Embarrassment

This kid's an embarrassment and you know it. — Йен, 01.01

      Майк пялился в беленый потолок с трещинами, которые ничего не напоминали. Обычно в трещинах есть какой-то рисунок, а эти — продольные и ломанные, слишком длинные даже для того, чтоб быть похожими на молнию.       Кроме трещин на потолке были лампы, которые горели до самого отбоя, потому что узкие окошки под потолком и свет-то не впускали.       Он чувствовал себя обманутым. Его же наказали? Он сделал много плохого, но почему-то жизнь продолжала оставаться сносной. Это все ещё была жизнь. Он даже не чувствовал, что реально отбивает наказание. Похоже, по-настоящему получить по заслугам у него вовсе не получится, а это — это же просто изоляция под охраной и ничего особого. На воле он этого не понимал, на воле тюрьма казалась чем-то очень страшным. Но, может, пока он гулял на воле, заключение действительно было чем-то другим.       Оказалось, что сидеть срок — это очень просто. Почему-то именно это выедало Майку душу.       Жрать он пока не мог, но это и к лучшему, ведь тюремная еда должна быть ужасной. По ночам Майк иногда просыпался от голода, но наутро есть ему уже не хотелось. Он просто не слезал с койки. Должно быть, рано или поздно это привлечет чье-то внимание.       Другие заключенные часами зависали у общего телевизора. Майк считал, что от бара это ничем не отличается. Иногда он закрывал уши, чтоб не слышать всего этого шума. Каждый день они что-то смотрят и говорят. Бежать некуда, никакой тишины. Он и так занял верхнюю койку на двухъярусной, чтоб быть хоть на каком-то расстоянии от людей. Хотя бы на вертикальном.       С девяти до обеда можно выйти во двор. Но если он выйдет туда, это будет уже заявление о себе. Там к нему точно станут приглядываться.       Хотя он не сомневался, что в окружной сидит всякий сброд. Кто попало. Перед ними нечего выделываться. Не белый — это плохо, белый — это хорошо. Вот и все. А с бандами он разберется потом, во все въедет.       Но оказалось, что в тюрьме нельзя решить, когда тебе въехать: Майку и с койки слезать не пришлось, чтобы понять это.       Сначала что-то поменялось в воздухе. Как будто наэлектризовался. Что-то на уровне инстинктов уже говорило: опасность, пока сам Майк этого еще не понял. Он замер и внимательно прислушался. Сжал и разжал руки, разминая пальцы. Нет, если что-то начнется, он точно не станет отсиживаться в углу.       И оно началось.       Как только обычный галдеж зловеще притих, Майк спустился на пол и огляделся. У телевизора толпились люди, разбиваясь на группы. Он видел, как они в нетерпении играют мышцами, и жалел только, что сам не успел целиком размяться.       Он уже подобрался ближе, когда человеческая масса пришла в движение.        Майк ещё не видел так много людей, которые дрались одновременно. Но они и не просто дрались: они по-настоящему готовы были убить друг друга. Белые, черные и смуглые лица мелькали в суматохе единого цвета тюремной одежды, сцепляясь по двое, а то и несколько сразу. Они подчинялись только расовому правилу, больше в бое правил не было.       Майк понял, что прежде еще не знал такой жестокости, хоть и повидал немало. Все заключенные были безоружны и он не видел крови, но остервенение, с которым они лупили друг друга, не шло ни в какое сравнение с тем, как люди выясняли отношения на воле. Это точно были совсем другие люди. И Майк поймал себя на страхе.       Теперь его реальностью был чертов муравейник отморозков, которым терять нечего. Только из этого теперь и будет состоять его жизнь. Майк пытался в это поверить.       В таком месте ты — это то, насколько жестоким ты можешь быть, вот и все. И он двинулся в живое море зверья.       Майк слышал только свое дыхание и биение сердца, все остальные звуки доносились то ли откуда-то издалека, то ли через толстое ватное одеяло. Резкие, острые шлепки кожи о кожу, крики, рёв, топот, грохот падающих тел.       Беспорядочной возней все казалось только со стороны. Изнутри был виден порядок и закономерность. Изнутри движение замедлилось, и Майк смотрел на все сразу, выявляя угрозу.       Он увернулся от случайного удара со стороны, который предназначался другому белому. Двинулся от упавшего на него черного, чтоб не оказаться на полу. Окажешься на полу — тебе крышка, затопчут и не заметят.       Он увидел прямо перед собой здоровенного черного, который точно успел уложить кого-то: весь в мыле, дышит, как бык на родео, и смотрит точно так. Вернее, черный был не прямо перед ним, а метров через пять, но визуальный контакт сократил расстояние.       Майк чуть не засмеялся в голос, когда подумал, что это похоже на чертовы танцы. Он, вроде бы, опоздал и пришел без девушки, поэтому искал себе пару прям в зале.       Все это произошло за пару секунд. Пара секунд с того момента, как он шагнул вперед — и на него уже ринулся здоровенный черный бык.       Майк заслонил голову и увернулся, не позволяя здоровяку схватить себя. Преимущество точно будет не на его стороне, если они сойдутся так быстро. Здоровяк не дал ему уйти далеко — попытался схватить за голову, и Майк ушел вниз, отскакивая влево, чтоб, пока противник меняет положение, успеть нанести пару ударов.       Быка это сбило с толку, и он уже не был таким резвым. Мотал своей круглой головой. Майку пошло на руку, что тот уже одолел кого-то: теперь был разгорячен и почти не думал головой, а может, это его обычное состояние.       К тому же, Майк смог ударить в рожу. Это должно сбить с толку.       Главное — не подпускать его близко и следить за своими ногами. Если они оторвуться от пола, Майку не жить.       Когда бык замахнулся снова, Майк отскочил и ударил в переносицу. Это свалило здоровяка на колени, и теперь Майк мог действовать всерьез: лупить нещадно, хоть и по-прежнему с расстояния, ведь благодаря массе этот бычара точно мог бы одолеть его даже после всей этой трепки.       Лишь бы никто не захотел ему помочь и повалить Майка сзади.       У здоровяка уже хлестала кровь из носу, а ему хоть бы хны — все продолжал махать руками и пытаться добраться до него. Майк знал, что не имел права на ошибку. Но после хорошего удара в глаз бык совсем растерялся, и у него появился ещё и шанс на победу.       Майк поскользнулся. На секунду он опустил глаза и увидел, что пол залит кровью.       Когда бык наконец-то упал, мышцы ныли от усталости. Но Майк не собирался уходить с поля боя: двинулся ближе к центру, подальше от камер и дверей, через которые вот-вот хлынет охрана.       Он знал, что надо делать — просто бить каждого, кто не того же цвета, что и ты. Для этого у него мозгов хватит, это точно.       Вокруг все было в движении, но боковым зрением Майк уловил что-то не то: как будто фальшивую ноту в игре оркестра. Он обернулся и увидел скрюченного мексиканца. Над ним склонился белый и будто бы наносил очень много быстрых, отрывистых ударов тому в живот.       Майк впервые увидел, как кого-то режут заточкой.       Зрелище было незабываемое. Что-то первобытное, гораздо более яростное, чем убийство любым другим оружием. Больше всего на свете Майк не хотел участвовать ни в чем подобном.       Он даже не понял, что охрана уже в помещении: за шумом драки и своим шоком даже не расслышал, как прогудела сирена.       Все кругом замерли. Он по-прежнему смотрел на мексиканца, который теперь лежал на полу в позе эмбриона.       Кто-то из заключенных вокруг встал на колени, а кто-то смотрел прямо на Майка. Ему не нравилось такое внимание, и не зря: вот уже в руку попытались пихнуть что-то мокрое и липкое. Майк сразу понял, что это, и отдернул руку от окровавленной заточки.       Руки пачкать ему придется, но точно не тут. Это он уже решил.       Майк взглянул на татуированного белого, который попытался всучить ему мертвого мексиканца — взглянул прямо в глаза, и шепнул:       — Попробуй.       От него отвалили. Услуги бандам оказывать рано, так он решил. Пусть продолжают щупать. Поймут еще, что он не пальцем деланый.       Майк встал на колени, как и все кругом. Больше он ни на что не смотрел.       Майк ни разу не слышал о том, чтобы кто-то так нарушал тюремную иерархию, но иногда что-то случается в первый раз.       К тому же, он не просто заключенный. Он хорошо помнил, как отец работал с этими упырями. У него есть знания и сила. Его не пугало одиночество. Он был один почти всю жизнь. Он провел почти все свое время в тюрьме, потому что родной дом стал ему тюрьмой.       По крайней мере, это он понимал, это для него просто. Может, именно тут он и должен быть.

***

      Митч слишком долго пялился на его лицо. Майк сам знал, что у него сильно покоцана переносица, а на левой скуле вышла пара синяков, но Митч пялился так, будто у него на лице что-то интересное написано.       Майку никогда не нравилось, что на него долго смотрят.       — Это просто кровь, — сказал он.       — Это никогда не просто кровь.       — Ты мог бы привыкнуть к этому. К крови.       — Я вижу твою слишком часто.       Майк получил под ребро той же заточкой, что пытались ему всучить. Вовремя увернулся, так что резануло не очень глубоко. Справился сам, без медиков. Но его собственноручную медицинскую помощь точно нельзя было сравнить с медицинской.       Хотя он беспокоился только об одном: чтобы заточка, уже побывавшая в чужом брюхе, не подарила ему заражение крови. Шансы на это были невелики, но были.       Из этого он точно извлек ценный урок: даже если драка окончена и все участники поставлены на колени, взгляд от человека с заточкой лучше не отводить. Охрана точно не станет брать тебя в кольцо, чтоб предотвратить неотвратимое.       Майк знал, что многое смог бы выдержать. Проверил на практике. Главное — не показывать, что ему больно.       — Что тебе нужно? Еда, деньги? — спросил Митч.       — Нет, пока ничего не надо.       Потом Майк выяснил, из-за чего началась драка. Кто-то переключил канал на телевизоре.       Он надеялся, что человека убили не из-за этого. Что это только предлог.       Митч больше не смотрел на его лицо. Смотрел ниже подбородка, избегал глаз.       — До суда еще полгода, а пока придется тебе посидеть здесь.       — Я знаю.       — Я навел справки, Эд Симмонс работает в федеральной колонии. Я не думал, что когда-нибудь снова заговорю с ним, он тот ещё мудак. Но сейчас это неважно, он поможет, если ты угодишь туда. Хотя на исправительную шансов мало.       — Ладно.       — Я говорил с детективом, который ведет расследование. Он нормальный мужик. Не старпер. Конечно, помогать рушить свое же дело он не будет, но я с ним общаюсь. Мешать он тоже не станет.       — Он просто делает свою работу, да?       — Да, вроде того.       Митч наконец-то замолчал. Майка раздражали эти разговоры ни о чем.       — Зачем ты мне все это рассказываешь?       — Это тебя касается, Майк.       — Ты делаешь это. Я не просил. Мне-то что?       — Майк, засранец, ты можешь выйти отсюда. Сейчас точно не время плыть по течению.       Майк наклонился, прежде чем ответить, потому что сидеть прямо было не очень-то удобно: бок ныл.       Его реальность слишком сильно поменялась для того, чтобы строить планы на будущее.       Любое будущее. Даже завтрашний день.       — Да, я выйду. Через пятнадцать лет. Пока лучше буду думать о том, как их пережить, а не надеяться на чудо. Я не выйду по УДО, я не смогу избежать приговора. Ты сам это знаешь.       Митч опустил голову.       — Да. Да. Ты прав.       Майк решил, что говорил слишком грубо. Ему стало немного жаль.       — Может, так лучше. Ты займешься своими делами, а я буду под присмотром.       Митч поднял взгляд. Посмотрел как-то несчастно и загнано, но быстро спрятал глаза.       — Да уж, по крайней мере теперь я точно знаю, где ты.       Оба неловко засмеялись. А Митч вдруг заговорил очень-очень серьезно:       — Ты понимаешь, что это не то место, где нужно показывать свой ебаный характер? Я тебя умоляю, будь тихим.       Он, наверно, подумал, что Майк сам нарвался на драку. Как бы не так.       — Да тут почти ничего не происходит.       Майк соврал. Снова.       — В тюрьме не должно быть интересно.       Митч поджал губы. У Майка в груди что-то шевельнулось, он тихо спросил:       — Ты злишься?       — Что? Нет, нет, мне просто грустно видеть тебя здесь.       — Мне тоже невесело.       Рана у Майка зачесалась. Лишь бы не кровила, чтоб все кругом не залить. Тогда им точно займутся медики.       Митч перед ним задумчиво проговорил:       — Ну, на УДО мы с тобой в любом случае не идем, так что…       Майк закивал.       — Да. Да, я знаю.       Митч положил руку на стекло, и Майк со своей стороны сделал то же.       — Мы справимся, брат, — сказал Митч.       Майк посмотрел на их руки: у Митча кожа на ладони была чистая, а у него — неровные костяшки, следы прежних и свежие ссадины.       После следующей стычки Майка все-таки увезли медики. Сам бы он им не дался, но сам он и встать-то не мог. Оказалось, что от сильной потери крови тело становится неподъемно-легким, да и сил держаться на ногах больше нет.       Но в какой-то момент он перестал чувствовать боль. Майку просто стало холодно, и он чувствовал, что теряет сознание, хотя по-прежнему видел все вокруг: видел белых, которые продолжали его бить, а потом врачей, которые подняли его, положили на каталку и повезли. Потом — только потолок, прям как когда он лежал на койке, только теперь потолок не стоял на месте. Он не видел ничего по краям, потому что там была чернота, и стоило скосить взгляд, как переставал видеть вообще. Еще его как будто тошнило, но он почему-то точно знал, что не вырвет.       Майк слышал свое дыхание и свист, прежде чем отключиться.       Всё-таки Митч был прав, когда говорил, что он не такой, как они.

***

      С тех пор его мутило постоянно. Когда его выписали из больницы, он уже поехал в новую тюрьму и отдельную камеру. И в ней его постоянно мутило.       Первый час ничего не происходило. Второй час ничего не происходило. На третий ничего не произошло.       И ничего другого ему не светило, это он знал наверняка. Все это надолго, без сомнения.       Раньше Майку казалось, что он ничего не планирует делать со своей жизнью, но все же расставаться с будущим оказалось очень жалко. Когда от тебя отрезают жизнь — это всегда по живому.       Если раньше у него оставался выбор, хоть он об этом и не думал, то теперь выбора не было. Так просто, нет и все.       Самое страшное, что жизнь все-таки продолжалась несмотря ни на что. Он был тем же, каким был на воле, время было таким же, как и воздух в его легких — все было точно так же, даже дни проходили не сильно иначе.       В основном — скука.       Майку было б легче, если бы его круглосуточно пороли вилами в аду. Или если б он попал в самую страшную южную тюрьму с пыточным произволом. Или если бы ему приходилось драться каждый день.       Да что угодно было бы лучше, чем ничего, которое он получил.       Но что-то еще начнется, это он знал наверняка.       Во дворе новой тюрьмы царил самый настоящий зоопарк. Если в окружной Майк завалил быка, то тут водились и самые настоящие слоны, и вымирающие бизоны, и бегемоты, и львы. Львов было меньше, чем остальных.       Также Майк заметил несколько шавок и обезьян. У них тоже было свое место в пищевой цепочке.       У Майка не получилось сравнить этот двор со двором в окружной, потому что там во двор выйти он так и не успел. Но ему казалось, что здесь контингент куда серьёзнее.       Может, он просто не видел тамошних главарей.       В любом случае, двора он уже не боялся и не так уж сильно заморачивался с тем, как себя в нем покажет. Что-то он уже показал, и тут об этом наверняка знают.       Информация проходила через решётку легче, чем воздух.       Но Майк всё ещё не собирался показывать слабину. Даже если однажды его свалили на лопатки, это ещё ничего не решило. И ублюдкам нужно это понять.       Конечно, ему не впервой лежать в больнице. Он ненавидел больницы, но это ни разу не освобождало его от капельницы и скорой, когда они были нужны. Без врачей Майк бы и не дожил до своих лет, это он прекрасно понимал. Но снова попадать в больницу, как заключённый, он не хотел.       Во дворовом зоопарке его интересовали только львы.       Вернее, один. Белый.       — Так ты сильно смелый. Мы это уважаем. Смелые и сильные здесь с нами. С нами — это вместе. Без произвола.       Когда Майк подошёл к белым — почти все бритые наголо, сверкали черепами у тренажёров — ему никто ни слова не сказал. Но все замолчали.       Вот теперь его щупали. Но Майку было уже плевать, кто что подумает.       — Ты ошибся в окружной. Так бывает. Мы можем простить ошибку, но всего один раз. Один раз на нос. И свою ошибку ты уже совершил. Рассчитывай на это, когда будешь отвечать.       Всю жизнь на зоне бочину штопать Майку не хотелось. У него уже зародились сомнения по поводу своей философии.       Да, похоже, он все-таки не такой умный, как думал, и одиночкой навсегда оставаться не сможет.       Сидеть срок не так просто, как казалось сначала.       Майк смотрел на главаря белых. Он был с голым торсом — красовался мускулами и татуировками.       Прямо на Майка с его груди смотрела жирная свастика.       На спине он прочитал надпись «Белая сила», когда ещё только вышел во двор. Буквы были крупные и не особо ровные.       Майк посмотрел в холодные, отливающие сталью глаза главаря. Он ответил:       — С вами.