Акт IV

В неверных отблесках денницы Жизнь кружит, пляшет без стыда; Теней проводит вереницы И исчезает навсегда.

Шарль Бодлер, Конец дня.

Ласковые потоки ветра уносили горечь Преисподней прочь, в туманную даль, эту бледно-сапфирную полосу, что, точно крыло голубой морфо, взметнулась над фиолетовым простором полей. Лаванда. Она покрывала всё обозримое пространство ворсом живого, подвижного ковра. Он покорно склонялся в указанную ветром сторону. Эти невообразимые массы цветов заполняли собою землю, в то время, как небеса укрывала плотная пелена облаков. Пока ещё цельных, нерушимых. Однако, Аманда знала, вскоре эта оболочка расколется, как скорлупа яйца. Уже появились первые трещины. Сквозь рваные щели можно увидеть желтизну новорожденного дня. Она наблюдала какую-то поразительную закономерность между ней и рассветом. «Оба, рожденные из мрака, вырываемся из его темницы, туда, где буйство красок смущает ум», — Аманда сидела подле кромки озера. Поросшая переполненной соками травой, затерявшаяся среди вензелей кустов линия берега мягко входила в воду. Томно-бледная, после ночи, зелень становилась одним целым со смущенно-розовеющей поверхностью замутненной илом глади. И белые пальцы с опаской, которую обычно проявляют к большим животным, потянулась к замершей в преддверии всеобщего пробуждения природы воде. Холод вгрызся в подушечки пронзающими кожу клыками болевых импульсов. Однако ей ли, привыкшей к вековому жару и более протяженным мукам, бояться недомогания лёгкого, как крылья той, севшей на плоскую кувшинку стрекозы. Аманда глотала счастье, точно вернувшийся из смертельно-опасного приключения матрос джин. Тот же хмель, тот же сжигающий гортань дотла жар. Таковым для неё был запах трав. «Кажется, век даже не минул, и время вовсе остановилось, вместе с пулей, что так и не раздробила кости, не разодрала в клочья горло», — ужас таял на губах сладковатой сладостью цветка, который Аманда попробовала на вкус. Она поглощала саму жизнь. Конечно, насладиться горечью лепестка на языке вышло отнюдь не просто так. Одним спасибо с подобными Блицу господами не расплатиться. — Слушай, я всё, конечно, понимаю, ты ко мне там клиентов перенаправляла, и теперь я несу всё такое в этом же ебучем духе вынужденной благодарности, но, блять, Аманда, на кой тебе на Землю нужно? — глава конторы заказных убийств «И.М.П.» смерил её ярко выраженным удивлением огромных жёлтых глаз. Его любимая когда-то белая, а отныне практически коричневая, кружка точно маятник мелькала перед изумрудными глазами. — У тебя хоть маскировка есть? Ты челиков распугаешь нахрен. — Я справедливо опасаюсь, что фаллических органов на всё население Земли не найдется на планете, даже если я появлюсь в полном демоническом обличьи, — Аманда вежливо отпила безвкусную жижу, стойко ассоциирующуюся у неё с растворённой в кипящей воде смесью кореньев и помоев. Только лицо, выточенное природой и этикетом, не изменило выражения сосредоточенной усталости. Брезгливость не расколола застывший мрамор манер и самоконтроля. — Позволь узнать, когда ты сменишь это непотребство на нечто, достойное хотя бы называться «помоями»? — Как деньги, блять, будут, тогда и поговорим. Тонкое, практически маккивелистическое, довольство пролегло на бескровной линии губ. Аманда элегантным движением извлекла из ридикюля белоснежный свёрток. Стук тяжести о стол — удар судейского молотка, вершащего приговор. Жадный взор пожирает выглянувшие из-под шёлкового покрова тонкие листы бумаги, заключающие в себе огромную силу хотя бы потому, что в их заточении томились осколки разбитых душ низших существ. Маммон, главный казначей Ада, наказывал фальшивомонетчиков пытками такой степени изощренности, даже по меркам местного осведомленного о великом разнообразии мучений общества, что находилось мало откровенных дураков, спекулирующих на валюте. По крайней мере, её производстве. Оттого Блицу не требовалось хоть как-то проверять взятку на вшивость. К тому же, эта элегантная демоница, «Столас в бабском тряпье», как бес называл Аманду — только тихо и только про себя, — не давала даже доли повода сомневаться в своей надежности. Чертовски редкая черта в Преисподней. — Гримуар на полке! — С тобой всегда приятно иметь дело, — клешня тонких пальцев сомкнулась на корешеке яркого по обложке, мрачного по сути фолианта. В отличие от Аластора. «Я не сожалею и мгновения, что рассказала ему обо всём в письме. Его нрав крут, как тот далекий обрыв, с которого я в отрочестве не раз скатывалась по неосторожности, когда пыталась добраться до вершины, поросшей пахучим тмином», — Аманда легла на траву грудью. Ладони, приняв на себя вес подбородка, согревали первые, «вылупившиеся» из скорлупы ночи, лучи южного солнца. Неживую белизну лица омывал от копоти адских огней пьяный эссенцией полей ветер. Хорошо, как никогда раньше. В те сто лет ужаснейшего одиночества. В тех воспоминаниях, что воскресали тенями в лиловой дымке тумана, она испытывала ту же радость, пряча в тряпичной сумочке бледные, ощетинившиеся мелкими цветками стебельки. — «Мы бы сцепились, как адвокаты во время процесса; как дворняги за гнилую кость; как безумцы, утверждающие, каждый в своём горячечном бреду, больную истину своей субъективной реальности». Аманда поднялась вместе с солнцем. Блиц передал ей в пользование ценнейший портал в мир смертных лишь на день. Следующий у него был отмечен красным кружочком — очередной заказ. Ей хотелось увидеть родной городок. Место, отвергнувшее её, точно организм инородное тело. Однако, вместе с тем, именно в системе этих узких, мощенных щербатым булыжником улиц, разбросанных в хаотичном беспорядке домов, неумолкаемого гомона природы и досужих сплетен она, отныне чуждая всему живому миру, взросла. И, несомненно, зеленью трав, проросших между трещинами плохонькой дороги, был измазан не только её подол. Сама душа. Площадная пыль поила её легкие. Гордый массив Сент-Виктуар радовал глаз формой, всегда напоминавшей Аманде слегка подтаявшее бизе. Город жил в её сердце даже после того, как оно замерло навеки в одной из комнатушек, расположенной за каких-то тридцать километров от этого крохотного селения. Теперь она шествовала по желтому тротуару не пленницей, но победительницей, обладательницей невидимого триумфа. Величайшего из возможных, ибо она смогла одержать верх над собой. Всё так изменилось — едва узнать. Впрочем, и невысокая женщина в черном пальто с неподвижно прилегающими к полам красными лацканами, мало походила по потускневший призрак себя былой, заточенной в серой льняной тюрьме грубого платья. Её бледные щеки не горели тем торжественным румянцем невинности или радости, но их покрывал тонкий светло-розовый слой, который пусть и искусственно, но вдыхал жизнь в лицо этой Галатеи. Аманда миновала уличное кафе, закрытое в столь ранний час. Стеклянная дверь отражала редкую россыпь бликов солнца. Его лучи не попадали на тенистую улицу, запертую в кольце песчаного оттенка домов из нетёсанных камней. Жёлтые стены расцветали радугой цветов в горшках. Те, что побольше занимали серые ступени, ведущие к крыльцу посланца дурных вестей. «Любопытно, этот дом занимают его потомки»? — она столкнулась взглядом с бледным лицом. Огненные волосы полыхали оттенком вечного проклятья, а изумруды глаз — тлеющими углями незабвенного. Воспоминаний. Легкой рукой она поправила золотой крабик, держащий пламенные потоки в подобии простой, но крайне элегантной прически. Её чёрная водолазка сливалась с утренним мраком теней, пролегающих от соседних домов. Глухо скрипя, надрывно скуля, раскачивалась вывеска, приглашающая послушать ароматы в парфюмерной лавке «Le Rose de Provence». — Здесь же раньше было ателье! Неужели мадам Рерити разорилась, или же тоже самое произошло, но уже с умом ее потомков? — Аманда протянула паучьи пальцы навстречу редким крупицам солнца, падающими пылью на подушечки со скатов оранжевой черепицы. На площади всё также журчал мраморный фонтанчик. Круглые часы на башни мэрии всё также смотрели на косые лучи улиц одним единственным темно-бронзовым глазом. Всё также сновали по-раннему пустой площади голуби в поисках съестного. Однако всё изменилось… Включая её-не-её дом. Аманда замерла перед незнакомой живой изгородью. Идеально подрезанная линия кустов окаймляла двухэтажное строение с белыми стенами и голубой чешуёй крыши. От накатившей духоты, казалось, можно упасть, — её словно расстреляли вновь. Однако патронами служили воспоминания обо всём, что уже казалось позабытым. Либо, по крайней мере, так рассчитывала она, едва не упавшая из-за того, что каблук полусапожек застрял в выбоине. «Только дороги остались неизменно… хреновыми», — эскалация эмоций достигла обсценной лексики в словаре порядочной адской дамы. Её дрожащие пальцы сминали золотую цепочку, с которой свисала бархатная сумочка. Точно злобный дух, настигнутый врасплох рассветом, Аманда бросилась было в перёд, будто она стремилась раствориться в этом выложенным из счастья, страданий и дерева доме, словно призрак в своей могиле. — «Только меня похоронили в какой-то жалкой яме, и дом, к тому времени, уже ушёл с молотка. Одно лишь благо — в хорошие руки». Чужие стеклопакеты смотрели на неё неосвещенной пустотой проёмов. Незнакомое, крепкое, каменное крыльцо украшали вазы с белыми и синими цветами. На выложенной щебнем дорожке лежали не осколки разбитой в сердцах бутылки, но детские игрушки. Улыбка смягчила суровое лицо, и оно засияло румянцем рассвета, поднимающегося из-за фиолетовой полосы равнин. Выпустить, выгнать, высвободить всё, что дрожало в душе не сгоревшим дотла мотыльком. Трепет крыльев счастья, казавшегося Аманде мертвым, защекотал самоощущения, выбирающиеся из каменного мешка ужасов и нескончаемых пыток самобичеванием. Этот измученный, истерзанный язвами, кровоподтеками, фиолетовыми синяками страдалец радовался солнцу, отражающемуся в новых окнах старого дома. Он смеялся, когда в очаровательном дворе залаяла большая лохматая собака. Аманда никогда не ощущала себя такой живой. Точно старинная фреска, которую отреставрировали, пусть и не в былой красе, но ей придали ту прелесть, которой достаточно для того, чтобы произведение вновь представляло собою единое целое. «Изменился город — он двигался вперед, не стагнировал в болоте досужих сплетен и локальных склок, но принял прогресс, изменившись к лучшему будущему!» — стук каблуков смешивается и растворяется в звуке бьющегося сердца. Аманда закружилась, как пух одуванчика на жёлтых камнях, вьющихся спиралью вокруг серого фонтана. Темное пальто лишь слегка колыхнулось. Как и горечь, что мошкой утопла в тягучем меде радости. Ею грешница, протянувшая руки к далеким, недосягаемым облакам, была пьяна. — «Следует и мне не стоять, застыв, точно булыжник у дороги, но, оживив себя, сойти с пьедестала скорби в мир, где можно измениться… Мир, где я могу хотя бы облегчить жизнь другим и творить меньше зла, чтобы будущее не походило на прошлое». Только пьяный от виски и ярости Аластор был с ней в корне не согласен… Бессчётный стакан, дрянной алкоголь. Когда удастся забыться? Да и возможно ли вообще в этаноле утопить унижение? Оно распаляется ещё больше, начинает не тлеть, но гореть в душе, полыхать синим пламенем злости, в которой он бы заживо изжарил причину своего хренового состояния. Аластор сомкнул зубы на стекле. Хрусь. Осколки посыпались на исцарапанную столешницу. Белоснежные бумаги рассыпались по кофейной темноте дерева. Среди документов, отчетов подчиненных бесов, ему на глаза попались каллиграфические строки: »… Я желаю вновь вкусить сладость аромата лавандовых полей. В одиночестве. Прости. Однако посещать место своей жизни и смерти следует без сопровождения. Не сомневаюсь, у тебя найдется множество неоспоримо более важных дел, особенно после твоего семилетнего отсутствия, чем сопровождение какой-то грешницы в какой-то мир людей…» Сардоническая ухмылка сползла с губ проклятьем. Движение — виски рассыпался по посланию янтарными каплями. Ещё одно — стопки документов разлетелись испуганной стайкой мотыльков по кабинету. Танцующие во мраке тени насмехались над ним кислотным безмолвием шаманических письмен. Аластор обхватил руками всколоченные красные волосы в каком-то неведомом, страшном безумии. «Как же я ничтожен, жалок и презренен! Позволить какой-то девице так обращаться со мной? Быть столь непростительно пренебрежительной? Решать самой? Не испросив моего совета?!» — когти впились в кожу, начали проникать под её покров. Вся его демоническая мощь вдруг оказывается бессильной перед бледным лицом и изумрудными глазами. Внезапно всё его могущество нивелировано повторяющим его имя голосом. Вся его воля растаяла поцелуями на коже с ароматом роз и пепла. Невыносимо. Непростительно. Непозволительно. — «Я веду себя, как идиот Ромео, как те безумцы поэты, готовые вылизывать порог дома своей возлюбленной! Презренный люд! Как нужно не уважать себя, чтобы пасть столь низко ради какого-то существа?» Но я ведь уже лежу в агонии… — Чарли, маленькая дрянь, я обещаю, что сотру лично в порошок весь Ад и отель, чтобы ты наслаждалась тем, каковы грешники по сути своей! Глупая наивная девица полагает, что все ее подданные — это олухи, вроде Хаска, Ниффти и Энджела? Ей всерьёз кажется, что в Преисподней попадают по ошибке? — речь захлёбывается в ненависти, но дрожащий голос звучит до холодной дрожи связано, чётко, как если бы он надиктовывал на радио прогноз погоды. Аластор схватил полупустую бутылку и сделал несколько жизненно важных, до дрожи необходимых, глотков. Его тело деформировалось от переизбытка темной энергии. Теперь оно представляло собой гротеск растянутых конечностей, непропорционально размеру головы больших рогов. Он швырнул бутылку, и осколки ссыпались в корзину увядших роз, понуро опустивших головки к залитому кровью полу. Они, словно провинившиеся рабы, ожидали сурового приговора хозяина. Тот не заставил себя долго ждать… «Она уходит от меня… Отдаляется… Бежит под крыло маленькой принцессы… Её душа… Я не могу даже мечтать о том, чтобы присвоить Аманду себе, привязать цепью к своему телу, сомкнуть на лебединой белизне кожи ошейник, чтобы она никогда не забыла, чья власть дарует ей милость быть счастливой…» — красные когти разглаживали сухие, тонкие, как папирус, лепестки, столь же долговечные, пока неосторожная рука не надломит эту вечность, не раскрошит её в труху. — «Разве же мы не были довольны в объятиях друг друга? Вполне…» Я жил в Эдеме в беззаботной радости, пока искусительница не подвигнула Аманду покинуть наш райский сад. Чарли пошла по стопам отца. Неосознанно, неумышленно даже, она заставила мою женщину совершить грехопадение. — Вероломные создания… сила воли в них никогда не была крепка, — презрительно брошенные слова вспыхнули зеленой искрой на лепестках. Пламя поддело беззащитную сухость неживых цветов. Аластор смотрел на погребальный костер глазами, светящимися жаждой крови, мести. Он предаст анафеме всех… Но Аманду в первую очередь. Однако одного её вида этим вечером хватило демону, чтобы отвадить поток непримиримости от этой утончённой красоты. Линия спины плавно изгибается под полупрозрачным чёрным шелком пеньюара. Пламень волос скатывается потоками по плечам, а тонкая рука изящным жестом опускает позолоченную расчёску, которая чёрными зубчиками погружается в волны аромата розовой воды, стекающей вдоль локонов прозрачной вуалью. Аластор жаждет проклясть её… но все жестокие слова ранят лишь его гордыню. «Она — вино. Выдержанная во тьме своих страданий, изготовленная из манер и внутренней силы, имеющая непревзойденный вкус, — о, женщина, я ненавижу тебя так, что готов убить, лишь бы никогда более не быть таким жалким пресмыкающимся у твоего подола», — он согнулся над ней. Он схватил расчёску. Положил на трюмо. Он не сказал ничего: он просто заключил её в тиски своих объятий. Дыхание дрожало на её губах его отрывистыми поцелуями. Нет сил её касаться. Каждый поцелуй, незначительная близость лишают его самообладания. Сдирают его заживо, освежевывают гордость, разрубают руки, обессиленные от нахлынувших на него эмоций. — Мне больно…. — шепчет Аманда, силясь ослабить его хватку. Бесполезно. — Мне тоже… — отвечает Аластор. Уложив её на постель под уже новым серым балдахином, он придавливает её сверху тяжестью своего тела. Скрыв лицо в её груди, он запутал чёрные когти в красных волосах. Точно молил, молил об избавлении… Оно не наступало. Ему стало ещё хуже. До вопля. До отчаянья. Когда Аластор впервые заметил в её гриве белый волос, ему показалось, что безупречное зрение вконец испортилось из-за треклятого неонового света. Однако следующий день принёс ещё несколько снежных нитей. А через неделю её прядь сияла ледяной белизной… — Я… я не могу объяснить это ощущение… Мне кажется, что внутри вдруг стало так легко, будто меня выпотрошили, и взамен чёрной тяжести наполнили воздушной, облачной лёгкостью… — её пальцы сомкнулись на его ладонях. Её взгляд объял серый овал лица. Впервые потерянного. Впервые опустошённого. — Аластор, неужели это очищ… Тихие слова звучат громче крика, когда они произнесены в сердцах, в аннигилирующем всё живое внутри отчаянии, уже не знающем конца. — Молчи… ничего это не значит… срежь её прямо сейчас. — Инвалидное кресло не заменит ноги, Аластор… — Срезай. Немедленно. Сейчас. Он угрожал без слов. Интонация вибрировала предупреждением: «Я сделаю это за тебя, если не можешь». Смогла. И на следующий день таких стало три. Огненные змеи каждой из высветленных прядей погибали. Аластор ощущал, как её тёмная энергия слабеет уже не дням, но часам, которые ссыпаются с его когтей её волосами. Проклятье на Небо, самые страшные оскорбления рассыпались ядом злобы в тёмной духоте его казематов. Одинокой комнаты. Он уже не мог находиться рядом с ней. Энергия иного порядка, сути, чуждой аду, захватила обожаемое, почитаемое им тело. Его мрак грозился обрушиться на белизну кожи, под которой крылась непорочность той силы, что идёт от блага, недоступного ни его пониманию, ни его могуществу. Весь «Хазбин» гудел взволнованными восклицаниями. Кучка «неудачником» воспряла духом, словно заключенные французские аристократы при вести о том, что казнили Робеспьера. Террору можно положить конец? Они могут выйти на свободу? Стать пусть и иными, но более живыми, чем бледные тени, мучающиеся за железными решетками? Чарли и Вэгги ликовали больше всех. И, так случилось, что именно эти две девушки наполняли голову Аластора мыслями о самых изощренных казнях, которые он бы воплотил. А знал он весьма много способов того, как заставить созданий проклинать саму жизнь, когда вся его сущность бьётся в конвульсивной агонии. «Я вас убью, маленькие сучки», — он оперся на трость, намереваясь раствориться во тьме. — «Из-за ваших жалких интрижек, игр в святых, моя Аманда отдалилась от меня. Сначала её ласки сделались неуверенными, вымученными, затем настал черёд отказов… И в последнем акте этого ублюдского спектакля она вознесётся к райским сферам, а я останусь гнить в этой смрадной дыре, в одиночестве, в забвении!» Этому не бывать… — Где она?! — нависнув над согнувшейся Чарли, Аластор припечатал её к стене позади гневным взглядом, ледяным голосом. — Э-э-а… а тебе зачем? — жалкая попытка отвернуться встречена тростью, набалдашником которой демон повернул лицо злосчастной принцессы, заставляя её смотреть в прищуренные глаза. — За тем. Ты ещё слишком мала, чтобы знать. — Мне вообще-то уже двести! — Только по паспорту, — изрёк он, убирая трость от беленького личика. — Отвечай, куда ушла Аманда. — Да что ты к ней прицепился, а? — Энджел Даст филигранно продефилировал мимо с бутылкой пива в паучьей лапке. — Аманда к храму в центре города пошла. Голова Аластора тут же повернулась на сто восемьдесят градусов, и Чарли благополучно ретировалась подальше от управляющего, пребывающего в явно скверном расположении духа. — Любопытное дельце. Ответь, мой юный друг, зачем она туда направилась? — Ну бля… откуда мне знать? Я те чё, справочное бюро что ли? — паучий демон, впрочем, без напускной элегантности, плюхнулся на диван. — Я оказываю секс-услуги, так, напоминаю для стариков с деменцией. — Не нуждаюсь, — Аластор резко развернулся и схватил пробегающую мимо Ниффти. — Дорогуша, может ты подскажешь, зачем Аманде резко понадобилось посетить единственное святое место на нашей оскверненной земле? Горничная даже не пыталась трепыхаться в его угрожающе крепкой хватке. Её похотливая улыбочка явно выдавала, что поганка испытывала определённую долю удовольствия от грубой напористости «плохого парня», каковыми она называла едва ли не каждого мужчину. — Я слышала, как Вэгги… Чарли сделала круглые, умоляющие глаза заговорщика, на которого с секунды на секунду намереваются донести. Она ринулась вперёд. Однако слова слетели с губ крохотной горничной быстрее, чем бессвязный вопль заглушил их предательскую неосторожность. — … говорила, что Аманду ждёт встреча с кем-то очень важным оттуда! Ну, из Рая! В груди демона оборвалась последняя надежда. Глухой звук лопнувшей струны похож на тот, что раздался, когда за его спиной захлопнулась дверь с витражом. Чарли всхлипнула: — Вэгги же просила ни о чём ему не говорить! — С чего бы это? — Энджел поглядывал на пустой бар: Хаск взял выхдной и ушел проигрывать последние деньги в ближайшем дрянном казино. — Он же её того… — Чего «того»? — Чарли обхватила бледными ладонями худые плечи. Холодно в неизвестности. О, как ей не хватает Вэгии! Она бросилась возвращать сошедшего с пути истинного игромана, а потому, кроме Сэра Пентиуса, который спокойно читал у себя в комнате, тут не у кого было испросить совета. — Ой, ну ты и дитё! Трахает он её, разве ты этого ещё не поняла? — Фу, вот же гадость! — Фига, а сама с Вэгги чем занимаешься? — Энджел хохотнул, и бутылка пива в его тонких лапках опасно дрожала над полом. Подбросив, подхватил её и приложился к горлу с жаждой мореплавателя, наконец-то глотнувшего чистейшей пресной воды. — Не ссы ты, поговорят они и всё. Думаешь, ему шибко легко, когда его мадам могут пинком на повышение отправить? Чарли пристыженно взглянула на пламя, танцующее в жерле камина. Она воистину не подумала, ослеплённая подозрениями Вэгги, о том, какую невообразимую муку выносит Аластор. Пусть и не знала, что он близок с ней любовно, но, ей казалось, они были отличными друзьями. — Аманда действительно как-то внутри… глубоко изменилась… А этот фрик, его, я даже не знаю, и хрен не знает, что исправить может… Ничего. Уже ничего нельзя исправить. Невозможно ничего вернуть на круги своя. Аманда стояла перед витражом в самом простом бледно-розовом платье на тонких бретелях. Краснота шрамов тянулась вдоль бледных рук, соединённых в позабытой молитве. Обширная зала, пол которой выложен чёрными плитами. Они текли аккурат до ступеней, ведущих к апсиде, в пространстве которой должен был бы располагаться алтарь. Однако его здесь не было. В этой пустоте стекла и мрамора существовал лишь свет — яркие во мгле, осколки витража. Рассыпаясь по черному льду плит, эта радуга стекала по её закрытым глазам и застывшим в трепетной неподвижности ресницам, и губам, не шевелящимся в немой молитве. Аластору было не понять этого благоговения — ни сейчас, ни тогда. Он и не желал. Не того он жаждал… Грохот распахнутой деревянной створки, как пушечный залп возвестил о беде. Аманда, не поддаваясь панике, страху, которых не ощущала, медленно повернула голову в бок. Её профиль колдовскими красками обрисовали светотени. — Аластор, зачем ты пришёл? Набалдашник трости указывал на её плечо, укрытое каскадом его обожаемых красных и ненавидимым до безумия белых прядей волос. Багрянец практически исчез. Как и всё его терпение. — Затем, чтобы увести тебя отсюда. По-хорошему. Он говорит хрипло, так, будто страдает астмой и теперь, задыхаясь, молит о помощи. Эхо её шагов разбивается о мраморные плиты, словно песок о стекло часов. — Куда? — К себе. Навсегда. Официально. — Прошу… — Это бесполезно. Она отсчитывала продолжительность его выдержки медлительностью, с которой приближалась к его двухметровой неподвижной фигуре. Подол тянулся за ней кровавым следом прошлого. — Равно как и твои просьбы, Аластор. Я здесь, потому что того потребовали… Его крик — неприемлемый — оборвал тихое, успокаивающее журчание речи. Страх. — К чёрту тех, кто потребовал! Пусть катятся к Сатане! Мне глубоко индифферентно, кто из тамошних чинов вызвал тебя на поклон, дорогая… Я забираю тебя сейчас. Немедленно. — Твои кощунственные речи не повлияют на их решение, — Аманда остановилась, не доходя до него двадцати шагов. Десятилетия с ним оставили оттиск на душе. Она знала, что стоит подойти и <надежду растерзают в то же мгновение. <— Я до конца не верю, что происходящее — реальность… Мне не хватает тебя… Ухмылкой, сардоническим смешком он ударил по её лжи, как тростью по каменным плитам. Звон прервался глухим рычанием пробудившегося чудовища. — Лгунья. Ты вполне счастлива в окружении никчемных уродцев. — Не смей так о них отзываться! — изумруд, загоревшийся иным, ярким, бесконечно прекрасным пламенем, вспыхнул, как его огонь, пожравший мертвые розы. — Если тебе неведомо сострадание, так оставь в покое тех, кому дано его понять, хотя бы своими пустыми оскорблениями! — Такими же несодержательными, как твои любовные клятвы? — голос звучал тихим мягким шелком, нежной удавкой, которая затягивала узлом весь мрак залы за его спиной. Аманда, он отдавал должное её непоколебимости, не шелохнулась. — Отнюдь. Я всегда была честна с тобой. — Слабо верится, — полоса улыбки прорезала серое лицо от уха до уха. — Ты вообще Фома неверующий по сути своей, — она со сдержанным спокойствием сохраняла скрещенную на груди позу рук. — Я любила тебя, как умела, как могла… Не так, как ты того ждал, однако, даже мой уродливый цветок любви источал свежесть неподдельной искренности. — Я не принимаю от тебя подачек, тем более не нуждаюсь в них, вероломная моя женщина! — Аластор сделал шаг вперед, она — назад. Расстояние электризовалось. — И мне не стоит подавать твоё изменившееся отношение как то, что соединяло нас десятилетия! Ты же знаешь, проклятая, как я горю от одного твоего вида; как мысли о тебе сжигают мне кровь, расплавляют кости огненными змеями твоих волос… Каждая прядь также дорога, как подвластные мне души… Твоя любовь обязана отдаться одному лишь мне, потому что я — достойнее этих никчемных фавнов и сатиров, что вьются стайкой отребья у ног музы… Я… Лишь я один должен был стать твоим божеством, твоим хранителем, твоим спасителем… Чёрные склизкие щупальца тьмы вырвались из тьмы и бросились к ней, беспомощной, ведь её энергия погибла в испепеляющем свете ещё слабого света. Тем не менее, Аманда смогла обнажить розовые отростки на руках, и ошметки первой атаки полились на пол проклятой кровью. — Твоя непомерная гордыня тебя же и погубит! История тебя хотя бы чему-то учит?! — она бросилась к апсиде, но там её уже ожидал ощетинившийся лес тьмы шипов. В просветах плакали красными слезами фрески. Аластор надвигался на неё. Скрип зубов растерзал гул бьющегося сердца. Лёгкий шаг заглох в тишине тяжёлой поступи. — Учит, mi amor. Учит тому, что гордые тираны достигают всего, о чем мечтает нерешительное стадо овец, прикрывающее недостаток смелости, ума, проницательности фиговым листочком морального кодекса, — он отвел в сторону руку с тростью, а перед ней появилась лапа, увенчанная когтями, красными от несмываемой крови. — В последний раз говорю… иди со мной. Аманда переплела между собой пальцы, и он осознал, что получил вежливый отказ. — У чёрта я была сто лет, а вот в райских садах мне ещё не доводилось ступать недостойною ногою… Огненная гидра! Его тьма и её пламя схлестнулись в безумном танце. Неизмеримо удлинившиеся волосы огромными змеями пускались в гущу порожденного им мрака, разрывали ряды, вгрызались в источающую нефтяную смолу черноту, пожирали её в отчаянии последней надежды. — Я не позволю тебе причинить вред Чарли и всем постояльцам! Думаешь, я бы ушла, не пытаясь их предупредить, что ты ведешь против них тайную игру?! — Аманда разодрала несколько щупалец голыми руками. Тут же испачкалась белизна. — А убить меня не думала?! Дорогая, ты слишком сильно любишь обходные пути! — Аластор вытянул руку вперёд. Она уже знала, что её ждет. — Как только можешь… я же люблю тебя, дурак! — она заставила жалкие остатки своей некогда величественной огненной короны повернуться в направлении ухмыляющегося радио-демона, готовящегося озарить бушующий ад страстей, тьмы и пламени зелёным огнём. — Ты мой самый близкий… друг… — Всего лишь? — улыбка исчезла, опустилась рука. Аманда поняла: ошиблась. Её огненные змеи резко повернулись. — Мне не подходит столь ничтожная позиция… ведь ты — моя слабость. И если я для тебя — не всё, то… — О, Боже! Аманда рассекла тьму отростком на руках. Разломанные шипы с болью упали у подола платья, обагрившегося настоящей кровью. Аластор в миг показался рядом и в порыве бешенства притянул Аманду к себе, спасая ту от падения. Его когти сжали, сдавили, подмяли её талию, но она, неестественно прогнувшись в пояснице, отклонилась назад, являя ему застывший взгляд ярких глаз. Бережно, благоговейно он провёл по торчащему из-под левой груди лезвию тьмы. Отрава наполнила губительной чернотой вены, и в них отныне циркулировала всепожирающая магия, запечатавшая её свет. — … никто и никогда не станет для тебя кем-то, Аманда. Аластор приподнял её, притянул ближе и упёрся холодным лбом в её ледяной. Он смотрел на мёртвую, как на живую. Обездвиженная, обречённая быть в его власти — дьявол, как она прекрасна! Её жизнь тает последним теплом проклятой крови на его когтях, её последнее дыхание он испил дрожащей сухостью своих губ, её взгляд немой мольбы должен принадлежать ни Небу, ни Вечности, но лишь ему… Аластору… ему одному… Витражи рассыпались разноцветными лепестками стекол. Лопнули в миг. Отцвели как те розы. Он опустился на колени, фанатично прижимая её к себе. Тёплая. Свет, даже будучи запечатанным, излучает невообразимый жар. Аластор притянул её голову, пряча лицо возлюбленной у себя на груди. Он уберёг её от стеклянного дождя, от обещающего блаженство рая. Покой, которого она алкала, вот его бесценный дар ей. — Поймал… я наконец-то поймал тебя… Шептал тогда, в храме, и сейчас в тайном подвале дома, охраняемого и скрытого от глаз заклятьями. Он сидел рядом с ней, облачённой в её бледно-розовый саванн. На огромной кровати Аманда казалась крохотной фарфоровой куклой, которую нужно оберегать. Аластор, проводя по белоснежным волосам, так и намеревался сделать. О, все круги ада и небес, почему она так прекрасна? — Погоди, поспи, отдохни, mi amor, ты заслужила этого, как никто другой, — когти опустились на лоб, а затем бережно закрыли ей глаза. — Наслаждайся покоем, пока я не найду способ отнять его у тебя: если понадобится, падут и небеса. А я буду вкушать месть, сладкую месть, которую я принесу мором, погибелью, полной аннигиляцией этому месту… Твои «девочки» сгинут последними, обещаю. Я не дам им отвести глаза от претворения в жизнь моего замысла. Аду нужен сильный владыка, — Аластор оставил последние слова поцелуем на неподвижных губах, — и им стану я.

Конец.