой хочется жить и ластиться, как кот под солнечными лучами. Было бы странно и очень забавно… Глупо.       От собственных мыслей становится тошно. Сукуна закрывает лицо руками, сгорая от стыда. Он был на редкость светлокожий, отчего и краснота на лице проявляется мгновенно. Ему плохо от своих воспоминаний. Плохо от мыслей. Плохо от собственной головы.       Нет, это ложь. Но почему тогда так его разозлила одна лишь мысль, что ее запах был опорочен кем-то другим? Почему эта мысль так его сжирает, что от ревности хочется заточить ее где-то далеко в лесу и чтобы никто не смотрел на нее и не смел даже вдыхать ее запах!       Это не любовь. Конечно, нет! Собственничество. Да, наверно, оно.       Гордость Сукуны дошла до своей эпопеи на следующий день. С жуткой головной болью он вышел на тренировку, где его ожидали Сакура и Урауме. Увидев гневный взгляд своего господина, монах сглотнул и опасливо отошел в сторону, с сожалением посмотрев на девушку. Сама Сакура была непоколебима и собрана, как настоящий воин.       Сукуна ленился. Вел бой спустив рукава. Нелепо уворачивался и лениво уклонялся от ударов, чего не скажешь о куноичи, которая нападала со всей силы, что пару раз чуть не задела в ходе битвы корпус мужчины. В такие моменты Сукуна лишь ухмылялся, чувствуя ее злость, готовую в любой момент на него наброситься, будь он слабее.       Сукуна демонстративно показывал, что у него болит голова, точнее, не скрывал и всё. Надеялся, что Сакура побежит и начнет излечивать, как раньше, но та осталась неподвижна, продолжая тренировки и говоря о дыхании и всякой чуши, чтобы концентрировать чакру лучше. Может, она и видела его страдания, но не спешила его исцелять.       Такое безразличие с ее стороны даже немного… злило. Раньше ведь сразу смотрела на него своими зелеными глазками и тянула ручки чтобы снять боль. Конечно, он сам пару раз кричал и рычал, как пес, издеваясь над нею, но… Почему так неловко даже просто приказать ей выполнить его прихоть?       Сукуна снова перевел взгляд на нее и сразу же пожалел об этом — голова загундела с новой силой. Боль стала слишком невыносимой. До тошноты. До потемнения в глазах. Чертова головная боль! Столько магов в мире существует, но никто так и не придумал лечение этой болезни?!       Когда Сакура собиралась воспользоваться секундой слабостью мужчины, тот выставляет руку и останавливает ее. Он сдается.       — Эй, ты, — обращается Сукуна к Сакуре слишком даже небрежно, на что та поднимает на него вопросительные глаза. — Сними мою головную боль.       Она бы стала препираться. Стала бы говорить, что без нее жить не может, «ах, это любовь» или что-то подобное. Сказала бы что-то едкое, но очень меткое. Что-то живое. Раньше бы сказала.       Сейчас же Сакура откладывает свое оружие — небольшой клинок в сторону и встряхивает руки. Подходит к нему с боку, даже не садясь, хотя тот принял сидячее положение для ее удобства. Ну, разницей в их росте и так все понятно, но все казалось как-то… не удобно и очень чопорно.       Собирая чакру на ладонях, Сакура касается его висков, снимая боль, словно распутывая клубок из его нервов.       Как же хорошо. Боль, как обычно, проходит, как по волшебству, после чего Сакура убирает руки и отходит назад. Сукуна же хмурился, не получив должного внимания.       Неужели ее поведение, что раньше раздражало его, но заставляло чувствовать себя живым, пропало? Да еще и по его вине?       Сакура снова подошла к старому древу, готовясь к продолжению боя, но Сукуна не стал нападать. Продолжил сидеть на снегу, наконец-то ощутив облегчение.       — Что тебе нужно?       Прозвучало резко. Даже слишком. Сакура снова поднимает на него глаза, смотря вопросительно и с непониманием. И сжимается всем телом, напрягаясь, подумав, что в контексте он угрожает своим вопросом, готовясь к его гневу.       — Извини, если что-то не то сказала или… — Не стала испытывать судьбу куноичи, склонив голову в извинений.       — При чем тут вообще?!.. Что-нибудь тебе надо? — Раздражается Сукуна, учуяв ее страх. — Меня не будет какое-то время. Остаешься здесь с Урауме.       Сакура не поднимает голову после поклона, не желая видеть его. Но слушала внимательно, хотя и не понимала чего он хочет.       — Нет, у меня все есть.       «Да как ты смеешь?!» — хотелось закричать. Когда он спрашивает о ее желаниях! Когда Великий Сукуна соизволил! Она так просто отказывается! Даже не смотрит на него!       Сукуна злится, хотя причины на то не было. Чужое недоверие к нему и страх перед ним — его вопросом, взглядом и присутствием, уже выводили из себя.       — Если попробуешь сбежать… — Пригрозил своим низким басом мужчина, неотрывно смотря на опущенную розовую головушку, сам же и понимая, что делает только хуже. — Смотри на меня, когда я говорю!       И зачем ему это надо было?       Сакура поднимает на него уставшие и измученные от страха перед ним зеленые глаза, смотря прямо на татуировку на его переносице. Старалась часто не моргать и не выражать никаких эмоции, чтобы не разозлить еще больше, но тут Сукуне и повод не нужен, ведь искра злости уже чиркнула.       Внутренний голос кричал, что стоит остановиться, но Сукуна хотел. Он очень хотел сделать хоть что-то, что могло бы исправить ошибку.       — Говори, что тебе принести. Я не из тех, кто остается в долгу перед кем-то. А ты пока единственный человек, способный снять эту надоедливую боль в висках, — признался мужчина. — От золота до шелковицы, гребень, краски — все, что угодно. Любую вещь.       Сакуре было все равно, лишь бы он отпустил ее и быстрее бы он ушел туда, куда собирался. И сказала первое, что пришло в голову:       — Карманный платок.       — Какого цвета?       — Белого.       «Какая-то ерунда».       Сукуна ничего не говорит, хотя и понимает, что вынудил ее и заставил буквально за эту секунду придумать, что хочет. Но, может, ей вправду надо?       Отпустив ее к себе, Двуликий дает себе слово, что добудет чертов карманный плоток белого цвета. Не понятно, зачем он ей, но он найдет. Доставит.

***

      С уходом Двуликого словно и дышать становится легче. Храм остался в полном попечении Урауме, который каждый час со вздохом смотрел в открытое окно, ожидая прихода своего господина. А Сакура наслаждалась своим спокойствием, поедая зерна граната и попивая саке. Наконец-то расслабится.       Рассеянная и раскрепощенная куноичи позволяла себе вольности — бегала по коридору храма с маленькой девочкой прислугой, играя в догонялки. Она ненормальная. Да, она сумасшедшая! Ведь здравый в своем рассудке человек уляжется на кровати Короля Проклятий?       — Ты что делаешь?! — Шикнул и ужаснулся Урауме, когда собирался прибраться в его покоях. — Сюда нельзя!       — Почему?       — Потому что это комната Великого Сукуны!       — Но ты же здесь.       — Потому что я делаю свое дело!       — А я никому не мешаю.       — Так нельзя!       — Почему?       — …       — Его же здесь нет.       Резонно. Урауме опасливо оглядывается и в волнении потирает мокрые ладошки. Ему казалось, что он занимается чем-то незаконным и греховным, что даже Бог сверху указывает на него пальцем и качает головой укоризненно.       — Давай сюда, ложись, — хлопнула по кровати Сакура рядом с собой.       — Ты что?!..       — Не трусь. Иди!       Урауме сглотнул ком в горле и подошёл к кровати и медленно, весь напряженный, садится на краешек. Услышав скрип кровати, тут же вскакивает на ноги.       — Нельзя! — Тут же прокричал в ужасе Урауме. — Ты знаешь, откуда эта мебель? Таких не делают в наших краях!       — Да? Здоровски. Такая мягкая, — все глубже прячась в мягкое одеяло промямлила девушка. — Если не хочешь, то не ложись. А я посплю.       — …       — Тут так пахнет… Запах, — чуть ли не жуя свою губу, произнесла Сакура. — Дурак… Ненавижу его.       Урауме не смог сдержать улыбки. Он думал, точнее, боялся, что тот случай ее сломает. Но Сакура была полна сил, хоть и разочарована. Она была сильной и стойкой. Невероятно упрямой. Крайне осторожной и до безумия легкомысленной. Нежная, как только что собранный хлопок.       Они были так не похожи, но почему-то поладили. Урауме не нравился никому из-за своего ворчания и даже порой его Господин устало закатывал глаза на его бесконечные предупреждения и предостережения. А Сакура… отвечала ворчанием на ворчание! Вот она наглая какая! Но этим и красилась их жизнь с момента ее появления в храме. Есть с кем хотя бы поворчать.       — У тебя… такие ясные глаза, — вдруг сонно произнесла девушка, лениво смотря на Урауме. — Как апрельская сирень. Урауме?       — …       — Ты, как ангел.       От ее слов больно. От ее слов хочется плакать. Слова, которые никто ему не говорил. Слова, которые могли бы его спасти. Очень давно. В прошлом.       Урауме садится на край кровати и смотрит на уснувшую девушку. Сукуна любит все необычное и диковинное. Любит забирать себе лучшее. Даже он — игрушка в руках господина. Но эта служба приносит ему удовольствие. Урауме нравится каждый день быть рядом с Рёмен Сукуной, который не подпускает к себе никого. И порой он забывает, что когда-то давно тоже начал как Сакура. А потом уже не смог уйти.       Они были невероятно похожи. Их внешность, порой мимика, злость и агрессия. Но отличало Сакуру от Сукуны прошлое — первую растили в любви, а второго в боли.       Не зря ведь говорят, что ребенок не получивший тепла родной деревни, сожжет ее дотла, чтобы получить это тепло.

***

      Но всему хорошему есть свойство кончаться. Потребовалось три дня и три ночи, чтобы Сакура собралась с мыслями и приняла случившийся факт. В отсутствие Сукуны дни шли размеренно и тихо. Она смогла понять свои чувства и взять их под свой контроль. Она уйдет от его тирании. Когда-нибудь. Когда будет удобный момент.       В то мгновение… В ту ночь… В то ужасное мгновение Сакура сидела в библиотеке и читала свитки о проклятой энергии, когда все ее пять чувств резко обостряются. И в ту же секунду слышится взрыв.       Кто-то напал на храм. В северной стороне храм был разрушен вместе с садом. Грохот земли вынуждает всех выбежать наружу. Подчиненные тут же убегают в панике, а Сакура бежит в комнату, чтобы быстро обмундироваться.       Схватив сумку с свитками и ножи, Сакура успевает в то мгновение выбежать из коридора, когда происходит повторный взрыв, теперь и восточного отдела храма, где они с Урауме находились.       — Сакура-сама! — Тонкий девичий голосок слышится позади.       Зеленые глаза успевают посмотреть за спину и расшириться от ужаса. Маленькая Лаолань пропадала в огне взрыва со слезами на глазах и диким страхом на лице.       — Лаолань! — Вскрикнула Сакура и собиралась броситься на помощь, но горячая волна взрыва откидывает назад, вынуждая закрыть лицо от палящего воздуха. — Лаолань!!!       Взрыв оглушает. К этому ужасу не привыкнуть, даже если пережил несколько воин и сотни сражений. На лице Сакуры отразилось отчаяние и ужас. На ее глазах умер ребенок. Ни в чем неповинный ребенок. И словно смеясь, пламя откидывает свои тени на ее лице, словно говоря, что оно будет расти и разгораться еще сильнее.       Густой пыльный туман покрывает всю округу, а с неба стал падать серый пепел. Некогда белоснежная тропа стала грязной и растоптанной. В темноте этой ночи огонь позади нее освещал округу, показывая всю разруху и ужас.       — Сакура!       Куноичи оборачивается на зов и застывает. Это был Итсуеми в полном обмундировании своего клана, в окружении воинов-магов верхом на лошадях. Он был бы, как герой, который явился на вороном коне, чтобы спасти принцессу. Он был бы миссией — красивый, смелый и талантливый, но… Сакура не верила своим глазам.       Не верила.       Не могла поверить.       — Я пришел за тобой, — протягивает шероховатую сухую руку наследник клана Камо. — Идем.       — Ты… — Не могла подобрать слова девушка, осознавая весь ужас происходящего. — Ты взорвал храм с его служителями…       — Сакура, — понимающе шепчет мужчина. — Это вынужденная жертва. Мне жаль.       — Жаль?       К ней подбегает незнакомец и берет за локоть, желая оттащить в сторону и забрать с места взрыва, но Сакура в гневе откидывает руку и сама хватается за чужое запястье и поднимает на уровень своих глаз, смотря на этого парнишку обезумевшим взглядом.       — Сакура, не сопротивляйся! — Воскликнул Итсуеми. — Отпусти моего мага! Я хочу помочь!       — Как же это подло, — не веря в происходящее, говорит Сакура и сжимает чужое запястье до хруста. — Нападать на храм и на его служителей в отсутствие хозяина.       — Сакура! — Выкрикнул Итсуеми и, подбежав к ней, вырывал руку своего бойца из мертвой хватки. — Это вынужденная мера. Я пришел за тобой, а не за головой Сукуны.       — …       — Пойдем со мной. Я тебя защищу.       Его глаза — светло карие, как золото. Сам он красив, как Божество. Его голос сладок, как мед. Хочется верить. Хочется пойти с ним. Но почему-то раздувается гнев в ее душе, смотря в его карие красивые глаза.        И в это мгновение теплое дыхание становится видимым в похолодевшем воздухе. За секунду становится понятно происходящее. И между Итсуеми и Сакурой вырастают огромные глыбы льда. Розововолосая девушка отпрыгивает в сторону и, увидев светлую макушку, бежит в сторону монаха. Урауме выжидает куноичи и оба кидаются назад, чтобы собраться с мыслями. Итсуеми же в одно движение вырывает руку из ледяных оков и холодно смотрит в след двух убегающих лиц.       — Черт, — шипит Урауме, залечивая обратной техникой кровоточащую руку по локоть. — Кто эти люди?!       — …       — Они знали, что Сукуны нет!       Сакура взялась за голову и нахмурилась. Она не говорила, что Сукуны не будет в храме. Кто-то предал. Но кто? Да кто угодно! Какая разница теперь?..       — Надо убить их всех, — подытожил ледяной маг и сосредотачивается. — Их много. Нас окружают.       — Давай сбежим, — предлагает Сакура, не смотря на монаха. — Ты и я.       — Сукуна-сама вернется уже к утру. Мы не можем бросить его храм! — кричал в лицо девушки Урауме. — Я не хочу отбиться от своего господина и буду ждать его здесь, как и обещал!       — Тогда… Какой план?       — Я убью их всех.       И в доказательство Урауме первым ринулся вперед, скрываясь в пепельном тумане, проходя сквозь огонь. А Сакура… Сакура не знала, что делать.       Порой, до какого-то времени и не знаешь, каким человек может быть отчаянным. Смотря на ледяного мага исподтишка, куноичи никак не решалась. Она делала шаг вперед, но снова уходила за стену, боясь. Боялась сделать неправильный выбор. Боялась оступиться. Совершить ошибку. Урауме нужна помощь, но Сакура… трусила. Как же это смешно… Она не боялась так сильно ошибиться никогда ранее.       Когда слышит гневный возглас Урауме и ледяные шипы, что вырастали то тут, то там, девушка восхитилась его упорством и верностью.       Наконец-то собрав всю волю в кулак, Сакура выходит из укрытия и хватается за деревянную дощечку на земле. Увидев мчащегося в монаха мага, кидает в него деревянный брусок и сшибает с ног.       Никогда Сакура не недооценивала врагов. Она знала, что даже небольшая опасность может стать катастрофой за одну секунду. Но не ожидала, что будет такая сила со стороны магов крови.       — Когда Великий Сукуна узнает об этом, то будет уже поздно жалеть о содеянном! — Рычит сквозь зубы Урауме.       Бой был не равен изначально. Насколько бы Урауме ни был силен, против армии один он не выстоит. Он смотрел на Сакуру, ожидая, что та поможет, но видя сомнение в ее глазах, продолжал бороться один. Куноичи была в смятении. Ее все обходили, словно ее нет. Нападали на белоснежного монаха толпой, вытесняя к стене, зажимая, как зверя. И в конечном итоге стена рушится и заваливает его по грудь. Благо, успевает выставить руки перед собой, защитив голову и сердце. Слышится тяжелый стон и вскрик… У Сакуры сжимается сердце от своей трусости.       Маги бегут дальше и вырезают всех живых, что видят. Людей… Детей… Всех, кто был одет в одеяние храма. Всех помощниц мико. Кровь хлещет рекой к ногам Сакуры. Крики детей оглушают. Ужас в глазах женщин парализует.       — По приказу высшего совета все подчиненные Сукуны должны понести единое наказание — Смерть, — слышится за спиной голос Итсуеми. — Для тебя же, Сакура, я нашел оправдание.       Когда мужчина хочет дотронуться до плеч куноичи, та резво дергается в сторону, откидывая его руку, после чего с нажимом наступает на землю, оставляя огромный ров и отделяя его от себя небольшой пропастью. Сакура с гневом смотрела на него, пока мужчина отходил назад, с неким ужасом смотря на трещину на земле. Он и позабыл, какой она может быть в гневе.       — Сакура, — укоризненно качнул головой наследник клана Камо. — Не надо. Прошу тебя. Я не хочу сделать тебе больно.       — С чего ты решил, что сможешь? — Вопросом на вопрос отвечает куноичи.       Маги вокруг переглядываются и поудобнее берутся за оружие, готовясь к нападению, но Итсуеми одним взмахом руки останавливает их.       — Сакура, борись! — Слишится хриплый голос Урауме позади. — Не трусь!..       — …       — Они убийцы, — напоминает Итсуеми и с пониманием смотрит на девушку. — Он затуманил твой разум. Обманывает тебя по сей день. Сакура, Сукуна паразитирует на тебе. Но ты пока этого не чувствуешь.       — Не слушай его! — Кричит Урауме, еле дыша под завалом. — Посмотри на этого наглеца! Посмотри!..       — …       — Он убил всех служителей храма! Когда ты надоешь ему, то и от тебя избавиться!       — Я никогда не буду подобным Сукуне, — прогремел Итсуеми. — Я дам тебе стабильность. Я дам тебе кров. Ты будешь в безопасности. Разве я тебя обманывал? Этот жалкий монах готов что угодно сказать, лишь бы ты его спасла. Неужели ты не видишь очевидное?       — Сакура! — Кричит Урауме, пытаясь выбраться из завала. — Да что с тобой?!       — Сакура! — Зовёт к себе Итсуеми.       Потерянная и растерянная, она стояла и смотрела на вытянутую светлую руку мужчину и на монаха, который пытался подняться из-под развалин стен дома. Это был тот шанс, который она ждала! Вот же! Она может сбежать вместе с Итсуеми. Она может найти свое «долго и счастливо»!       Но почему она медлит?       — Сакура! — В злости кричит Урауме, ободрав ладони в кровь, пытаясь удержать огромный вес стены на своем хрупком теле. — Помоги! Что ты застыла?! Чего тут думать вообще?!       — Сакура, идем! Я тебя защищу!       — Сакура!       — Сакура!