Однажды...

There'll be times When my crimes Will seem almost unforgivable I give in to sin Because you have to make this life liveable Depeche Mode «Strangelove»

Хогвартс-экспресс дал длинный приветственный гудок и выпустил из трубы облако густого дыма. Гермиона с удовольствием втянула ноздрями знакомый и будоражащий мазутный запах — запах путешествий и приключений, перемен и важных решений. «Не бойся менять своих решений», — когда-то говорила ей бабушка, и эти слова врезались в память. Сейчас ей трудно, почти невозможно было представить, как сложилась бы ее жизнь, не измени она тогда, почти двенадцать лет назад, мучительно принятого решения. Правда, менять его было еще мучительнее, но это был ее выбор. А значит, единственно верный. Она огляделась, ища знакомые лица. Вот Уизли... Рон, слегка обрюзгший, но все еще в форме. Вместо кожаной куртки — элегантное пальто, которое смотрится на нем, как футляр. Лаванда — прежние буйные кудри сменила стильная стрижка до плеч. И рыжая девочка рядом — вот уж кто от души кудряв! Гермиона знает: девочку зовут Розой. Рядом Гарри, все такой же подтянутый, в слегка затонированных очках, которые ему очень идут. Джинни — чуть раздавшаяся, что, как ни странно, ей даже к лицу. И оба маленьких Поттера: старший с видом ветерана покровительственно объясняет что-то младшему. Тот вникает, раскрыв рот, и жадно осматривается по сторонам: ему все в новинку и не верится, что совсем скоро он станет настоящим волшебником, как и брат, и мама, и папа. Рон нашел ее почти через год. Он сам так захотел: Гермиона не просила Сашу держать ее адрес в тайне. Нашел, чтобы попросить развода, и она не задержала его. Они поговорили в прихожей — неловко, скомканно, с трудом подбирая слова. В какой-то момент она различила в его глазах вспыхнувшее чувство, но не успела толком разобраться: из спальни донеслось хныканье. Гермиона извинилась, и Рон поспешил уйти. То, что было в его глазах, погасло. Следующие несколько лет они не виделись. Драко снял ей квартиру, как и обещал. Но сначала... Она до сих пор не могла спокойно вспоминать день, когда он передал ей хроноворот. Вылетев из трактира, Гермиона метнулась в ближайший закоулок и, не думая, аппарировала в Безымянный сад. Он по-прежнему оставался для нее убежищем. Но она недооценила реакцию Малфоя: тот выскочил на улицу сразу за ней и черт знает как успел отследить направление. В Безымянном саду, в отличие от лондонских улиц, первый снег задержался, укрыв тонким белым пледом траву и палую листву. В этот снег Гермиона приземлилась на четвереньки, как кошка, и по-кошачьи зашипела, обожженная холодом. В Саду неизменно было комфортно, всегда, без исключений; а сейчас он будто отторгал ее, словно она здесь чужая... и привела чужака. Малфой упал очень близко и сшиб ее с ног. — Что ты делаешь? — отчаянный хриплый шепот прямо в ухо оглушил. Гермиона забилась, вырываясь, почуяв знакомую несвободу: одной левой он изловчился выкрутить ей руки, правой перехватил поперек живота. — Пусти! — задыхаясь, выкрикнула она, но он лишь сжал ее крепче. — Что ты творишь?! Она остановилась и вздохнула глубоко, как только смогла. — Это мое решение. Ты просил — я сообщила. — Дура! От изумления Гермиона осела на землю, вынудив Малфоя опуститься, и оказалась у него на коленях. — Я боялся твоего решения, я даже видеться с тобой боялся. Я думаю о твоем... нашем... об этом ребенке, думаю о тебе и схожу с ума. Грейнджер, все это безумие. — О-о, — она захлебнулась холодным воздухом от ярости, — ты даже не представляешь, насколько. Ты вообще ни черта не знаешь, Малфой! Ни черта! Меня опоили приворотным, вот что, и, веришь ли, довольно жестоким приворотным, я бы не взглянула в твою сторону, будь ты проклят! Никогда! Это просто... просто чертова болезнь, ты — болезнь, меня ломает, но я выживу без тебя! — Ложь, — он зарылся лицом в ее фальшивые кудри, — ложь. Да, она лгала — безбожно. Не Малфою даже, самой себе. Она отлично помнила, что и как испытывала в его присутствии... До того, как Элен начала приносить ей зеленые бутылочки, раскусив лже-Бриони. Господи, как они были неосторожны, они оба. Их беспечность привела к полному краху. Элен — на ее месте мог быть кто угодно — лишь удачно подлила масла в огонь, который обернулся пожаром и превратил несколько жизней в пепелище. — Грейнджер... — он ослабил хватку, руки зашарили по ее груди. — Гермиона... Не отталкивай. Я не причиню тебе боли, я больше не хочу. — Ты только рискни, — выдохнула она, пытаясь сопротивляться, но уже понимая: к черту. Все летит к черту, как и летело. Тело ее предает, и если бы только тело. Проклятый Малфой. Он нужен ей, господи, как же он нужен... Драко торопливо сбросил пальто, расстелил на снегу и опустил на него Гермиону. Она подчинялась с покорностью куклы, позволяя ему делать с ней все, что он захочет. Малфой задрал подол ее узкого шерстяного платья и судорожно вздохнул, увидев кружевные резинки чулок. Он сам научил ее любить такие. Расстегнув брюки, он с силой огладил ее бедра и развел их, теряя терпение. Она задохнулась, когда он, не снимая, сдвинул трусики в сторону и вошел. Она так долго жила без этого, несколько дней и ночей — целую вечность без него. Малфой двигался в ней размеренно и мощно, Гермиона подавалась навстречу, страстно желая еще сильнее, еще глубже... Желая боли. Как раньше. Но Драко берег ее — оказывается, он прекрасно умел. Чувствуя приближение развязки, она отрывисто застонала, и Малфой выскользнул из нее. От потрясения она едва не закричала: внутри пульсировало, сжималось и молило заполнить зияющую пустоту. Драко навис над ней, опираясь на руки и тяжело дыша. Гермиона вглядывалась в его лицо, знакомое до мельчайших деталей, и смятенно думала, каким он бывает разным. Порой она смотрела на него, и дух захватывало от тонкости его красоты. Но через мгновение совершенные черты искажались, и перед ней был совсем другой, ненавистный, Малфой. Он опустился на локоть, перевернулся на спину и усадил Гермиону на себя. Снова ощутив его внутри, она задвигалась, как хотелось: яростно насаживаясь, залезая руками под его джемпер и рубашку, расцарапывая грудь... Когда она выгнулась с хриплым стоном, Драко крепко взял ее за талию, рывком поднялся, стиснул ее в объятии и тоже глухо застонал ей в шею. — Убери... эти чертовы волосы, — пробормотал он, слегка отдышавшись. — Хочу видеть твои. Гермиона медленно сняла пару заколок-невидимок, стащила парик и бросила на снег. Одну за другой вынула шпильки из скрученных волос и тряхнула головой. Малфой не сводил с нее глаз, пока она это делала, и с наслаждением зарылся пальцами в спутанные пряди. Гермиона вспомнила, как недавно на этом же месте касался ее волос Джордж, рассказывая печальную историю своей любви. Она вдруг ощутила, как морозен воздух, как холодна стылая земля, на которой они так беспечно расположились. Ей бы следовало поберечься сейчас. Хотя какая разница? Она все равно решила повернуть время вспять. Беречь жизнь, которой скоро просто не случится... Гермиона со вздохом отстранилась, поднялась и перешагнула ноги Малфоя, оправляя платье. — Мне пора, — ответила она на немой вопрос в его глазах. — Подожди, — он поерзал, торопливо натягивая брюки, и тоже встал. — Что ты решила? Потрясающе. Как можно выглядеть потрясающе в расстегнутых штанах? И все же Малфой именно так и выглядел. Рубашка навыпуск из-под перекошенного джемпера, ремень свисает... У Джорджа шарф, у этого ремень. Порыться у Фрейда, что ли, почему она постоянно замечает болтающиеся концы? Гермиону скрутил приступ истерического смеха, и она зажала рот рукой, беззвучно давясь. Смех перешел в рыдание. Драко шагнул было к ней, но она стремительно выхватила палочку и наставила на него, качая головой. — Даже не думай. Не подходи ко мне. На лице Малфоя проступила обида — медленно и четко, как начерченные пальцем буквы на запотевшем от дыхания стекле. — Но как я узнаю, что не бесплоден? — выкрикнул он в отчаянии. К горлу подкатил комок. Вот о чем он беспокоится. Вот что в приоритете. Чертов Малфой, ему ведь тоже больно — не так, как ей, но больно. Он не умеет этого показать. А она не сумеет с ним жить. Они способны только разрушать друг друга, и ребенок в ее чреве — абсурдный, невозможный парадокс, злая насмешка над природой. Только почему она его так хочет? Гермиона отступила, держа Малфоя на прицеле. Она почти не различала его лица сквозь застилающие глаза слезы. — Я тебе скажу. Сразу, как только придешь, — выдавила она, изо всех сил борясь с дрожью в голосе. — А как я буду без тебя? — теперь и его голос дрогнул. Поздно, Драко, чертовски поздно, непоправимо. Она пожала плечами, кривя дергающиеся губы. Пора убираться отсюда. Ей все труднее справляться с собой. Она не может больше портачить, слишком многое стоит на кону. К черту. Перечеркнуть, вырвать страницы, сжечь дотла и развеять пепел. Гермиона знала: она единственная будет все помнить, и ей придется научиться с этим жить. Назад, назад, вернуться к точке отсчета. Для начала она откажет Элен в приеме на работу. У Саши и Джорджа столько общего — надо только навести его на нужные мысли... И пусть Рон забирает ее из лавки каждый вечер — каждый. И никакого Малфоя. К черту. — Экспеллиа... — Протего! Она отразила заклинание рефлекторно: она ждала нападения. Ждала с того самого момента, как бросила деньги на стол и назвала Малфоя по имени. Ждала, даже когда едва не теряла сознание под ним несколько минут назад, и оказалась права. Он атаковал, но она была готова. Он сам отучил ее доверять. Un-confido. Прощай, Малфой. Его отбросило к дереву и приложило о вековой корень, но он уже поднимался на ноги, и у Гермионы больше не оставалось времени. — Прощай, Драко, — повторила она вслух, поднимая голову. Эра унижений позади, и больше никому она не позволит обращаться с собой так, как позволила ему. И он все равно повержен... а что сама разбита, так об этом она думать не станет. И Гермиона исчезла из Безымянного сада, навсегда запомнив Драко таким: потерянным, растрепанным. Любимым. Гермиона почувствовала, что кто-то смотрит на нее, и обернулась. Поискав глазами в вокзальной толчее, она напоролась на его взгляд — тяжелый и острый, как меч Гриффиндора. Рядом Астория с тревожным лицом быстро говорит что-то несомненно важное сыну. Желанный наследник Малфоев вырос красивым мальчиком, пошел в мать: тонкая кость, шелковые даже на вид светлые волосы; классические черты лица. Впрочем, все это присуще и Драко, но у его сына черты остаются правильными вне зависимости от выражения. Он не такой... разный. И этим совсем чужой. Драко отрешен от своего семейства, он смотрит на Гермиону, словно они на вокзале одни. В его взгляде множество вопросов, неизменное обвинение и лютая тоска. Она изучила все это давным-давно и читает в его глазах, как в старой записной книжке, истрепанной и рассыпающейся на листки; но выбросить ее невозможно — она уже стала крестражем. Драко Малфой — ее крестраж, в нем навеки похоронена часть ее души. Он смотрит только на нее. Интерес к ребенку он потерял, едва узнав его пол. В его мире нашлось место лишь для одной девочки с грязной кровью. Гермиону это обижало до слез, но она сумела принять это как данность. Разве у нее был выбор?.. Их с Драко отношения всегда были дикими, извращенно ненормальными, и останутся такими до смерти. Иного не дано. Он вытерпел недолго. Письмо пришло, когда Джулии едва исполнился год. Расспросы издалека, вежливый интерес... Словно он не отец ей, а друг семьи или что-то вроде. Но Гермиона знала Драко — лучше, чем хотелось бы, — и письма предсказуемо изменились. Да, это была девочка, а не наследник, продолжатель фамилии. Да, Гермиона жила с другим мужчиной и даже вышла за него замуж. Но как собственник Малфой справлялся с собой даже эти полтора года, она не представляла. Ему, наверное, было трудно. И плохо, и больно, и грызло осознание, что нечто важное вырвалось из-под контроля... Зов крови — страшная, неодолимая тяга — заставляла его писать эти письма, писать ядом, кровью, слезами. Она чуяла это за выверенными строками. Но он научил ее многому, и в том числе мстительности. Гермиона не была такой, и это тот самый случай, когда учитель, спохватившись, жалел о подаренных знаниях. Только Малфой не думал, когда учил, а она не знала, что учится. А теперь у нее были муж и дочь с его фамилией, а у Малфоя — дыра в сердце и осознание потери. Гермиона не тешилась иллюзиями: однажды он придет и предъявит права на часть себя, присвоенную ею. Он просто не сможет жить, зная, что где-то его родная дочь зовет отцом другого. Вопрос времени. Но Гермиона будет готова: она ждет этого дня с момента, когда услышала: «Вы беременны»... Она отвечает ему таким же долгим тяжелым взглядом, это диалог. Она знает: Малфой так же читает в ее глазах. Ему известно, как и за что она его ненавидит; и он принимает ее всю — так же, как и она его. Никто из них не предполагал, насколько прочной окажется связь, основанная на зелье из ненависти и запретной страсти. Его рецепт они не встречали даже в книгах из Запретной секции; они сварили его сами, и сварили на совесть. Даже профессор Снейп, скрипнув зубами, отписал бы по двадцать баллов обоим факультетам, но... Оценить свою работу могут лишь они сами. И Гермиона уверена в своем превосходстве: пусть сначала она потеряла все, но такой ценой у нее появилась Джулия. А ее дочь стоит целого мира, тысячи миров. Все чаще Гермиона думает — не может не думать — о том, что ее малышка будет учиться со своим сводным братом, и рано или поздно кровь даст о себе знать. Зов крови страшен в своей неотвратимости, но Гермиона надеется, что у нее есть еще время придумать, что с этим делать. — Пойдем поздороваемся, — Джордж трогает ее за локоть, и она отворачивается от Малфоя. По крайней мере, Джулия и Скорпиус точно не попадут в одно купе, а может, и в один вагон. Он Малфой, а она Уизли, и неистребимая по сей день вражда послужит ей защитой. — Да, пойдем, — Гермиона улыбается Джорджу и берет его под руку. Джулия семенит следом, крепко вцепившись в ее руку и жадно озираясь по сторонам, впитывая новые звуки, запахи и краски. Джордж пришел на следующий день. Гермиона не успела оставить своего адреса даже Саше, и одному богу известно, как он разыскал ее, но тем не менее утром стоял на пороге. Явился помочь разобрать вещи и обустроиться на новом месте. — Ты? — Я. — Джордж... — Гермиона, — он поднял руку, давая понять, что останется, невзирая на ее возражения. Но она не хотела возражать. Она не спала ночь, разрываясь на части от одиночества в этой чужой квартире, наедине со своими страхами, и больше не хотела быть одна. Внутри с угрожающим треском рвалась перетянутая в последние недели струна, а Гермионе было все равно: она уже не могла сопротивляться. — Джордж, — всхлипнула она, сползая по стенке, — Джордж, я... — Молчи, — он снова был рядом, снова обнимал, защищая от всего мира. И почему-то только у него получалось защитить ее от нее самой. Защитить слепо, безоговорочно; раз и навсегда приняв ее такой, какая есть. Такой, какой она стала. — Джордж, мне так страшно, — она плакала, уткнувшись лицом ему в грудь, подвывая и всхлипывая; и в слезах было столько горечи, что его рубашка должна была задымиться. — Мне так чертовски, до смерти страшно. — Я знаю, — он гладил ее по волосам, и прижимал к себе, и целовал в макушку, и баюкал, как маленькую. — Я знаю. Я с тобой, я никуда не уйду. И он никуда не ушел. С ее молчаливого согласия, которое не играло большой роли. Он слишком долго ее ждал, чтобы отказаться теперь. Примирение с Уизли стало для Гермионы одним из самых больших потрясений в жизни. Она страшилась представить, что думали о ней Молли и Артур; от неизвестности — как представил все Рон? — становилось дурно. Спустя неделю после их возвращения из Годриковой впадины Джорджу надоело слушать ее ночные шаги за стенкой. — Тебе не стоит так нервничать сейчас. — Я не нервничаю, Джордж. Больше похоже, что схожу с ума. — Я буду в Норе сегодня. Если пообещаешь мне, что перестанешь психовать. Я постараюсь все уладить. — О господи, я... — Нет, не ты. Позже, но не сейчас. — А... Рон? — Я поговорю с Роном. Обещание за обещание. Идет? И она пообещала, конечно же, пообещала. Она готова была даже к проклятиям, это даже логично; все что угодно лучше неизвестности. Она чувствовала себя отвратительно в сложившейся ситуации. Исчезнуть вот так было подло, Артур и Молли такого не заслужили. Но объясняться с ними было выше ее сил. О Роне она старалась не думать. Он первый не заслужил того, что произошло, однако сделанного не воротишь. Она правда хотела попытаться, но изменила решение, и отступать не собиралась. Разумеется, Гермиона не ждала, что будет легко, — и легко не было. В Норе она появилась лишь спустя два месяца после рождения Джулии. Девочка сломала барьер в сердцах старших Уизли. Гермиона настояла на том, чтобы Джордж сказал всю правду, не желая растить дочь во лжи. Может, это единственное, что она усвоила, но усвоила крепко. Не то чтобы это было очень честно и порядочно — взваливать на Джорджа такую миссию, — но он, судя по всему, знал, на что шел. Гермиона поражалась его терпению и силе; возможно, и Рон был таким, но с Роном ей не выпали подобные испытания. Впервые в жизни она почувствовала себя по-настоящему защищенной. По-настоящему в безопасности. И, словно раненая птица, начала возвращаться к жизни, оттаивать душой. В одну из ночей этой личной оттепели она решила, что ему не стоит спать за стенкой. В один из дней Гермиона Грейнджер и Джордж Уизли тихо, без свидетелей узаконили свои отношения и вернулись домой под одной фамилией. Стала Уизли и маленькая Джулия — девочка, в чьих жилах не было ни капли рыжей крови. Разумеется, Малфой отказался оплачивать квартиру, едва узнал, что там поселился Джордж. Несколько дней они с Гермионой вели ожесточенную переписку, и она получила удивительные уроки мастерства уничтожения людей посредством эпистолярного жанра. У нее сложилось ощущение, что если бы Малфой задался целью убить ее письмом, он сумел бы это — без всяких чар. Читая его послания, она краснела, бледнела и пила успокоительные, глотала слезы и проклинала день, когда он родился. А потом снова плакала, и благодарила судьбу за все случившееся, и не желала изменить ни одной проклятой минуты этой проклятой связи, и сжигала письма, таясь от Джорджа. Он убил бы Малфоя посредством кулачного боя, не вдаваясь в изощренные тонкости пера и пергамента, если бы узнал, что с ней творится из-за этой переписки. К счастью, она была бурной, но короткой: к своей гордости, Гермиона сама оборвала ее. Немного позже Драко писал еще несколько раз — словно в пустоту, — но после того, как она все же ответила, упомянув, что родится девочка, он замолчал надолго. Гермиона поставила жирный крест на Малфое и научилась жить настоящим. Вот уже почти два года, как прошлое подкараулило ее в книжном магазине и снова попыталось разрушить ее жизнь. Однако Гермиона стала иной. Ей было чем дорожить, и она научилась это делать. А также научилась гораздо искуснее скрывать то, что должно остаться тайной, категорически, под страхом смерти. Чертов Малфой опять ее нашел, и она смирилась с мыслью, что это какой-то старый кармический долг. Не будь Джулии, может, их связь удалось бы разорвать, но она была. И, не зная ровным счетом ничего о своем настоящем отце, невидимым стальным шнуром связывала свою мать и его сквозь время и расстояния. Они с Драко видятся очень редко: два-три раза в год. Никогда в одних и тех же местах; не допуская ни малейшего риска. Оба слишком дорожат тем, что имеют. Оба любят тех, кто им доверился и от них зависит, кто простил и принял; кому они благодарны. Но разорвать цепь, которой они повязаны, не под силу ни одному. Однажды Джулии придется узнать, кто ее отец; Драко — осознать, что он потерял; Скорпиусу — познакомиться с сестрой; Джорджу — пережить это, снова испытав себя на прочность и верность. Как и Астории. А пока... Пока Гермиона стояла на перроне вокзала и держала за руку главную любовь своей жизни — темноволосую и сероглазую, любопытную и смешную, шаловливую и сообразительную. Лучшую девочку в мире. И она знала, что сделает все, чтобы Джулия была счастлива. Она справится, потому что никогда больше не останется одна против всего мира. Она снова обернулась и отыскала глазами Малфоя: тот все сверлил ее обжигающим взглядом. Гермиона нашла руку Джорджа и сжала теплые пальцы. Хогвартс-экспресс дал длинный предупредительный гудок и выпустил из трубы облако густого дыма. Пора. ~FIN~