Food chain

I know my fuckin' place in the food chain, brother. — Майк, 01.01

      — Ты никому не расскажешь?       Майк улыбнулся и вздохнул.       — Кайл, я в тюрьме. Мне некому рассказывать.       Кайл замолчал. Майк слушал телефонные помехи и пытался уловить среди них еще хоть что-то — понять, что происходит на той стороне. Чем занят Кайл? Как он дышит? Что происходит вокруг него?       — Я траву пробовал, — наконец-то признался тот. Почти шептал в трубку, стыдился.       — Ого.       Теперь Майк слышал, как Кайл гонял сопли в носу. Похоже, до этого он убирал трубку подальше и проверял, точно ли никого нет поблизости — может, даже из комнаты выглянул и удостоверился, что мама на кухне, — а телефон все это время лежал на столе. Лежал на столе, пока Майк вслушивался в воздух.       — Да, я с Терри накурился у него дома!       Кайл шкодливо захихикал. Он был в восторге от того, что сделал это.       — Терри? — переспросил Майк. Ему до этого дела не было, но про траву с Кайлом точно говорить не хотелось.       — Да, мой одноклассник. Он крутой.       Что для Кайла было показателем крутости — возможность накуриться у себя дома? Когда-нибудь мелкий сам должен понять, что в реальной жизни расклад немного другой, но Майк все равно растерялся. Поговорить с Кайлом об этом не помешает, но как расспрашивать брата о его делах и знакомых, если ты и самого брата не видишь? А если Кайл решит, что Майк его поучает, будет совсем плохо. Майк не может его поучать. На такое Майк не годится.       Как он может говорить, что хорошо, а что плохо, если он преступник? Как он вообще может разговаривать с Кайлом?       Может, он поступает плохо, не разрывая контакт. Может, было бы лучше не подавать парню плохой пример.       — Меня больше никто не задирает в школе, — вдруг сказал Кайл. — Это хорошо, но мне больше нравилось, когда ты меня защищал.       Кайл сказал это между прочим — пришло в голову, вот и сказал. Не признался и не открыл тайны — просто сказал и не ждал ничего в ответ. Но у Майка от его слов дрогнуло в сердце.       — Ты уже большеват для того, чтобы тебя защищать. Теперь ты сам можешь, — мягко проговорил Майк.       По крайней мере, хоть что-то хорошее для брата он сделал. А теперь Кайл помогал ему, хоть и не знал об этом.       — Да, я пробовал. Я просил одного из старшей школы не трогать малышей.       — Ничего себе.       — Да, мы были у него на вечеринке, и я подумал, что могу поговорить об этом.       Почему-то каждое слово Кайла было важно. Все его слова имели особую ценность — они несли в себе целую жизнь, гораздо больше, чем вкладывал в свои слова Майк. Каждое слово оттуда, снаружи, из дома несло в себе больше значения — оно расцветало картинкой, запахом, звуком, хреновой музыкой со школьной вечеринки, газировкой, пивом, головокружением и смехом, неловкими движениями и глупым, наивным счастьем.       Слова, слова, слова. Все, кроме них, Майк пропускал.       — Ты популярный?       Кайл замялся.       — Нет. Совсем нет, наоборот даже. Я больше с Митчем общаюсь.       — Хорошо, больше тебе никто и не нужен. Не расстраивай его, ладно?       — А ты? Ты мне тоже нужен.       Майк промолчал. Кайл вздохнул в трубку.       — Он за меня крепко взялся. Приходится за каждый шаг отчитываться.       — Но к одноклассникам ты ходишь, значит, дома тебя не запирают, — Майк услышал, как Кайл завозился и понял, что ответить нечего. А потом тихо спросил: — как он?       — Он крутой!       Майк вскользь подумал, что, раз уж Митч для Кайла крутой, то все в порядке.       — К нему такие парни приходят, ух… как в старых боевиках, знаешь?       Майк бесшумно фыркнул и закатил глаза. Да, для Кайла местная шпана — персонажи боевиков, не иначе. Одни Ван Дамы и Брюсы Ли.       — Но когда я с ним и кто-то приходит, он меня выгоняет, — обижено добавил Кайл, которому, наверно, очень хотелось посмотреть на Ван Дамов подольше.       Майк было засмеялся, но дыхание вдруг перехватило. Он замер и сглотнул.       — Мама не в восторге от этого, да?       — Она долго не хотела даже слышать об этом, но сейчас все в норме. Ох, блин, когда он сказал ей, что займётся этим, она как с цепи сорвалась! Запретила мне даже говорить о нем дома, представляешь?       Майк представлял.       — Да, ему нелегко пришлось.       — Чем ты там занимаешься?       — Я книжки читаю. Больше никогда бы не прочитал сагу о Форсайтах целиком.       — О чем она?       — О Форсайтах.       — Ну да.       — Ты уже решил, что будешь делать после школы?       — Думаю, попробую стать полицейским. Если смогу. Митч говорит, что выбор в городе у меня небольшой.       Майк выпал. Ему показалось, что молчал он уже слишком долго, но времени, наверное, прошло мало, потому что Кайл все ещё ждал ответа. И Майк бесцветно ответил:       — Да. Он прав.       — Я могу к тебе прийти?       — Нет, лучше не надо.       — Я по тебе скучаю.       — Завязывай с этим. Если и два года не выдерживаешь, как справишься с ещё дюжиной?       — Не хочу я справляться.       Майк размеренно выдохнул, прежде чем ответить.       — Это не от тебя зависит. Что есть, то есть.       — Да. Я не хотел жаловаться, извини.       — Тебе не за что извиняться. Мне пора, Кайл.       Майку некуда было торопиться. Никаких срочных дел в тюрьме нет. Он просто не мог больше говорить.       Майк очень хотел увидеть Кайла. Увидеть где-то на воле. Встретиться с ним, как брат с братом, и не думать том, что между ними происходит в этот момент. Имеет ли он право на то, чтобы говорить с ним.       Майк хотел увидеть Кайла, но не хотел, чтобы Кайл видел его. Чтобы Кайл узнал, как Майк научился не смотреть в глаза при разговорах и всегда ждать подвоха: это заметно со стороны. Наверняка заметно для тех, кто не здесь. Не внутри.       Он смертельно устал от боли и надежды, сразу от всего. Боль и надежда — то, что всегда оставляли после себя визиты Кайла. Конечно, Майк был рад его видеть. В этом и была проблема. С некоторых пор радоваться ему стало больно. С тех самых пор, как мир сузился до пары стен и потолка.       Потому что каждый раз, как Майку казалось, что он больше не выдержит, выяснялось, что у него просто нет иного выбора. Но он не считал, что выдерживал. Он перестал выдерживать что-либо уже очень давно — теперь все просто продолжалось, несмотря ни на что. Он мог лезть на стену, колотить сокамерников, голодать или калечить себя, но это не меняло ровным счетом ничего. Совсем. Месяц в больнице с прикованным к койке запястьем или месяц в изоляторе метр на метр. Ничего не становилось легче. Чем дольше он сидел, тем острее ощущал время. Первый год прошел, а каждый новый день за ним тек расплавленным свинцом по голой коже. Входил иглой под ноготь. Бритвой в глаз. По миллиметру в час начиная с момента, как он просыпался. Целый день мучительно проходил, отнимая у него время. Отнимая выбор. Он мог выбрать только, в какую сторону кружиться волчком по своей камере.       Но иногда ему снились сны.       День, ночь, утро, серая камера, двор, душ, наглые сволочи, ссыкливые сволочи, глупые сволочи, белые, черные, красные, желтые, нычки табака, нычки с телефонами, нычки с заточками, нычки с кокаином, героином, дезоморфином, еще какой-нибудь дрянью, которой даже названия не придумали, клички, клички, клички, толпа, человек к человеку, плечо к плечу, раз-два-три, третий год, и ничего.       Майк втянул воздух и задержал дыхание до боли в легких. Медленно-медленно выдохнул. Посмотрел на грязную крашенную стену перед собой. Сунул телефон под матрас.       По коридору кого-то вели. Охрана шла иначе, когда вели заключенного, как будто ответственнее. Майк услышал:       — Заключенный, встать.       Он повернулся к двери и увидел прямо перед ней охранника. Тот тихо добавил:       — Давай, Майк, поднимайся. Теперь будешь не один.       Майк ворчливо выругался под нос. Только компании ему не хватало. В тюрьме люди становятся слишком общительными, а он — нет. Ему не слишком-то нравилось слушать чужие откровения, и сам он точно не собирался открывать душу сокамернику.       Но Майк все-таки слез с койки и встал на колени, заложив руки за голову. Это было необязательно. Только когда ты в карцере, как особо опасный и представляешь угрозу для охраны, они заставляют делать все это. Не открывают клетку, пока ты не будешь закован в наручники или не встанешь вот так. Но Майк вставал уже по привычке, на всякий случай. Для него не было существенной разницы между карцером и обычной камерой.       Позади охранник крикнул:       — Открыть тринадцатую.       И дверь лязгнула. Еще Майк услышал:       — Проходи, Карлос.       И камеру закрыли.       — Ну, ребята, знакомьтесь, — почему-то со смешком сказал охранник, прежде чем уйти.       — Несчастливое число.       Теперь заговорил новый сокамерник.       — Счастливых тут нет, — ответил Майк.       Он обернулся.       Перед ним стоял черноволосый смуглый парень.       Майк хлопнул глазами. Это точно был мексиканец. Мексиканец, который точно так же удивленно пялился на него. Первым нарушил молчание Майк:       — Драться или ебаться я с тобой не буду, ясно?       — Ясно.       Знакомство в любом случае вышло не из приятных.       — За что срок тянешь?       Мексиканец молчал. Но Майк не сомневался, что вопрос был понят.       — Лучше отвечать, когда тебя спрашивают, — пояснил он. — Особенно если спрашивает тот, кто будет с тобой в одной камере. Я должен знать, что ты из себя представляешь. Насильникам со мной не сладить, сразу говорю. Наркошам — пятьдесят на пятьдесят. Так что говори.       Новенький по-прежнему молча смотрел — долго, как удав, но Майк не повелся на этот трюк, так что мексиканец все-таки ответил:       — Вооруженный грабеж.       Майк кивнул.       — Сам за что сидишь?       — Убийство.       — Тяжкое?       — Простое.       Теперь кивнул Карлос.       — Лично мне мексиканцы ничего плохого не сделали, — немного поразмыслив, сказал Майк. — Неважно, северные или южные.       Карлос кивнул еще раз.       Они друг друга поняли. Уже хорошо.       — Почему за простое убийство ты в строгаче? — немного погодя спросил Карлос.       — Это было очень невезучее убийство. И я буйный, охрана со мной не скучает.       — Я слышал, ты у них на хорошем счету.       — Ты неправильно понял. Я на плохом счету. Но со мной считаются.       Майк достал из-под своего матраса шайбу табака, открыл и протянул Карлосу. Тот улыбнулся и взял оттуда щепотку. Майк тоже улыбнулся.       — Некоторые вещи просто даются мне легче, чем остальным.

***

      При встрече с Эдом вместо приветствия Майк сходу задал ему вопрос:       — Я похож на мексиканца?       Эд виновато опустил голову. А мог бы и дубиной по почкам врезать — охрана же.       — Майк, прости. Это не я сделал. Это временно, просто у тебя освободилось место. Я переведу его. Ошибка при распределении. Обычно такого не бывает, извини.       Но Майк вдруг понял, что Карлос ему нравится. Белые бывают похуже мексиканцев, а если место снова освободится, ошибки уже не будет. Благодаря расе между Майком и его новым сокамерником сохранялась дистанция. Дистанция — то, чего Майку всегда было мало в тюрьме.       — Пока он нормальный, — сказал Майк. — Пусть будет так.       Эд не возразил. Еще бы, у него и без этого дел достаточно. Работа, например.       — С тобой хотят поговорить, — сказал он.       Майк кивнул.       — Наручники?       — Да хер с ними, мы сегодня сдаём записи с камер в архив, никто смотреть не будет.       Если ты в карцере, тебя выпускают гулять во внутренний двор на час. Майк давно не попадал в изолятор — наскучило. Но туда отправили Аспена. Отправили за то, что он смог сломать охраннику нос даже со связанными руками.       Майк не спрашивал, но ему казалось, что Аспен сделал это только потому, что на него надели наручники. Чтобы показать, насколько они заблуждаются.       По той же причине изолятор никак не мешал Аспену контактировать со своей бандой. Он был чем-то вроде Белого Вождя в целой тюрьме. Аспен не был похож на того, с кем Майк связался в окружной: тот был идеологическим нацистом и мог поломать человека из-за цвета кожи. Поэтому в окружной у них постоянно появлялись проблемы из воздуха.       Аспен был не таким. Он был гораздо, гораздо хуже, потому что он был умный сукин сын. И ему было плевать на цвет кожи тех, кого он ломал.       Почему его называли, как город в Колорадо, Майк не знал. Но родители точно назвали свое чадо не так: реальное имя Аспена было Рассел, это Майк узнал. Судя по местным порядкам, в Аспене он мог получить первый срок или просто совершить больше всего преступлений. А может, он просто там родился. Майк никогда не интересовался.       А еще Майк никогда не получал от Аспена хороших новостей, но он все равно очень надеялся, что его зовут только ради плохих. Потому что поручения обычно были еще хуже, чем новости.       Хорошо еще, что Аспен старался раз не давать Майку никаких поручений. Берег его молчание.       Внутренний двор представлял из себя что-то вроде площадки для игры в сквош: бетонная коробка без крыши. На уровне второго этажа у неё находилось окно, из которого на заключённых смотрели охранники. Но пока Аспен общался с Майком, в том окне ни разу никто не появлялся.       Эд открыл первую дверь. За ней была раздевалка перед двором: место, где обычно снимали наручники, вводя заключённых по одному. Но с Майка снимать было нечего, поэтому Эд просто открыл вторую дверь и выпустил его.       Аспен был один. Стоял посреди двора, широко расставив ноги, и всем своим видом излучал вселенский покой и благожелательность. Только его серые глаза как будто светились холодом. Он был не выше Майка, но держал себя, как гигант. Его самомнение не нуждалось ни в каком подкреплении, и по внешнему виду нельзя было сказать, что он — главарь банды. Ни одной татуировки, приличный вид. Только накаченные мускулы выдавали в нем тюремный послужной список.       — Есть один человек, — звонко возвестил Аспен. — Человек, который знает много плохих слов и использует их не по адресу.       Майк скрестил руки на груди и подошёл ближе. Он встал по левую руку от Аспена — так близко, что почти касался плечом.       — За свои слова каждый отвечает по своей совести. Если это только слова. Пустой трёп меня не касается.       Аспен усмехнулся. Как будто прямо в ухо Майку, так близко они стояли друг к другу.       — Ты не дослушал до конца.       Майк не ответил. Аспен продолжил:       — Этот человек провел здесь всего сутки, но уже успел рассказать всем, как твой брат его посадил.       — Что?       — Да, он утверждает, что твой брат виноват в этом. Он говорит, что по какой-то причине твой брат сдал его полиции.       — Он говорит об этом?       Аспен довольно подтвердил:       — Треплется без умолку.       Майк сжал кулаки. Да, теперь его задели за живое.       — Никто не хочет, чтобы у твоего брата были проблемы. Он помогает нам, а мы готовы помочь тебе.       Майк кивнул.       Так это и бывает: тебя сажают на крючок. Цепляют за живое. Оказывают услугу. А потом ты становишься должником.       — Я в любом случае разберусь с этим. Поможешь ты или нет — я этого не оставлю.       — Нам не сложно, — добродушно ответил Аспен. — Мы не позволим тебе сделать это в одиночку. Ты же с нами, Майк.       Майк проглотил пару ласковых слов, что чуть было не сорвались с его языка.       — К тому же, этот человек ниггер. Нам ничего за это не будет. Они никогда не пойдут на нас. И все это благодаря вам с братом.       Аспен говорил легко. Изображал искреннюю благодарность.       И он был прав.       — Тебе укажут нужного человека. Можешь делать, что посчитаешь нужным. Это моё одолжение.       Майк повернул голову и столкнулся с взглядом Аспена — с холодными, серыми глазами, что видели его насквозь.       — Я всегда делаю то, что считаю нужным.       Аспен криво улыбнулся ему. И жёстко проговорил:       — Мне нужно, чтоб ты связался с братом. Он знает. Просто скажи, чтобы вышел на связь.       Майк сжал челюсть. Конечно, Митч знает.       Ведь это из-за Митча к нему относились особенно. Он был не просто заключённым — он был тем, кто регулярно связывается с самой важной для каждого тут персоной. С их единственным посредником от мира живых. С человеком, от милости которого зависело слишком многое.       И этот человек был братом Майка. Какая удача.       Майк понятия не имел, чем занимается Митч. Что он делает на самом деле? Майк знал только, что Митч помогает белым диллерам снаружи переносить товар через стены. И Майк точно никак не мог на это повлиять.       Это выводило его из себя.       Теперь Митч никогда не говорил о своих делах. Никогда не говорил о том, почему занялся таким дерьмом. А Майк никогда не думал, что Митч свяжется с тюрьмой.       Для Майка тюрьма была невыносима, но естествена. Этого следовало ожидать. Он не сразу это понял, но тюрьма, похоже, ждала его с самого детства. Иногда свою судьбу видишь целиком, только если уже дошёл до точки.       Но Митч был совсем другой.        Майк хорошо помнил, чем занимался их отец. Отец годился для такой работы, потому что умел заявить о себе и не брезговал жать грязные руки. А Митч?       Но благодаря нему банда Майка купалась в привилегиях, никто не мог проносить за решётку столько дури. Майку казалось, что все прочие расы даже обыскивают хуже, но он ни с кем об этом не говорил. К тому же, охранники просто могут быть расистами. Не всё всегда происходит из-за Майка, даже если на девяносто девять процентов это действительно так.       На Майка постоянно кто-то смотрел. Все от него чего-то ждали. А Эд? Майк не мог забыть, как Эд подошел к нему здесь впервые — смотрел с неловкостью и ужасом. «Как же так, Майк?» — вот, что читалось в его глазах.       К сожалению, Майк знал всю банду, не только Аспена. Там были ребята, которые, как и он, не по доброй воле вынуждены примкнуть к своей расе, но их общие черты на этом заканчивались. Майк никогда не мог стать частью этого семейства. Или, может, царства. Есть царство растений, царство животных, царство белых и царство чёрных.       И есть он. Посередине.       Майк ненавидел свою камеру больше всего на свете, но стоило ему выйти наружу, как он хотел только поскорее вернуться назад. Лечь в койку и постараться умереть.       Среди ребят было много тех, кого он знал на воле. Кто-то садился, кто-то выходил. Все это не имело для Майка никакого значения.       Когда он вышел в общий двор, к нему подбежал один из пареньков на побегушках. Такие часто прибивались к Майку, потому что он их не задирал и никогда ничего не просил.       — Что сказали?       Майк мученически вздохнул. Ему сказали слишком много, больше, чем он хотел услышать, но им-то какое дело?       — Сказали, что мне можно отпиздить одного придурка, и никому за это ничего не будет.       Все оживились, как дети перед игрой. А Майк хотел вернуться назад в свою камеру.       Ему показали на чёрного на лавке за столом. Майк кивнул.       — Его разговорили прямо сейчас. Можешь послушать сам.       — Не хочу.       Майк действительно не хотел слушать, потому что этот парень мог говорить правду.       Вместо этого Майк подошёл и сел рядом.       Охрана не обращала внимания на то, что делал Майк, а от камер их закрыла толпа, как будто сама по себе сгруппировавшаяся рядом. Майк просто спросил:       — О ком ты?       Парень дерзко повернулся к нему.       — Че?       — О ком ты говорил, повтори.       — О белом уебке по имени Митч Макласки, а тебе че надо?       Майк аккуратно, не привлекая лишнего внимания, поднялся и заломил парню руку, навалившись на него всем телом.       Парень вскрикнул, и Майк приложил его мордой об стол, крепко взяв за бритый затылок. Пока парень наслаждался звоном в черепе, Майк поддал ему ещё раз. Теперь — точно в переносицу, и кровь хлынула фонтаном.       Майк почти свернул ему шею. Придавил локтем плечо и повернул голову набок.       — Слушай сюда. Мне ничего не стоит довести до хруста.       И стоило Майку подумать о том, что этот гаденыш говорил о Митче, как он действительно хотел это сделать. Неважно, что именно он говорил — он говорил о Митче. Он с какого-то перепугу решил, что имеет право о нём говорить. Когда Майк думал об этом, он хотел только свернуть эту чертову шею.       Но он ослабил хватку.       — Здесь не то место, где ты можешь называть это имя.       И почему Митч не мог просто оставить его? Почему потянулся следом?       Майк положил ладонь на горло человеку, которого видел впервые в жизни, сжал пальцами кадык и прорычал:       — Для тебя он Мэр.