8.1 На мосту стояли трое — он, она и дикий гуль...

      — Давай! Давай! Еще! Еще! — с придыханием стонет Мойра Браун, выгибаясь подо мной, будто кошка, жаждущая долгой и протяжной ласки. — Вот так, да-а-а... Ты мой хороший, мое золотце... Еще... А-а-а...       Нависнув над Мойрой сверху, весь мокрый от пота, словно путник под палящим солнцем, я усердно двигаю бедрами, со знанием дела верша задуманное. Веселье не закончилось, оно еще продолжается; день выдался насыщенным, и сегодняшняя ночь — лучшее, похотливое тому завершение. Бёрка завалил, теперь вот Мойру... А также получил крышки на покупку дома, шальную пулю в плечо и самую красивую девушку Мегатонны в свое безграничное пользование. Романтика, что ни говори.       — Еще! Еще! — сладострастные стоны, вырывающиеся из уст Мойры Браун, льются на душу, словно умиротворяющий бальзам. Эта дикая львица буквально сходит с ума, трясясь от неожиданно приваливших ласк; ее коготки мерно скользят по моей спине, неистово царапая. Усмехнувшись, продолжаю вершить свое черное дело, торжественно поглядывая на партнершу, бьющуюся в упоительном экстазе, от которого нет спасения — ни в этом мире, ни в том.       Без удовольствия не уйдет никто. Я уж постараюсь.       — Сет... Иди ко мне, — напряженно выдыхает Мойра, притягивая меня к себе и вовлекая в страстный, упоительный поцелуй, от которого моментально сносит башню. Лавандовый флер волос струится в воздухе, облекая сознание; пожалуй, это единственный из всего сонма запахов, которые я могу сейчас воспринимать адекватно, без угрозы задохнуться — разумеется, если он присутствует не в ядерном количестве. Только вот...       Какой-то странный диссонанс неожиданно вклинивается во всеобщее звучание. Резкое амбре протухших носков с примесью дохлой кошки феерично ударяет в ноздри, а свежий, с ярко выраженным конфетным привкусом поцелуй неминуемо превращается во что-то разлагающееся, зловонное, покуда Мойра яростно царапается, будто львица, оставляя на моей коже всё новые и новые багряные полосы. Но теперь ее прикосновения не доставляют никакого удовольствия, а приносят одну лишь боль.       Я не понимаю. Ничего не понимаю.       «Какого хрена происходит, твою мать?!!» — так и хочется завопить вслух. Я не понимаю, не понимаю ровным счетом ничего. Грубые ласки взамен привычных — не страшно, бывает, но... что за запахи и откуда, а главное — почему они так... близко?.. Резко отпрянув от внезапно вцепившейся в меня когтями, явно не желающей так просто отпускать партнерши, замираю на месте, не в силах поверить своим глазам.       Страшный, зловонный гуль с чертами Мойры, такой любимой и желанной Мойры, лежит подо мной, натужно хрипя и зловеще скаля прогнившие зубы...       ЧЕГО, МАТЬ ТВОЮ?!!       — Хр-р... — не теряя времени, дикая гуля тянет ко мне свои небольшие аккуратные руки со свисающими с них ошметками разлагающейся плоти, в то время как я с выражением полнейшего ужаса на лице взираю в зеленые, такие милые сердцу глаза, в коих горит бурный неукротимый огонь. Неукротимый огонь желания... нет, не любви. Съесть... Думаю, нет нужды говорить, кого именно она хочет видеть на своем столе в качестве главного блюда. Только вот... я не хочу становиться твоим ужином, Мойра...       Член стремительно опадает, а сердце сбивчиво тарахтит, колотясь от напряжения, точно перепуганная птица, бьющаяся о прутья золотой клетки в надежде вырваться. Гулей я не боюсь и уничтожаю проклятую дикую нежить пачками, стоит им едва показаться в поле зрения. Но сейчас... я просто не могу прийти в себя от шока, равно как и пошевелиться. Дикий первобытный страх сковывает по рукам и ногам, не давая сосредоточиться; всё, что остается делать, это лишь беспомощно наблюдать, как некогда любимая девушка тянет ко мне руки в безудержном желании поживиться...       — А... лис... тер... — утробно хрипит дикая гуля, обдавая смрадным дыханием, туманящим сознание; ее скрюченные пальцы любовно обхватывают мою шею — и явно не в преддверии долгого горячего поцелуя. — А... лис... тер!!!       Сгнившие зубы монстра остервенело вонзаются мне в глотку, вымещая в этом простом движении всю накопленную злость. Нестерпимая, пронзающая сознание раскаленной иглой боль... алая, бьющая стремительными толчками из прокушенной шеи кровь... чавкающий где-то на периферии свежей человечинкой гуль... наконец, вспышка яркого света вперемешку с рвущимся из груди криком — и перемена картинки.       Рывком подскочив на кровати, я резко выныриваю из ночного кошмара и какое-то время сижу так, пытаясь отдышаться и обхватив голову руками. В легких не хватает воздуха, во рту сушняк и вдобавок словно подопечные Баст нагадили, а сердце так и вовсе колотится, отбивая хаотичный, взбудораженный ритм. Но всё уже позади, и хотя мне сложно понять и принять эту реальность, тахикардия постепенно сходит на нет, а растрепанные чувства медленно успокаиваются, возвращаясь в равновесие перед лицом фактов.       Нет никакого гуля и никогда не было. Есть лишь тихо-мирно посапывающая рядом Мойра, а хищно пережевывающий мою плоть монстр остался где-то там, во сне. Вот и пусть валит нахрен с первыми лучами рассвета! Однако некоторые сомнения в своей адекватности всё же остаются...       Подозрительно покосившись на лежащую рядом девушку — а ну как превратится! — но, не заметив никаких признаков возможной гулификации, бесшумно выдыхаю, утирая пот со лба. Кажется, всё в порядке, превращаться она вовсе и не думает, а ведь я ее даже не разбудил, что довольно странно, ибо совершенно точно орал во сне, как резаный. Впрочем, тем лучше — пусть отдыхает; наверняка еще несусветная рань, а беспокоить Мойру по пустякам не хочется. Еще и шея болит в месте укуса... причем хорошо так...       Коснувшись ладонью точки, где оставила свой зубастый след дикая Мойра из моего кошмара, морщусь от резко прострелившей шею боли. Отлежал, наверное, вот всякая дурь и мерещится; что ж, стимулятор в помощь — и никаких проблем. Благо, стараниями Кэт этих прекрасных, чертовски необходимых на пустошах лекарств у меня теперь превеликое множество. Не каждый может похвастаться таким количеством медикаментов, да еще и приваливших на халяву. А вот другого вида... кхм, «лекарств» у меня не так уж и много. Вернее, нужного из них совсем нет.       Резко замерев на кровати, прислушиваюсь к своим ощущениям, пытаясь отследить возможные изменения, игнорировать которые ну никак нельзя. Во рту жесткий, не проходящий сушняк... вообще я не отказался бы сейчас от чего-нибудь покрепче ядерки, чего греха таить. И жажду утолить, и согнать обрывки наваждения, маячащего в сознании после диких гулей, и расслабиться. Чресла сводит тягостным ощущением, на которое я прежде не обращал внимания... в общем, позыв посетить нужник более чем ясен. А еще...       Тревожность. Сосущая под ложечкой, потихоньку нарастающая, свербящая внутри назойливым червем, неумолимо напоминающая о себе и заявляющая свои неотъемлемые права на мое сознание, поведение, да и на жизнь в целом тревожность. Смешанная прежде с шоком от внезапного превращения Мойры и потому не заметная, ныне она ощущается особенно ярко, выходя на первый план и сигнализируя о том, что наркоты в моем хрупком божественном организме осталось мало, критически мало, и если я не хочу себя в ближайшее время плохо чувствовать — мне нужно пойти и поискать новую. Вчерашняя доза выветривается, как на духу; хреновая была, должно быть, учитывая еще и то, что я вообще ничего не ощутил. Либо же...       Я снова привыкаю. Впрочем, как и всегда.       Аккуратно свесив ноги с кровати — благо, спал я на краю и перелезать через тихо-мирно посапывающую Мойру, тревожа ее сон, не нужно — поднимаюсь и, нервно потерев мгновенно зашедшуюся в приступе боли шею, второпях натягиваю на себя рубашку. Вещи, разбросанные в хаотичном порядке, лежат там же, где мы скинули их в порыве страсти; что ж, оно и к лучшему — не нужно ничего искать. Проблема возникает разве что с резинкой для волос, валяющейся хрен знает где; должно быть, затерялась в недрах дивана, но фиг бы с ней, дома еще есть. Оставлю ее на память Мойре как трофей. А пока...       Спешно натянув ботинки и болезненно поморщившись при неосторожном движении шеей, осторожно крадусь вдоль стены, стараясь не производить лишнего шума. Игривые лучи солнца пробиваются сквозь редкие щели в стене, озаряя дом теплым лучистым сиянием; на мгновение обернувшись перед уходом, вижу, как Мойра тихонько посапывает во сне, обняв руками подушку, а лицо ее, по-детски наивное и милое, буквально светится умиротворением и кротостью.       Неслышно вздохнув, спускаюсь вниз по лестнице. Немного грустно, что я не могу обходиться без наркоты и вынужден уделять поискам веществ значительную часть своей нынешней, помноженной на лишения жизни. Но и другого выхода у меня нет, поэтому... прости меня, Мойра, но мне нужно идти. В другой раз я бы остался еще ненадолго и, может, доставил бы тебе удовольствие снова, даже несмотря на пережитое нервное потрясение, но сейчас мне совершенно не до этого. Нужно идти и спасать свою бренную шкуру... не знаю, как, но постараться. Хотя бы на время...       Внизу меня, как ни странно, ждет тишина. В том смысле, что Майка нет, и предъявлять права на Мойру в порыве ревности некому. Магазинчик «На кратере» безмятежно спит вместе с его владелицей; должно быть, сейчас раннее утро, и все нормальные люди в это время тихо-мирно отдыхают. Ну, разумеется, кроме меня и еще нескольких безумцев. Интересно, сколько сейчас времени? Жаль, я оставил свой пип-бой дома, не посмотреть.       Погрузившись в свои мысли, прохожу мимо покореженного стеллажа, обычно пустого, а ныне битком забитого всякой всячиной. Куча металлических ящиков, аккуратно примостившихся рядом, точно куры на насесте; сломанный телефон, который давно уже пора выбросить на свалку; затасканный огнетушитель, наряду с парочкой уже деревянных ящиков подпирающий стену... Словом, ничего интересного, всякий хлам, который Мойра собралась либо успешно впарить кому-то из жителей Мегатонны, либо так же успешно — ну, или не очень — использовать для своих изобретений. Крышка одного из мирно обретающихся на стеллаже ящиков слегка сдвинута; в глубине его мерцает знакомый до боли блеск...       В следующее мгновение я замираю на месте, как вкопанный. А затем, не веря своим глазам, медленно, как в бреду, подхожу ближе, созерцая огромный, притаившийся внутри ящика, точно хищник в засаде, шприц... Тонкая игла серебрится в проникающем сквозь стену дневном свете, отражаясь в мириадах танцующих пылинок; не в силах сопротивляться тягостному, навалившемуся на меня наваждению, я, не мигая, таращусь на психо, как завороженный, точно кролик на удава — не в силах отвести взгляд и изменить траекторию маршрута...       Вот оно — то, что мне нужно. Решение моих проблем.       Рука нерешительно касается стенки ящика, поглаживая металлическую поверхность — и в следующее мгновение я отдергиваю пальцы, словно обжегшись об лед. Холодное прикосновение стали отрезвляет, внося свои коррективы в мой воспаленный разум; сжав ладонь в кулак, какое-то время я стою так, пытаясь утрясти хаос в разбушевавшихся мыслях. Меня снедает множество вопросов — но ответа ни одного.       Откуда это здесь? Как, зачем, почему? И... для чего?..       Я многое понимаю в этой жизни, но одного понять не могу. Нафига Мойре наркотики?       Реальность сшибает с ног, рисуя в воображении самые ужасные картины. Вряд ли Мойра толкает дурь втихаря — не слишком-то она похожа на пушера; неужто... сама употребляет? Да нет, бред какой-то, я же видел ее обнаженной, и никаких характерных следов на ее прекрасном теле не было. Изобретает? Хм, вполне возможно, но только вот... наркотики — это не игрушка, и если всё так — она что, не понимает? И на ком, интересно, в таком случае она собралась ставить эксперименты, уж не на себе ли?..       Как назло, в памяти всплывают вчерашние банки баффаута, и мне поневоле становится дурно. Уж не знаю, что здесь происходит, Мойра, и может быть, ты тут совершенно ни при чем, а завалявшаяся в ящике наркота — вообще дело рук Майка, с его-то шизой, но...       Тебе это не нужно. Ни сейчас, ни когда-либо.       Слегка дрогнув, пальцы решительно стискивают шершавую, обернутую вокруг шприца кожу. Воровато оглянувшись, торопливо запихиваю психо во внутренний карман рубашки и выхожу на улицу; теплые лучи утреннего солнца мягко касаются лица, даря свои мимолетные ласки и походя озаряя крыши сделанных из различного довоенного хлама построек, однотипных и унылых, как само существование. Эх, надеюсь, никто не заметит, что моя рубашка характерно топорщится, выдавая очертания кое-чего запрещенного... впрочем, это малое из зол. Произошедшее не выходит из головы; я не знаю, что и думать, но одна мысль, спокойно пульсирующая где-то в сознании посреди бесчинствующего хаоса, предельно ясна.       Прости меня, Мойра, если это твое. Но... мне нужнее. А тебе ни к чему. Не скрою, в чем-то мой поступок выглядит отвратительным — стащить у нравящейся мне девушки то, что предельно нужно самому. Причем то, что я совершенно точно собираюсь употребить в ближайшее время, хорошенько так кайфанув. И всё же, если ты решила сторчаться — уж лучше пусть на твоем месте буду я. По крайней мере, я хотя бы бессмертный... вроде как...       Отрешенно мазнув взглядом по тяжелой двери, направляюсь прочь, всё дальше от места, где я умудрился получить целую гамму эмоций — как вожделенно-хороших, так и не очень. Впрочем, слишком далеко судьба меня не заносит: мужской туалет прямо по курсу, а вместе с ним и предвкушение долгожданного облегчения.       В санузле всё как всегда: тонкие, но столь характерные для таких мест ароматы; раздолбанный в хлам унитаз и его выжившие, но порядком обоссанные товарищи; парочка писсуаров, на удивление, не сломанных; большой шкаф для одежды и простая урна, в которую какой-то дебил выбросил семь крышек... Что ж, теперь они мои. Раковины на входе в количестве двух штук, причем одна из них не работает, поскольку ее тоже раздолбали; наверняка кто-то скакал на ней в любовном порыве, не иначе.       Но самое главное — ванная с душем. Не особо чистая, конечно, но всё же это лучше, чем ничего.       Наскоро отлив и брезгливо поморщившись от наводняющих помещение тонких, едва уловимых запахов, встаю под холодные струи, подставляя мерно текущей радиоактивной водичке лицо; горячей сегодня нет, так что выбирать не приходится. Не банный день всё-таки. Но в любом случае это лучше, чем ничего; холодный поток мгновенно отрезвляет, смывая напряжение прошедшей ночи, а заодно приглушая нарастающую постепенно тревожность. Кожа побаливает от царапин, в пылу страсти оставленных Мойрой; доселе я не обращал на это внимания, но теперь всё в порядке. Попутно надо постараться не намочить руку с бинтом...       А еще — Алистер. Кто такой Алистер, о котором говорила дикая Мойра из моего сна?       Запоздалая мысль вклинивается в сознание, но ответов ноль. Я не знаю никого с таким именем ни в Мегатонне, ни в ее окрестностях. Может, какой-нибудь старый любовник Мойры? Неудивительно, что она решила меня сожрать.       Так ничего и не придумав, подтягиваю к себе полотенце с великолепной аббревиатурой «ЖО»[1]. Если что, это мое; специально написал несмываемым маркером, чтоб людишки не трогали. Обычно оно лежит в шкафчике, ожидая своего часа, но после недавней прогулки по пустошам я оставил его сушиться на батарее. За то, что его скоммуниздят, я не волновался; народ у нас не в пример ушлый, но никому не понравится пользоваться чужим полотенцем. Особенно тем, на котором ясно написано, для какого места оно предназначено.       А вот уже и кто-то ломится в дверь...       — Етить твою налево, и кто там уже заперся? — натужно кряхтит старик, дергая стальную ручку и встречая ее закономерное сопротивление. — Открывай давай!       Голос я определяю безошибочно — это Натаниэль Варгас, или же просто Натан. Бывший караванщик и, как следствие, неплохой стрелок, попутно фанатеющий от Анклава и успевший прожужжать на тему своей разлюбезной организации все уши. М-да, вот же принесла нелегкая! Впрочем, не могу похвастаться своими хреновыми отношениями с дедом; несмотря на прогрессирующий стариковский маразм и всю мою нелюбовь к военно-политической организации, успевшей попить мне в прошлом немало крови, мы с Натаном сошлись на почве обоюдного интереса к оружию. Главное — не затрагивать щекотливую тему... что, надо сказать, весьма сложно.       Ну, и еще дед слишком ратует за исполнение правил. А ведь сегодня в Мегатонне далеко не банный день.       — Дрочишь ты там, что ли? — недовольное стариковское брюзжание по ту сторону двери с каждой секундой становится всё громче, а подергивание металлической ручки превращается в назойливый, оглушительный, раздражающий до мозга костей стук. — Открывай давай, негоже заставлять приличных людей ждать!       Вот ведь блин, уже и помыться спокойно нельзя! Бесит. Но и заставлять нетерпеливого поселенца ждать долго нельзя, так что я, наскоро вытершись и более-менее приведя себя в порядок, распахиваю дверь, сталкиваясь с милейшим, рассерженным, будто десяток яо-гаев, дедушкой лицом к лицу.       — А, это ты, Сет! Доброе утро, — Натан неожиданно расплывается в улыбке, источая благожелательное настроение, точно радиация, и меняя свой гнев на милость. — Как спалось?       — Нормально, — при мысли о скалящемся в предвкушении вожделенного обеда гуле меня внутренне передергивает; это не то, о чем я хотел бы вспоминать сейчас, да и вообще в ближайшие несколько суток. — Еще увидимся, Натан.       Отрешенно кивнув поспешно скрывшемуся в долгожданной тьме санузла деду, направляю свои шаги в сторону дома. Теплый осенний ветерок овевает лицо; принесенные шальными порывами утреннего вихря пески струятся в воздухе, всецело завладевая моим вниманием. Хочется коснуться и ощутить эту силу... силу родной стихии... пусть даже и вперемешку с радиацией, плевать! Мне не важны последствия, я хочу впустить ее внутрь, ощущая ее в себе, как в былые времена... здесь и сейчас!!!       Словно услышав направленные в пространство мысли, вихревой поток подлетает ближе, принося песчинки на ладонь и касаясь волос, тяжелых и влажных после душа. Родная стихия, искрящаяся тонкими крупинками радиации... такая манящая и одновременно губительная... Ну точь-в-точь психо. Горстка песка игриво переливается на ладони в свете солнечных лучей, отзываясь на кончиках пальцев магией, невероятно мощной, которую я чувствую — но не могу впитать...       Родная стихия вперемешку с радиацией. Маняще, но так губительно... А после будет еще и слабость, которую придется истреблять антирадиационными средствами. Но лучше уж так, чем вообще никак.       Усилием воли тянусь к струящемуся по ладони потоку силы, гипнотизируя небольшую песчаную кучку. Но... ничего. А в следующее мгновение ветер шаловливо отскакивает назад, сдувая за собой песчинки и унося вместе с ними мой нечаянный шанс на очередную бесплодную попытку. Попытку, коих за годы было много. Не имеющих толка.       Неслышно вздохнув, сжимаю руки в кулаки и, коснувшись волос там, где их поцеловал ветер, продолжаю свой путь, минуя редких утренних прохожих. Всё, что мне остается — это забываться в проклятой наркоте, вспоминая былые ощущения от недостижимого, прежде такого обыденного, а ныне кажущегося роскошью. Психо дает их мне — с той лишь разницей, что лучше магичить от этого я не начинаю. Вернее, вообще никак не начинаю; наркотик дает лишь кратковременное ощущение божественности, но не ее саму. Ну, и бафф[2] на атаку, безусловно. А чтобы вернуть утраченные духовные силы, нужно всего лишь простое обычное...       — Доброе утро, сэр! — маячащий на пороге Уодсворт выдергивает меня из тягостных мыслей, когда я наконец достигаю своего нового, еще не успевшего стать родным, но такого уютного дома, и шумно вваливаюсь внутрь, оставляя за собой небольшие мокрые следы от стекающих с волос капелек. — Что я могу для вас сделать?       Сделать? Ну, главного моего желания ты всё равно выполнить не сможешь. А если так, по мелочи, то...       — Уодсворт, подогрей шашлык и притащи выпить, — аккуратно оттерев робота от входной двери, приказываю, плюхаясь в ближайшее кресло рядом с неработающим телевизором. — Что угодно: пиво, вино, ви́ски. И пожарь на обед таракана, не хочу возиться.       С силой потерев виски́, устремляю на робота взгляд, полный эмоций, которые ему понять не под силу. Не буду кривить душой, мне слишком грустно после очередного магического провала; всё, чего хочется, это раздраженно прошипеть что-нибудь матерное на каком-нибудь доисторическом диалекте и пойти ширяться, несмотря на все свои незначительные потребности другого рода. Но желудок тут же отзывается в ответ на мои хаотичные мысли нелестным бурчанием, да и сушняк достал... Так что подожду. Мерно оттягивающий внутренний карман шприц ждет своего часа; ничего с ним, да и со мной, если я отложу свое свидание со смертью, не случится.       — Будет сделано, сэр, — чинно ответствует дворецкий. Мерный гул двигателя перемещается к холодильнику; я же отрешенно наблюдаю за разогревающим еду Мистером Помощником, опустив подбородок на скептически сплетенные в подобие некоего замка́ пальцы. Мельтешащие в голове мысли не дают покоя, сменяя друг друга хаотичным калейдоскопом; вперившийся в одну точку взгляд равнодушно пронзает время и пространство, аккуратно просверливая в роботе воображаемую дыру. Запустив пальцы в волосы, я ненадолго выпадаю из реальности, задумавшись о своей злосчастной судьбе, а посему закономерно вздрагиваю от врывающегося в разум резкого диссонанса:       — Вот, сэр, пожалуйста, — степенно оглашает Уодсворт, ставя передо мной тарелку с ароматным, будоражащим обонятельные рецепторы шашлыком. — Алкоголя, к сожалению, нет, но могу предложить воду.       — К черту иди со своей водой! — раздраженно буркнув, устраиваюсь поудобнее, вперив в дворецкого негодующий взор. — В моей комнате на втором этаже стояла бутылка отменного виски, тащи ее сюда.       — Сию минуту, сэр, — чинно сообщает Уодсворт, проплывая вверх по лестнице, покуда я, досадливо хмыкнув, приступаю к трапезе. Вилка и нож лежат рядом с тарелкой, расположенные по всем правилам довоенного этикета; для пущей атмосферы не хватает лишь салфеток да соусника... ну, или хотя бы пресловутого кетчупа в характерной упаковке, без которого хоть и вкусно, но не совсем то. Эх, всё же надо будет получше поискать на пустошах — ну, либо самому из чего-нибудь сделать, на худой конец. Не зря же я видел неподалеку отсюда заросли дикой тошки[3]. Зуб даю, она радиоактивная, но если ее хорошенько обработать препаратами...       — Простите, сэр, но там тоже нет, — вернувшийся спустя мгновение дворецкий вовсе не солидно вклинивается в нестройный ход гигантской инженерной мысли, направленной на восстановление пустошей во всей их первозданной красе. — Прикажете принести ядер-колу?       Гррр, бесполезный робот! И где их только штампуют?!       — Спасибо, Уодсворт, не нужно. Ты уже и так достаточно помог.       Бегло запихнув в себя остатки пищи и даже не обернувшись на дворецкого, тут же зашумевшего двигателем с удвоенной силой, поднимаюсь наверх. С одной стороны, я весьма раздосадован, а с другой — не вижу смысла злиться на робота, это всего лишь машина, выполняющая заложенные в ней алгоритмы. Только вот...       — Твою мать! — ору, не сдерживаясь в словах и эмоциях, сжав кулаки; хочется рвать и метать от негодования, точно заправский алкаш. — Где бутылка?!       Да, всё верно, Уодсворт ничего не напутал. Он вовсе не виноват в том, что искомой емкости с вожделенной жидкостью не оказалось на столе. И сдается мне, я знаю, кого обвинять в этом наглом, непристойном, вопиющем в своем роде преступлении. Должно быть, нанятые Мойрой мужики допили под шумок, пока облагораживали мою хату; больше в доме никаких посторонних людей не было, так что тут к гадалке не ходи. Эх, а ведь так хотелось расслабиться; не знаю, как вчера я умудрился не заметить пропажу стратегически важного объекта... Наверное, потому что на алкоголь мне обычно плевать, что тут думать.       Словно в такт моим мыслям, вновь начинает ныть и дергать плечо, коему мгновенно вторит шея, отзываясь в сознании искрами протяжной боли. Да чтоб вам хорошо стало! А перевязаться нечем, равно как и продезинфицировать рану. Кажется, придется просить о помощи Люси, ведь в клинику САМ, добровольно, я не пойду ни за какие коврижки. Возможно, кто-нибудь скажет, что я конченый торчок, но расставаться с иллюзией утраченной божественности, которую дает мне психо, у меня нет никакого желания!       Настроение испорчено безвозвратно, и даже остатки ядерки не спасают. Во рту по-прежнему сухо, как в пустыне летом; боль же разливается по телу, пульсируя в определенных точках и словно пытаясь свести с ума, но фактически только раздражая. Впрочем, боль физическая — ничто по сравнению с болью душевной, и кому, как не мне, это знать?..       Есть лишь одна вещь, способная сейчас всё исправить. Согревающая обманчивым теплом сердце, коварным ядом струящаяся по венам вот уже который год и раз за разом обволакивающая душу...       Долбаная наркота, я твой пленник до скончанья времен. Если не найду способ вернуть себе... себя...       Судорожно облизнув пересохшие губы и стараясь не обращать внимания на издержки существования в хрупкой земной оболочке, достаю из потаенного кармана шприц и закатываю рукав. Шею моментально пронзает очередной приступ резкой, нахлынувшей из-за неосторожного движения боли; плечо всё так же подергивает в месте ранения, напоминая о том, что нужно обратить внимание на свое физическое состояние, и если не перевязаться, то хотя бы принять обезболивающее. А что паладин Сет? А паладину Сету на всё плевать, он хочет ширяться, и чем скорее это произойдет — тем лучше.       Ненавижу себя за свою мимолетную слабость, которой я поддался когда-то давно в Шэйди Сэндс, но ничего поделать не могу...       Тонкая сталь иглы заманчиво серебрится в свете ярких ламп, привлекая к себе внимание. Ты ж мое солнышко, моя прелесть... мой самый убийственный яд. Люблю тебя и ненавижу... так стань же со мной одним целым!!!       Требовательный, настойчивый стук в дверь — и я, дернувшись от неожиданности и едва не выронив из ладони шприц, трясу башкой, словно очумелый, выныривая из облекающего сознание гипнотического транса. Кого там еще Апоп принес?! Не дадут спокойно покайфовать и расслабиться! Сердце стучит, как оглашенное; ну нельзя же так пугать! Я, между прочим, старше всех в Мегатонне, так можно и инфаркт схватить! И неважно, что я бессмертное божество, нервы у меня в последнее время далеко не железные!       Поначалу открывать не хочется, но чем дальше — тем настойчивее и пронзительнее становится стук, так что я, спешно спустив рукав и несколько раз чертыхнувшись, спускаюсь вниз, попутно прихватив с собой лежащий тут же, на столе, стимулятор. Давно следовало вколоть его и перестать терпеть боль, но я же легких путей не ищу... впрочем, кто знает, вдруг меня постигнет удача и этот чел свалит, увидев, что пришел не вовремя?       Нацепить на лицо страдальческое выражение, изо рта — энергичный стон, в область плеча — интенсивный кыль... О Хаос, до чего же хорошо... кажется, мой план-капкан провалился с треском, ведь, судя по всему, я только что поймал кайф от обычного, мать его, обезбола...       — Доброе утро, Сет! — обычно серьезный, Лукас Симмс удивленно взирает на меня, с трудом пытающегося подавить блаженную, так и норовящую расползтись по физиономии улыбку. Шприца в моей руке уже нет, я выбросил его в мусорку, прежде чем открыть дверь, но сколько ни старайся — дурацкое выражение не стереть с лица и не скрыть. Особенно от опытного шерифа.       Да уж, не ожидал от обычного стимулятора такой подлянки, не ожидал... Просроченный или экспериментальный, должно быть. Но как же хорошо без этой боли, твою мать!       — Доброе утро, шериф. Чем могу быть полезен? — неприкрыто зевнув и задумчиво почесав в затылке, отворяю дверь пошире, как бы приглашая представителя власти пройти внутрь. Нежелательно, конечно, учитывая мои проблемы с веществами, но на этот случай я что-нибудь придумаю. В конце концов, вряд ли шерифу понадобится на второй этаж, да и явно он не с новосельем поздравить пришел. Впрочем, Лукас не торопится войти в дом; свободное пространство за моей спиной молчаливым стражем заполонил Уодсворт, что весьма кстати. Всё-таки этот робот не совсем бесполезен, беру свои слова назад.       — На тебя тут жители общинного дома пожаловались, — Лукас Симмс небывало серьезен; поправив шляпу, шериф смотрит спокойно и изучающе, явно пытаясь понять, что происходит и что со мной вообще не так. — Сказали, ты украл их холодильник. Вместе с едой. Как ты можешь это объяснить?       Час от часу не легче! Впрочем, когда местные зажравшиеся любители халявы обратятся за помощью, было лишь вопросом времени, так что этого следовало ожидать.       — Да очень просто! Эти троглодиты сожрали всю принесенную мной с охоты дичь, — возмущение на мгновение искажает мое лицо, перебивая кайф от утраты боли и сменяя нежданно возникшую приятную эмоцию на другую, из диаметрально противоположного спектра. — Всё, что нажито непосильным трудом! Три тушки кротокрыса освежеванные; три куска филе болотника с мягким панцирем в собственном соку; две лопатки яо-гая отборные — и, наконец, АППЕТИТНАЯ, мать ее, БРАМИНЬЯ ВЫРЕЗКА! Как можно за сутки сожрать всё мясо и не оставить МНЕ, тому, кто притащил его с пустошей, ни кусочка?! Думаю, справедливый обмен и относительно равноценный, ведь мне не досталось толком ничего, один лишь дурацкий радтаракан и куча всякой довоенной ерунды по мелочи. Уодсворт, я, кажется, велел тебе его разделать.       Нечего отлынивать от дел. Пускай работает, не хочу готовить. И неважно, что у нас дома нет плиты, кушать хочется всегда.       — Одну минуту, сэр, — рободворецкий невозмутимо улетучивается назад, шумя двигателем, в то время как я, выдав на одном дыхании эту убийственную тираду, возмущенно таращусь на шерифа, сжав кулаки, готовый отстаивать свою правду до последнего. Тревожность поднимается из глубин подсознания, обволакивая всё мое существо, будто пылевой вихрь, грозящий поглотить всё и вся; адреналин зашкаливает... Но, кажется, Симмс вовсе не торопится меня арестовывать. Напротив, в обычно серьезном взгляде представителя закона сквозит понимание вперемешку с лукавыми, так не подходящими его привычному образу смешинками.       — Это меняет дело, — добродушно хмыкнув, Лукас долго вглядывается в мои глаза, точно надеясь отыскать в них истину, и полученный результат его явно устраивает. — Холодильник, я так понимаю, ты отдавать не собираешься?       Вопрос скорее риторический, нежели требующий ответа, и мы оба прекрасно это понимаем.       — Не отдам, пока они не извинятся, — гордо задрав подбородок вверх и сложив руки на груди, покачиваю головой, всем своим видом демонстрируя полное несогласие. — Или пока не вернут мне равноценную добычу в виде такого же количества мяса. Консервы не пойдут, кто хочет — пусть сами ими травятся, а мне нужна нормальная здоровая пища.       Что правда — то правда, на консервы я всегда кошусь с опаской. И когда вижу их на полках бывших довоенных супермаркетов, и когда ем. Ибо мало ли какой ботулизм внутри содержится. А вот сочная, зажаренная в собственном соку дичь, щедро сдобренная антирадином... м-м-м...       — Я так и думал, — на мгновение прикрыв глаза, Лукас удовлетворенно кивает своим мыслям; добродушные чертики сквозят в зрачках шерифа, в то время как заспанное утреннее солнце играет с его шляпой, оставляя на ее широких полях веселые блики. — Скажу им, что привлек тебя к ответу по всей строгости закона, назначив штраф в виде стоимости экспроприированной вещи, и это единственное наказание, возможное в данном конкретном случае. А дальше разбирайтесь сами. У меня и так слишком много дел.       — Всенепременно, шериф, — лукавая улыбка вспыхивает на моих устах, широкая, как небо. — Штраф, я так понимаю, платить не нужно?       — Разумеется, нет. Ты спас Мегатонну от большой беды, и мы все у тебя в неоплатном долгу, — глубокомысленно изрекает Симмс; взгляд его, по-отечески теплый, несколько... обескураживает. Всё же я не слишком привык к такому отношению. — Да, кстати, что там у вас с Мойрой? Удалось решить проблему?       О, мисс Браун... Цветок моего сердца, очаровательная пустынная роза души моей... Та, мысли о которой полны загадки и страсти; та, кого я давно желал и наконец добился...       — С Мойрой всё в порядке. Мы... уладили наши разногласия, — при воспоминаниях о классно проведенной ночи в груди становится тепло, а на лицо набегает очередная блаженная улыбка. Если всё будет хорошо, нас ждет впереди еще множество таких ночей, фееричных и прекрасных...       Внезапная мысль омрачает существование, безжалостно сминая в клочья только что нарисовавшуюся в воображении приятную картину. Так, только не думать о гуле, не ду...       — Ну да, я вижу, — добродушно хмыкает Лукас, деловито косясь на мою шею. Интересно, с чего бы вдруг? — И, это, Сет... — Шериф многозначительно всматривается в мое лицо, точно стремясь заглянуть в глубину души и разглядеть в ее укромных уголках что-то, известное лишь ему одному. — Не балуйся с химией. Ты хороший человек, не стоит тебе подсаживаться на это дерьмо.       Крепко, по-отечески сжав мое плечо, Лукас направляется прочь; я же обескураженно вглядываюсь вслед степенно удаляющемуся старику, не в силах сдвинуться с места, равно как и произнести хоть слово.       — Э-э-э... что?.. — наконец, отмираю, но сбивчивый шорох фразы тонет в налетевшей с порывом ветра, будто коршун, тревожности. — Я не...       «Я не принимаю наркотики, это просто стимулятор!!!» — хочется закричать. Я не хочу. Не хочу, чтобы обо мне думали неправильно... мне слишком дорога моя репутация, чтобы вот так, внезапно, в одночасье всё разрушить. Из-за какого-то дурацкого обезболивающего...       Уши закладывает от гулко стучащего в крови адреналина. Сердце колотится от неизбежности... так, тревожность, пошла в жопу. От того, что старина Симмс сказал мне пару щекотливых словечек, ненароком спалив один малоприятный факт из моей биографии, ничего не изменится. Не думаю, что шериф сразу же ринется делиться с кем-то этой информацией — он всё-таки не местная кумушка наподобие обожающей сплетни Дженни Стал. Тем более, учитывая его интонации и улучшившееся ко мне после разминирования бомбы расположение...       Дикий яростный крик неожиданно врывается в хаотично скачущие, будто стадо взмыленных коней, мысли, сминая их в труху.       — Пустите, кому говорю! Твари! — надрывается девчонка. Визгливое сопрано режет слух, оглашая своей пронзительностью всю Мегатонну — так, что от этого вопля, больше похожего на крик раненого зверя, едва не закладывает уши. Бросив беглый взгляд вниз, осознаю́: дело пахнет жареным. Как и то, что я не понаслышке знаю обладательницу этого голоса... [1] Так как действие происходит в Америке на территории бывших США, в оригинале там будет написано ASS. Полностью. [2] Бафф — в играх: положительный эффект, временно накладываемый на персонажа и повышающий его характеристики. [3] Тошка — мутировавший после Великой войны гибрид томата и картофеля (ТОмат и картоШКА).