Часть 10 "Смятение" - 2

      — Сакура!       — Сакура!       Встряхнув головой, куноичи с сожалением и даже стыдом смотрит на Итсуеми и делает шаг назад. Потом еще один. И бежит в сторону Урауме. Понадеявшись и будучи почти уверенным, что Сакура выберет его сторону, наследник клана Камо пребывал в смятении, отчего замешкался, а девушка в одно дыхание поднимает тяжелую плиту и помогает Урауме выкарабкаться из-под завала.       — Я уже думал, что оставишь меня, — тяжело дыша, произнес монах, быстро залечиваясь обратной техникой и выпрямляясь.       — Ты мой друг, — смотря в сиреневые глаза ледяного мага призналась Сакура. — А он… убил Лаолань.       Итсуеми понимает, что план пошел совсем другой дорогой. К мужчине подходили маги, окружая и задавая вопросы, что делать и как быть. Будущий глава клана должен был дать приказ. Смотря на Урауме и Сакуру, которые стояли спиной к спине друг к другу, готовые защищаться вместе, Итусеми прикрывает глаза и отворачивается.       — Взять ее живой, — отдает приказ мужчина и, развернувшись, уходит. — Любыми способами и жертвами.       Наступают. И порой думается, что только не вынуждает делать влюбленность?       Урауме не успевал за скоростью куноичи. Сакура была жестока и непреклонна. Ее глаза были широко раскрыты. Кулаки сжаты перед грудью. Она бежала. Колола. Резала. Отрубала. Ломала. Кровь, крики и слезы стали свидетелями противостояния магов против ниндзя. Урауме сдерживал натиск врагов. Боролся на ровне. Он знал, что нельзя сдаваться. Он знал, что победа будет их. Сила, которой Сакура крошила землю и кидала валуны пугала. Не только врагов, но и ледяного мага.       В отчаянные и опасные минуты оба становились спиной к спине, защищая друг друга, одним лишь взглядом давая понять, что они не сдадутся. Храм — их убежище. И они будут стоять до последнего, даже если от него ничего не останется.       Когда последний маг подается бегству, Урауме облегченно выдыхает. Они потратили всю ночь на зачистку, но одержали победу. Сакура различала вдалеке на холме среди сожженных домов и деревьев, фигуру Итсуеми, который смотрел на Сакуру с печалью, понимая, что она сама себя связала опасной преступной деятельностью. Он бы мог выйти против нее, смог бы ранить и, может, даже, убить, но не мог себе позволить. Любовь… Слишком губительна для того, кто любит.       Сакура и Урауме осматриваются. От прежнего храма и в целом от деревни не осталось ни следа. Все жители, кому повезло выжить, подались бегству. Храм был разрушен до самого основания. Все в пепле и в черном дыму. Весь снег растаял от ночного побоища. От прежнего процветающего и благоухающего храма и деревни остались только выжженные дотла доски.       — Он ушел, — констатировал факт Урауме. — Почему не пошла с ним?       — …       — Я знаю, что ты хотела уйти. Все хотели, — произнёс далее монах. — Но ты осталась.       — Пусть Сукуна и ранил мои чувства… И он замешан в большинстве трагедий мира, Урауме, Итсуеми мало чем отличается от него, — признается Сакура, присаживаясь на выжженную землю. — Он убил ни в чем неповинных служителей храма. И все, что он сказал: «мне жаль». Он даже не хотел победить Сукуну… Он хотел заполучить меня.       Урауме кивает, соглашаясь.       — И еще, — улыбнулась куноичи. — Ты не виноват в том, что делал Сукуна. Я не могла оставить тебя в беде. Мы же друзья, хотя оба никчемные.       — Я тебе благодарен, — склоняет голову Урауме, собрав перед собой ладони, как обычно кланяется своему господину.       С восходом солнца оба замолкают. Стало очень тихо. Тише обычного. В выжженной до основания деревне не было ни души. Впервые ночь была такой тяжелой. Они без крова и крыши над головой. Без еды. Но не одиноки. В кои-то веке. Чему были очень рады.       Когда оба почти засыпают, слышат тяжелые шаги, отчего тут же вскакивают на ноги. Двуликий виднелся на горизонте. Мужчина шел не спеша. Широкими шагами мерил территорию, во все четыре глаза смотря на побоище и разруху вокруг. Он шел медленно, всматриваясь в следы крови, впитывая и запоминая витающую вокруг проклятую энергию.       И с каждым шагом он был все больше и ещё мрачнее, а взгляд потяжелел и наполнялся гневом. Пара рук была собрана на груди, а две опущены и сжаты в кулаки. Он был сдержан, не показывал свою злость. Но когда его ноги перестают ощущать хруст снега, а вместо него слышит треск черной древесины и скрип пепла, то поднимает глаза на две оставшиеся фигуры.       Это был уже не человек. И даже не дух. Бедствие. Проклятие. Нечто, кого кем-то не назвать. Не человек и не вещь. Не живое и не мертвое. Сукуна — как отдельное создание от всего остального. Что-то воистину разрушительное. Ужасное. Болезненное и адски агональное.       Ноги словно прикованы к земле от страха. Когда он идет, Сакура понимает, что его наружное спокойствие противопоставляется его гневу внутри. Урауме сразу понимает его взгляд и ужасается. Тут же падает на колени ниц, опуская голову. А Сакура… застывает.       Он все ближе. Не спешит. Казалось бы, чем они провинились, что так боятся его? Они же защищали его храм! Да, но… Когда Король Проклятий гневается, то даже камень лежащий на земле перед ним — виноват в своем существовании.       Найдя в себе силы, куноичи делает шаг назад, неотрывно смотря на широко раскрытые две пары глаз, по правую сторону лица, на которой был твердый отросток, как маска. Отступив несколько шагов назад, падает, споткнувшись о камень. И силы покидают ее. Телом завладевает страх.       А он все шел. Медленно. Но его шаги такие широкие. Смотрел. Ужасающе пронзительно смотрел на нее насквозь. Словно гора шла к ней, готовая растоптать.       — Моё нутро подсказывает, что в этом замешана ты, — произнес хриплым басистым голосом Сукуна.       — …       — Говори.       Она не могла. Не смела. Она боялась. Ведь все это произошло из-за нее. Она знала, что он когда-то нападет, но не сказала. Итсуеми за ней прибыл и уничтожил храм Двуликого. Изначально это она дала повод сюда прийти.       — Урауме, — прогремел Сукуна.       — Великий Сукуна, — медленно поднявшись на ноги, но не смея поднять глаза, почтительно начинает монах. — Клан Камо прибыл с армией и напал на Вашу деревню. Большая половина жителей и служители храма умерли под завалом домов и кровавого бедствия в ходе сражения с Камо. Мы смогли зачистить и…       — «Камо», — повторяет Сукуна, выделив слово и делает широкие медленные шаги в сторону Сакуры. — «Камо». Дай-ка я вспомню… Итсуеми, да? Так ты его назвала?       — …       — Твой мужчина, который ждёт тебя, — цитируя ее слова, с нажимом говорит Двуликий, все больше и больше подходя к девушке и нависая огромной тенью. — Мужчина, который дал тебе кандзаси. Мужчина, который хотел оставить на тебе свой запах, — на моей собственности, — одну руку приложив к своей груди, продолжает наступать. — И этот же мужчина разрушил мой храм. Убил моих рабов и жителей, которые процветали под моим руководством. Все это в момент, когда меня нет для их защиты. Виновата ли ты в этом случае, Сакура?       Она вздрагивает от его обращения к ней по имени и сглатывает ком в горле. Сукуна был в ярости. Был зол настолько, что воздух вокруг рябил от его гнева. Сейчас Сакура не была уверена, что Двуликий сжалится над нею.       — Я виновата…       — Не слышу! — Гаркнул мужчина.       — Я… виновата. П-прости, — шепчет Сакура и шумно втягивает носом воздух, еле сдерживая слезы. — Они убили Лаолань… Они убили всех. Мне… Я не хотела такого. Я не думала, что все т-так обернется…       Сукуна прикрыл глаза и отвернулся, своим видом останавливая ее.       Усталость добивается страхом и Сакура не в состоянии даже сидеть, горбится и опускает голову перед ним. Сукуна и бровью не повел, продолжая лишь тяжело дышать, отчего вздымались ноздри. Когда мужчина снова переводит взгляд на нее, то собрав колени под себя, Сакура окончательно смиряется со своей усталостью. Пускай делает, что хочет.       Сукуне не нравится такое смирение. Не нравится, что она сдается. Не нравится, что она проявляет слабость. Даже зная ее ошибку и видя ее вину, Сукуна не хотел видеть смирение в ее глазах. Он смотрит сквозь пелену воспоминаний прошедших шести месяцев. Она не была такой. В ее глазах был огонь. Он был прав в конце концов — страхом подавляя ее, оказалось сломить куда проще.       Протянув руку, Двуликий аккуратно касается лица девушки, поднимая за подбородок и вынуждая ее взгляд направить на себя, но она не смотрела. Не хотела его видеть. Розовые волосы змеились на ее плечах. Из-за ветра поднимались тонкой вуалью, и часть локонов касались его кисти. Щекотно.       Красивая.       Такая нежная. Как крыло бабочки. Пустая. От нее не веяло ненавистью, как от других. В глазах не было страха, не было жизни. Ничего не было.       Проходит секунда. За ней другая. Третья.       Не хочется ее убивать, хоть гнев был таковым и готов им управлять.       Усмирив зверя внутри себя, Сукуна аккуратно убирает руку с ее шеи и садится на одно колено перед ней, чтобы хотя бы немного уравняться с ней ростом, но даже так он стоял огромной горой.       И сидели оба друг против друга. Ловили тишину. Он слышал лишь ее всхлипы и капанье слез о землю. Слышал ее трепыхающееся сердце под ребрами. А она не слышала даже его шумное дыхание из-за своих мыслей в голове. Он не говорил ничего, но всматриваясь в дорожку слезинки на светлой щеке хотелось убрать это.       Сукуна вспоминает и достает из-под пояса красиво упакованный конвертик красного цвета. В его огромных руках эта вещица была такой хрупкой и была явно лишней. Все четыре руки держали за края этого конверта, словно это что-то вправду дорогое и очень ценное. Бесценное.       Взяв чужую руку, Сукуна кладет конверт в раскрытую ладонь, после чего свободной рукой максимально осторожно проводит по девичьей щеке до аккуратного завитка ушной раковины, убирая прядь розовых волос и в конце легонько касаясь когтем ее маленькой мочки.       Такую нежность проявить с таким огромным телом было непросто. Сукуна хотел возмездия. Желал злости. Хотел видеть в ее глазах страдания от собственной беспомощности. Но так же… сомневался в своих желаниях.       Сакура приоткрывает глаза и видит красный заклеенный конверт. Не решается раскрыть. Поднимает взгляд на огромную «гору» перед собой. Видит его сдержанное и сосредоточенное лицо. Алые глаза были сейчас полны спокойствия, словно не он минутой ранее горел огнем насилия.       — Не интересно, что там?       Огромное тело вырабатывало огромную энергию и его жар порой мог даже опалять. Он контролировал свое дыхание, чтобы держаться за соломинку здравого смысла и не сойти с ума окончательно. Смотрел на забитую, измученную и уставшую девушку перед собой, не узнавая в этой серой массе розовый ураган с чудовищной энергией. Покорность была ей не к лицу. Но то, что она покорилась было приятно Сукуне.       Сакура медленно, без желания на что-либо, открывает конверт. Белый платочек. Мягкий. По краям аккуратно зашитый, а ткань сама очень нежная и блестящая. Шелковая.       — Красивый, — голос без жизни, потухший. — Спасибо.       И склоняет голову в благодарности.       — Идем, — вставая на ноги, произнес Сукуна, протянув раскрытую ладонь, уже уходя.       — Мой господин? — Отозвался монах.       — Ты тоже.       Его рука огромная. Сакура берется за два его пальца и поднимается на ноги, прижимая к себе даренный платок. Он шел обратно в сторону леса, бросив последний взгляд на разгромленный и сожженный дотла храм, от которого не осталось ничего, кроме старого дряхлого дерева, под которым они обычно устраивали спарринги. И самой Сакуре, если честно, было всё равно на окружение.       Когда она отпускает его ладонь, Сукуна переводит взгляд себе за спину, чтобы ее увидеть.       Она промакивала влагу с лица — дорожку слез на щеке, его подаренным платком.       Как же иронично.       Сам довел до слез. Своим же платком потом убираются слезы.       Урауме медленно шел рядом с ней, не говоря ничего. Всматривался в ее лицо и молчал. Он боялся что-либо говорить, но хотел знать, что сейчас творится между его господином и ею. Почему Сукуна сжалился вдруг? Почему решил наградить ее презентом? Почему Сакура смиренно пошла с ним?       Кажется, никто из них двоих не понимал, что происходит.       За все время их знакомства Сукуна впервые кажется ей отчужденным и невероятно грубым. Черствым. В нем не было ни капли эмоции, отчего казалось, что он не живой. Словно он воплощение пустоты. Самого «ничего».       И это пугало больше всего. Его бездействие. Его молчание. Его стойкость. Все кричало о его безмерном гневе глубоко внутри него, который не был готов выплеснуться, отчего мог пожирать его самого.       Им некуда было идти. Некуда податься. Особенно Сакуре. Привыкший к холодному голоду Урауме, готов был даже на земле ночевать. Но сейчас даже он бы подумал дважды о таком действии, ведь зима хоть и отошла в сторону, но снег не растаял.       И идя по заснеженной тропе, поверхность которой обледенела, что приходилось с нажимом ломать тонкий лед и только после этого наступать по белому хлопку, Сукуна намеренно оставлял большие следы своих ног, оттряхивая снег в стороны, чтобы следующим за ним было удобнее идти и не тратить силы. Урауме, не отличающийся выносливостью, тем более после ночной битвы, был изрядно уставшим, а сама Сакура шла, как ни в чем не бывало.       «Как она не устает?» — задавался вопросом монах, смотря на прямую спину девушки и опущенную голову, прячущую глаза.       Никому не было известно, что шиноби запрещены слова «устал», «болею», «страшно» и «больно». Узнай они о ее детстве, как бы отреагировали, интересно. Все ниндзя проходят тернистый путь для достижения миссии. Но в последнее время Сакура начала только-только забывать об этом слове — «ниндзя», но ей снова и снова напоминают.       В полдень они добираются до деревни кузнецов. Старое захолустье, где нет магов, нет проклятий и нет даже своего правителя. Сукуна велит им идти молча, не привлеать внимание, а Урауме и Сакура неловко переглядываются.       — Держи, — подкинув в воздух мешочек с деньгами в сторону Урауме, произнёс Двуликий. — Возьми все необходимое по мере возможности.       Сакура не знала за кем идти. Она смотрела на поклонившегося монаха и на уходящего хозяина. Урауме кивнул в сторону Сукуны, чтобы та не отставала от него и Сакура поверила ему.       Сукуна шел не спеша. Его огромная фигура притягивала взгляды, однако заинтригованных и заинтересованных не было. В основном все были стариками и лишь изредка можно было встретить детей. Совершенно мертвая деревня. Тихая, как склеп.       Дойдя до переулка, Король Проклятий сворачивает и идет в самую глубь улицы, где не было ни домов, ни даже солнечного света. Но вскоре, дойдя до самого конца, проводит рукой по каменной стене, словно срывая мантию, раскрывая скрытую от чужих глаз дверь.       Деревянная старая дверь открывается со скрипом, в внутри кромешная темнота и теснота. Одна комната без окон и комнат, выбитая прямо в стене. Сукуна поднимает одну руку перед собой и зажигает огонь прямо в раскрытой ладони, чем шокирует Сакуру, но та остаётся про своем мнении.       Зайдя внутрь, Сукуна поднимает с пола старую свечу и делится своим огнем с ней, потом поворачивается к девушке всем корпусом и отдает ей эту свечу.       На секунду их взгляды пересекаются. Его — холодные и гневные. Ее — уставшие и опечаленные.       Только сейчас Сакура замечает, что его глаза глубоко карие, а под светом солнца становятся красными, темные, как только что заваренный горячий крепкий чай. А ее — зеленые, как пара изумрудов, глаза, становились только светлее с лучами солнца, делая блеклыми.       Отдав девушке свечу, Сукуна идет по периметру небольшой комнаты и зажигает другие свечи. Становится довольно-таки светло, не смотря на отсутствие окон. В комнате было пусто. Вообще ничего, кроме церемониального алтаря с одним высоким камнем и несколькими палочками благовония. И Сукуна садится перед этим алтарем, зажигая благовония и вонзая в чашу с песком. Собирает две пары рук перед собой вместе и прикрывает глаза. Наступает тишина.       Он молился.       Что было удивительным больше — то, что такое чудовище, как он взмолился или то, что он скорбел по своим подчиненным?       Вскоре приходит Урауме, найдя господина по него проклятой энергии. Увидев, что тот сидит перед алтарем, немного замешкавшись, подходит к нему слева и ставит в качестве жертвоприношения одно яблоко.       — …       Сукуна кивает ему, молча проявляя благодарность. Минуты две-три оба сидели неподвижно, смотря на каменный небольшой алтарь, пока Сакура садилась на пол и переводила дыхание. Нет. Молиться она точно не будет.       Они пообедали очень скромно. Рис, холодная лапша и картошка отварная на выбор. Немного фруктов. Запивали все холодной водой. Это было так странно — сидеть напротив Ремена Сукуны и делить трапезу.       Хотелось знать что будет с ними теперь. Хотелось знать как их жизнь сложится. Но Сукуна не говорил ни слова. Он ел молча, смотрел временами на Урауме, потом на Сакуру, после чего медленно отпивал со своей фляги из куска бамбука.       Вокруг было светло, ведь дверь они оставили открытым. Сакура смотрела лишь на открытую дверь, с которой лился дневной свет.       На пороге появилась небольшая птичка. Совсем маленькая. Она клевала пустой пол и в припрыжку передвигалась из стороны в сторону, издавая тихое щебетание.       Смотря на эту птицу, вольную улететь куда угодно, Сакура впервые за долгое время ощутила острое желание убежать. Ее взгляд зеленых глаз был грустным и печальным, что не скрывается от Сукуны, следящим за ее мимикой. И словно что-то вспомнила, она несколько раз моргнула, после чего посмотрела на Двуликого.       — Если я научу тебя кое-чему, что поднимет твои способности совершенно на новый уровень, ты отпустишь меня?       Сукуна ощутил неприятную дрожь в груди. Он продолжил смотреть прямо, обдумывая ее слова. Прошло уже полгода, как она заселилась рядом с ним, как они заключили контракт и начали это негласное обучение. И ни разу она не пыталась сбежать или убедить его отпустить ее на волю.       — Ты так сильно хочешь уйти?       Сакура отводит взгляд. Не хочет говорить. Он не стоит того, чтобы говорить о своих чувствах. Он не поймет.       — Да.       — И что будешь делать потом? — Спрашивает с интересом Сукуна, пронизывая ее своим взглядом. — Побежишь в постель к тому выродку Камо?       Минутное молчание. Урауме через силу сглатывает рис во рту и осторожно смотрит на господина. Лишь бы Сакура сейчас не подлила масло в огонь…       — Я не хочу связывать себя браком. Если отпустишь, то дальше, что со мной будет, тебя не должно волновать.       — А не наглеешь ли ты? — Пригрозил своим тоном Сукуна. — Я не давал согласия, а ты уже воспряла духом.       — …       Он понимал, зачем. Он знал, для чего. Он не тот, с которым желают быть, но она желала. Ранее. Он не тот, за которого хочется умирать, но она старалась быть рядом. Но все, черт возьми, поменялось в одно лишь мгновение.       Небольшой перевал. Урауме засыпает на полу, Сакура укладывается рядом, но сна не было ни в одном глазу. Отвернувшись спиной к Сукуне, даже видеть и ощущать его присутствие не хотелось, Сакура делала вид, что спит.       Сам же Сукуна ждал. Думал. Руки чесались как бы свернуть шею всем членам клана Камо, но понимал, что рано или поздно дойдёт до них. А сейчас он должен обеспечить покой своим подчиненным. Но с другой стороны… Урауме готов смиряться со всем, что он скажет. А Сакура уже опустила руки и ждёт повода лишь бы уйти. Для кого стараться? Ни для кого.       Единственная цель сейчас — найти Хитен. Каким-то образом это оружие уцелело после боя с кланами десятки лет назад. Может, заново восстанавливается? Тоже вопрос…       В дверь постучались. Три твердых и размеренных стука. Никто не был готов к тому, что кто-то решит их искать. И неизвестность вселила сомнение. Но не страх.       Все трое резко поднимают головы. Урауме переглядывается с Сакурой и собирался уже встать, но девушка опережает и первой подходит к двери.       Открыть не решилась. Прислушалась. Кто-то стоял за дверью. Его сердцебиение было ровным. Спокойным. Куноичи хотела вооружиться, но, доверившись своим инстинктам, тихо и без оружия открывает дверь. Совсем немного, чтобы через щель развидеть силуэт человека.       — Ох ты ж, смотри! — Слышится озорной мужской голос. — И вправду розовые!       — Что вам надо? — Спрашивает Сакура, так и не открывая дверь полностью.       — Хочу на тебя посмотреть! Открой дверь!       И дверь толкается со стороны мужчины. Сакура с легкостью удерживает чужой напор и с гневом шипит проклятия. Урауме уже поднимался на ноги, чтобы помочь ей, как вдруг куноичи резко открывает дверь и, собрав несколько печатей, в конце щелкает пальцем перед чужим носом.       Секунда. Вторая. Третья.       — Что ты сделала? — Удивился Урауме.       — Генджицу. На две-три минуты.       Сукуна не стал комментировать и реагировать как-либо. Но то, что она не подняла шум и сохранила их спокойствие не могло его не радовать.       — Уходим.       Ближе к вечеру путь был продолжен. Набравшиеся сил Сакура и Урауме шли бодро, хоть и мерзли из-за холодного ветра. Сукуна шел впереди всех, не говоря, куда они направились. Казалось, что он хочет добраться до какого-то места, а двум другим оставалось лишь следовать за ним.       Видимость была хорошей, даже ночью. Сакура видела большую полную луну и продолжала следовать за другими, как вдруг осознает, что могла бы передвигаться по деревьям. И решается на это.       Сукуна немного обернулся, услышав шуршание и взглядом проследил за девушкой, которая отряхивалась от снега, сидя на ветке дерева. Урауме же без эмоционально продолжил путь. Двуликий не стал мешать удобству куноичи, ведь та была куда легче их и передвигаться по снегу было сложнее. Сакура не спеша оглядывалась по сторонам, в темноте, освещаемая лишь одной луной, чувствуя чужое присутствие.       — Не вертись, — произносит Сукуна, идя впереди всех. — Это шикигами клана Зенин.       — …       — Видимо хозяин недалеко.       — Не думаете, что они нападут? — Спрашивает Урауме. — Целесообразно было бы уничтожить его.       — Хотели бы напасть, то напали бы еще давно. Они следят за нами, чтобы убедиться, что мы не нападем.       Сакура обернулась в последний раз и, собрав чакру в печати, сосредоточилась на источнике энергии. Пусть проклятая энергия и отличалась от чакры, но ее зов был слышан так же хорошо, как знакомая ей чакра. Хоть и была уродливой и упрощенной.       Найдя источник, это оказался ворон, Сакура дала знать, что они в курсе их слежки. Ворон, издав крик, взмахивает крыльями и взмывает в воздух. А Сакура продолжает свой путь, передвигаясь по ветвям деревьев.       — Мой господин, — обращается Урауме. — Куда мы держим путь?       Сукуна не стал спешно раскрывать карты. Он шел так же неспешно, но с его шагами и шириной взмаха ноги для обычного человека догонять его оставалось только бегом.       — Идем к горе Тысячи Глаз.       — Через пещеру Неупокоенных Душ? — С опаской спрашивает монах.       — Да.       Урауме сглотнул комок в горле. Он доверял своему господину. Верил ему. Считал его сильнейшим. Но проблема была в том, что эта гора славилась своей неординарностью.       Сакура, подсушившая разговор, спускается с дерева, как раз и снежный перевал кончился и тропа зачислилась.       — Что за пещера?       — Говорят, что в горе Тысячи Глаз проживает Идзанами — Богиня смерти. А путь к ней лежит через пещеру не Неупокоенных Душ.       — Это просто… легенда, — сомневаясь в своих словах говорит куноичи. — Да?       — Нет. Идзанами существует, точнее некто, кто считает себя ею. Есть поверие, что это существо — первое проклятие во всем мире. Ее называют Королевой Саранчи в простонародье. Проклятым лисом. Древесным пугалом. Кому кем она может казаться, смотря с какой целью приходишь.       — …       — Что? — Воскликнул монах на удивленный взгляд девушки. — Королева Саранчи… Нет? Есть десятки сказок и легенд о чудовище в горах. В каждой сказке свое чудовище. В каждом рассказе своя гора и гора Тысячи Глаз — это она. Ты, что, никогда сказки не читала?       — Я не очень понимаю, как рассказ десяток человек может меняться раз за разом, но локация горы быть одной и той же.       — Потому что заходя в пещеру тебя забрасывают в любую из гор и с каким чудовищем встретишься зависит от твоей цели.       — А что за сказка? — К слову спрашивает Сакура.       — Волшебный храбрый мальчик с посохом, прогоняющий саранчу с деревни, чтобы защитить урожай риса. Неужели никогда не слышала? — Прыснул Урауме и тяжело вздохнул. — Ладно. Тогда слушай. Когда-то очень давно жил мальчик со своей мамой в старой деревне розовых камелий. В один день их настигает беда — рой саранчи съедает их урожай и вся деревня остаётся под риском голода.       — …       — Он так хотел защитить свое селение и получить похвалу мамы, что пошел в пещеру где живет Королева Саранчи и пожертвовал своей жизнью, составив пакт.       — Это не сказка, а кошмарная быль, — прогремел Сукуна, который ранее не вступал в диалог, отчего оба его попутчика вздрагивают от неожиданности. — Тот мальчик не был «волшебным», он был проклят и уродлив. Желая получить признание матери он влез в пещеру — темную настолько, что не видно дна, где он и составил пакт с проклятием саранчи. Вернувшись в свое селение мальчик думал, что его встретят, как героя, но увидев его увечья, все отвернулись. Назвали проклятым. Закидали камнями.       — …       — И первый камень бросила его мать.       Сакура смотрела на широкую и прямую спину Двуликого, который шел впереди них. От его рассказала стало очень неприятно.       — И такая теория есть, — соглашается Урауме. — Но во всех этих рассказах нет ничего хорошего. Тысячи проклятий. Один сумасшедший дух, божество или существо.       Сколько идти до этой пещеры, не знали ни Сакура, ни Урауме. Всю ночь трое прошагали по зимнему спящему лесу. Благо, никто и не нападал. Хотя, это было неудивительно — проклятая энергия Сукуны отпугивала все живое вокруг в радиусе сотен метров. По пути Урауме делился вяленым мясом и орехами, купленными в деревне, но этим в холодное время никак не согреться. Не будь Сакура подготовленным шиноби, то эта «прогулка» была бы для нее последней в ее жизни.       Вдруг Сукуна остановился. Сонно шагающие Урауме и Сакура чуть не врезаются в его спину, но успевают вовремя спохватиться. Ремен Сукуна всегда был начеку. Всегда был наготове. Всегда вооружен и опасен.       — Техника, которую хочешь мне показать, — произносит Двуликий, обращаясь к Сакуре. — Она дальнего действия или ближнего?       — Д-дальнего, — смаргивая с глаз усталость, хриплым голосом произносит куноичи.       — Туда, — оборачиваясь всем корпусом и указывая пальцем в сторону, откуда они прибыли, произнёс Сукуна. — Показывай.       Сакура опешила, но на автомате кивнула. Любой товар надо видеть и оценить, прежде, чем договариваться о ее цене. Эту технику она освоила уже в пожилом возрасте, отчего и времени на использование у нее не было. Но, если стихия Сукуны будет такой же, как у ее дочери, то Сакура сможет научить его управлять ею.       Прикрыв глаза и сосредоточив чакру, куноичи начинает быстро складывать печати одину за другой, набирая вокруг себя чакру природы. Десять печатей и идеальный контроль. Между горизонтально сложенными ладонями собираются капли воды, образовывая сгусток шара с чакрой, который стал расти. Куноичи раскрывает ладони и поднимает водяной шар над головой, одной рукой водя ее из стороны в сторону. Вода в объеме растет, став уже огромным шаром, витая над головой Сакуры, чакра которой начинает поднимать в воздух ее волосы и несколько снежинок. А Сукуна и Урауме смотрели и наблюдали. Когда Сакура рывком собирает в грудь побольше воздуха и тянется локтем правой руки себе назад, словно натягивала тетиву, то и шар с водой над ее головой обретал вид огромный стрелы, напоминая копье, а левой указывала себе цель, вытянув перед собой.       Сакура в начале целится в Сукуну, который и бровью не повел, ведь был готов отразить ее любую атаку, но девушка быстро меняет траекторию стрелы в сторону дальнего леса и выпускает ее из «тетивы». Воздух лягнул по их лицу, когда стрела из сгустка воды вылетела вперед со свистом к своей цели.       Секунда.       Вторая.       Третья.       Слышится взрыв у края леса и землетрясение. Сукуна скептически поднял одну бровь и перепрыгивает на ветви деревьев повыше, чтобы посмотреть на территорию поражения.       — Интересно, — произносит Двуликий.       Смотрит на девушку сверху вниз и спрыгивает снова на землю, плавно опустившись на ноги очень близко к ней. Почти вплотную. И оба посмотрели друг на друга. Глаза в глаза.       В ее глазах столько пустоты, что можно было все воды мира собрать в них. Ее зеленые глаза под лунным светом кажутся блеклыми. Волосы — розовые и длинные, вились вокруг нее тонким шелком. Ее острый тонкий носик был красным от холода, как и щечки. Губы немного пухлые и такие сухие, словно жаждали влаги поцелуя. Она была живая. Настоящая.       Несомненно она была красива в глазах Сукуны. А как видела его сама Сакура?       Мучителем? Чудовищем? Насильником?       Хотелось кричать: «скажи уже, что не хотел, что ошибся и готов исправить сделанное, ведь ты мужчина! Или дай свободу! Дай ей уйти своей дорогой! Своей! Без тебя!»       Но эгоизм Ремен Сукуны был куда больше, чем тщеславие людское. Удушить в своей клетке волшебную птицу кажется ему куда большим милосердием, чем дать ей свободу.       Так ничего и не сказав, Двуликий продолжает свой путь, а Сакура с печалью отводит взгляд сторону, понадеявшись, что он даст ей свободу. И не будь Урауме, который подбадривающе взял ее за руку, то снова впала бы в свою хандру.       Следуя за Королем Проклятий уже не первое десятилетие, Урауме понимал и видел очевидную зависимость.       Чакра Сакуры, ее энергия, ее само присутствие, как нечто не из этого мира стало для Сукуны настоящим ядом, дурманящим его разум. И увы, лечения Урауме не знал, кроме как единое принятие своего положения в этом проклятом мире.