Часть 4

Мятые простыни, разбросанные вещи и телефоны на беззвучном – никто из них не представлял себе такого окончания вечера. А вот такую ночь они оба не раз прокручивали в голове – это факт. - Дай мне свою футболку, - просит блондинка, прижимая одеяло к груди. Он хочет отпустить шутку на тему того, что её стеснение перед ним – это смешно, но сдерживается, в глубине души понимая, что всё правильно. Они просто переспали, и это не делает их любовниками на всю оставшуюся жизнь. Да и стеснение ли это? Плечи, покрывшиеся мурашками, куда больше свидетельствуют о том, что ей просто стало прохладно. Он протягивает ей футболку, опускаясь обратно на подушку и краем глаза замечая, как ловко она проскальзывает в одежду на несколько размеров больше. - Ты не жалеешь? - тихо спрашивает он, пытаясь понять, о чём она сейчас думает. - Не знаю, - честно признаётся она, - С одной стороны это измена... - А с другой? - уточняет Дима, так как она не продолжает развивать мысль. - А с другой стороны лежишь ты, - констатирует она, поджав губы. Он приближается к ней, опуская руку на талию и прижимаясь губами к её щеке. И эти минуты хочется превратить в вечность, растворившись в них до последней капли. - Можно просьбу? - просит он, блуждая руками по её телу, касаясь груди и только здесь и сейчас имея неограниченный доступ к её телу, - Расстанься с ним... - И что изменится? - шумно вздыхает Пелагея, накрывая его руку своей, - К тебе я всё равно не вернусь... - Прям никогда? - с такой дурацкой надеждой на несуществующее чудо переспрашивает он. - Точно не сейчас, - и надежда вдруг появляется из ниоткуда, - Дим, ты же понимаешь, что сколько бы раз мы ни переспали, это ничего не меняет?! - Это меняет всё, - возражает Билан, - Если бы тебе было всё равно, мы бы здесь не оказались. - Рано или поздно оказались бы, - но у неё своё мнение на этот счёт, - С первой встречи в твоей машине было понятно, что всё к этому идёт... - Я не преследовал таких целей, когда предлагал встретиться. Она поворачивает голову и внимательно смотрит на него, в очередной раз усмехаясь его наивности. Увы, не мужчина определяет такую возможность, всё решает женщина. И только. Она проводит рукой по его небритой щеке и смотрит с такой нежностью в его медово-карие глаза, поражаясь тому, как он умудряется оставаться ребёнком в свои 42. - Можно встречную просьбу? - уточняет Поля, получая утвердительный кивок, - Не поднимай больше тему моих отношений. Я знаю твоё мнение, но я разберусь с этим сама. - Как? - ему правда интересно. - Видимо, попрошу маму найти нового гитариста, - с неким принятием сообщает она, и внутри он ликует от того, что был услышан ею. - Господи, как же я люблю тебя и ненавижу одновременно, - выдаёт он, накрывая её губы своими. - Я испытываю примерно те же чувства, - признаётся она, горько усмехнувшись, - Ненавижу за то, что ты всё ещё есть в моей жизни, и люблю за то, что ты столько лет верен себе и своим привычкам. - Ты просто любишь мою любовь к тебе, но боишься, что однажды это изменится, - он знает её слишком хорошо, чтобы выкупать эту ложь, - Но даже если так случится... - Не надо, - просит она, касаясь пальцами его губ и вынуждая замолчать. - Даже если так случится, я всё равно не смогу никого любить так же, как тебя, - убирая её руку, заканчивает он. Как он может так честно и искренне говорить об этом? Разводить эти вычислительные графики теории вероятности своей любви к кому-то, а главное, к ней. И не бояться, что она просто рассмеётся ему в лицо. Не бояться быть непонятым, жалким или странным в её глазах. В её глазах он безнадёжен до конца своих дней, если не изобретут волшебную таблетку, способную вывести эти сильные чувства из организма. А она в крови. - Хочешь проверить? - спрашивает она, с вызовом глядя на него. - А ты хочешь? - и вызов брошен. - Ты можешь не любить меня, но забыть не сможешь никогда, - и это громкое заявление почти шёпотом отдаётся эхом в его голове. В эту секунду его рука как раз находится на её шее, словно он прощупывал пульс в попытке понять: пациент скорее жив или мёртв, и он непроизвольно сжимает её. - Полегче, Отелло, - смеётся она, накрывая его руку своей и медленно убирая, - Если задушишь меня, пойдут слухи, сплетни – зачем нам это? Он тоже смеётся, как будто в таком случае это будет их единственной проблемой. - Про нас и так ходят слухи, - подмечает Дима, вынуждая её стукнуть его по лбу. - Пусть ходят, - соглашается она, - Тем веселее... Ей правда весело чисто теоретически, а по факту как-то не до веселья. В этом они схожи. - Ты не хочешь есть? - неожиданно предлагает он. - Даже не знаю, - задумчиво хмыкнув, отзывается она, - Я бы съела огромный вкусный бургер и картошку-фри, но я себе сто лет такого не позволяла... - Так давай закажем, - он всецело поддерживает её выбор. - Думаешь, стоит? - но она сильно сомневается, - Ладно, раз уж сегодня мы нарушаем все возможные и невозможные правила, то гулять, так гулять... Им и правда нечего терять, теперь уже точно нет, а её фигура это переживёт, особенно после проведённых физ.нагрузок. Количество калорий сейчас заботит её в самую последнюю очередь. А что заботит его? Что вообще может заботить в момент, когда ты лежишь в одной постели с девушкой, с которой готов провести остаток жизни? Возможно, тот факт, что она к этому не готова. Но он подумает об этом завтра или, может, всю оставшуюся жизнь, если она так и не решится на глобальные перемены, потому что если вдруг решится... если вдруг когда-нибудь это произойдёт, он уже никогда не отпустит её. Ни за что. Ночь идёт своим чередом, табачный дым смешивается с холодным московским воздухом, что вырывается наружу из тлеющей в руках сигареты. Они сидят на огромной кровати из белоснежного и идеально выглаженного постельного белья. Она макает картошку в сырный соус и смеётся над его рассказами про своего нового кота, попутно делясь новостями о своей собаке. Он ловит каждый её взгляд, вслушивается в её смех и любит её любой. Утром они разъедутся и будут дальше делать вид, что ничего не было, но это будет только утром... А сегодня она выбирает розы и думает о том, как безболезненно выкинуть полевые цветы, что почти завяли. И ей дико страшно, что по итогу в руках останутся лишь две красные гвоздики.