Акт III

Когда она идёт, роняя блеск огней Одеждой радужной, сбегающей волнами, Вдруг вспоминается мне пляска длинных змей На остриях жезлов, протянутых волхвами.

Шарль Бодлер, XXVII

Аманда хотела бы верить, что ей послышалось. Так, по крайней мере, безумие речей Чарли можно списать на собственное слабоумие. Затхлую тишину спальни озарил новый возглас. — Ты думаешь, что я шучу?! О-о-о, нет-нет, я сама серьёзность! — теперь и плечи грешницы начали страдать от того, что их обхватили нежные, но настойчивые руки. Она беспомощно опустила глаза на произведение Расина, будто бы моля Нерона отравить вместе с Британиком и её заодно, чтобы уже наверняка не мучилась с очередным спором. «Моей исповеди ей мало было? До чего непробиваем ум невинных душ! Всякое море им по колено, любая гора по плечу!» — это умозаключение тряслось в сознании раздражением вместе с её телом, которое с брызжущим через края энтузиазмом мотала в своих объятиях туда-сюда Чарли. — Мы с Вэгги разработали целую программу, которая поможет тебе понять самое важное!... Её жизнеутверждающий тон был прерван резко открывшейся дверью, ударившейся о стену, и стальным тоном бывалого солдата. «Уж не служила ли она часом в войсках? Насколько я могу исходить из смелых речей современных грешников, женщины сейчас живут в условиях невообразимой свободы», — измученные глаза сверкали пыльным изумрудом в дряхлой полутьме, в которой отчетливо выделялась резкая мягкость черт Вэгги, скрестившей руки на малиновой блузе. Полоса темных губ источала снисходительность взрослого, обречённого до конца вечности вразумлять непоседливого ребенка. — Я сомневаюсь, что Аманда поймет что-то, пока ты будешь вышибать из неё мозги. Аманда, зажатая в тисках объятий Чарли, покорно кивнула верному утверждению. Словно тот самый измученный плюшевый медвежонок, которого ребёнок беззаботно протягивает мордочкой по полу. — Ой! Упс! Я просто… перевозбудилась! — Всё в порядке… право… не стоит… я сама… — слабо протянула жертва эмоциональных излияний, смотря, как всё те же нежные ладони стряхивали несуществующую пыль с покрытых черным велюром плеч. — Не переживай, она правда пытается помочь… — Вэгги, всё так же держа сложенные руки на груди, приблизилась твёрдым шагом к креслу. — Мы все… да, мы все, то есть — Чарли и я — хотим показать тебе, насколько ты достойна искупления. Невозможно заставить Цербера сойти со своего поста у врат в Подземный мир; Харона не вынудить перевезти на другой берег бесплатно; Чарли и Вэгги убедить в том, что не всяк достоин милосердия прощения. Аманда отложила книгу. Хлопок твёрдой обложки о мрамор столешницы в чуткой тишине равен свисту плети. Поднявшись, она сравнялась ростом с подругой принцессы, заледеневшей со сцепленными в замок руками, точно поцелованный Снежной Королевой Кай. Голос грешницы был холодным, как губы повелительницы хлада. — Я поведала свою историю не из-за старческой необходимости вспоминать юность, чтобы её не забыть. Мои деяния не доступны блаженству забвения. Вам известно всё. Что нужно ещё? — Твоя вера… — Чарли произнесла через улыбку, выдавленную сквозь тиски неловкости. — … в себя, — эксплицитное недовольство Аманды разбилось на сотни осколков о непробиваемую уверенность Вэгги. Её взгляд, точно безрассудный мотылёк, летел в горящее пламя недовольства, полыхающего в глазах грешницы. — Вероятно, мне придётся… — её вежливую попытку объясниться рассекло в тот же миг острое отрицание. — Ничерта тебе не придётся! — палец Вэгги упёрся в серебряную брошь на груди. — Аманда, поверь, я бы и пальцем, как сейчас, не двинула, если бы ты была безнадёжной, как!... — Какой-нибудь рандомный страшно злой и противный грешник! — Чарли, с широкой улыбкой усталого мима на лице, опустила свою невесомую ладонь на плечо подруги. Упреждая сделать, сказать лишнее. «Доселе мне не доводилось слышать столь замечательного заменителя имени «Аластор». Пожалуй, его стоит взять на остриё пера», — Аманда скрыла за сардонической улыбкой безмерную усталость и непомерное раздражение. — «Перефразируя Гёте: «Я — часть той силы, что вечно хочет блага и совершает зло» . Непрошеные советчики подчас докучливее самых дерзких врагов». — Да хоть чёрт лысый, срать вообще! — грозные слова прозвучали с мягкостью усмирённой Пелеем Фетиды. — В любом случае, ты уловила суть, — мы стараемся не просто так и не из-за того, что у тебя блузка красивая. — Благодарю покорнейше, — Аманда кончиком порозовевшего когтя сбросила серый палец с броши. Впрочем, ей пришлось подавлять своё недовольство самой. Сделать это было так же сложно, как и царю Фтии покорить мать Ахилла. — Могу я узнать, чем заслужила подобную благосклонность? Чарли, которая была уже не в силах сдержать неуёмный энтузиазм, бросилась измерять шагами комнатушку. Она не замечала кофейного столика, кресла, новоприобретённой серебряной вязи торшера: задевая плечом, ногой предметы, мелькала перед усталыми глазами, точно маятник для гипноза. — Много чем! Нам приспешники сэра Пентиуса всё рассказали!... Страх застыл икотой в горле. И пусть сознание, трескающееся в пламени разнообразных переживаний, как те дрова в камине, выдавало здравую мысль о том, что с активностями чувственного характера эта новость не связана, однако, содеянное неумолчной банши вопит приговором в ушах согрешившего. Кому, как не ей это знать. — … как ты спасла беса из-под завала! — Как будто это подвиг какой-то… — с языка сорвалась едкость, а с губ — облегчённый вздох. — Ну, для этой вшивой дыры, считай, что — да, — Вэгги беззастенчиво села на подлокотник кресла. Её рука, словно змея, очертила покатую спинку. Тёмные ногти задели потёртый мазок обивки. — А после их в обиду не дала ни бандитам, ни Аластору! — Должна напомнить, я тех мерзавцев убила с особой жестокостью. — Пф, я бы за такие слова насадила их на копье и прокрутила над адским пламенем, — улыбочка, достойная Джека Потрошителя, заставила Аманду вновь призадуматься о том, чтобы напомнить Аластору об одной мелочи. «Как можно меньше выводить эту грозную воительницу из себя. Иначе он может найти своё тело в весьма интересном положении…» — Аманда скрыла ухмылку за кулаком, в который якобы намеревалась прокашляться. Однако её последующие аргументы оказались безжалостно контратакованны целым рядом фактов из её биографии. Неугомонные любовницы даже успели выведать, что она защитила бесёнка от нападения ангела-истребителя. Скрыв дрожащее существо в колыбели из пальцев, унесла в одну из подворотен, и там, за баррикадой из окровавленных тел убитых обитателей Преисподней, они дождались завершения очередной чистки. Произошло это сорок лет назад… «Должно быть, тот мальчуган уже растит своих», — подумала Аманда, и улыбка словно бы невольно пугливой тенью скользнула по её лицу. Поразительная метаморфоза не могла остаться незамеченной наблюдательной Чарли. Она тут же обратила всё своё внимание на неаккуратную в выражении чувств грешницу. — Ты согласна с нами!!! Скупая усмешка матёрого адвоката зашелестела в треске дров. — Разве я сказала нечто подобное? — Но ты улыбнулась! — Чарли уперла обе руки в спинку кресла. Тут же, словно того и ожидая, Вэгги прильнула к её ладони щекой. — Я молчала, — Аманда обеспечила влюбленным демонам приватность, отвернувшись. Несколько шагов в сторону, и она стоит у стола, отныне занимавшего место полусгнившего, ветхого комода. Чёрное дерево, лоснящееся лаком, устлано лепестками уже отживающих свои последние часы роз. Аластор обещал принести новые. На её методично повторяющиеся мольбы: «не убивать живых созданий», любовник отвечал с кривой, хмурой, садистской ухмылкой: «если тебе доставляют удовольствие эти «живые создания», то я убью их ровно столько, сколько понадобится ради твоего очередного «благодарю, ты слишком щедр». Они, по крайней мере, умрут с пользой». Разноцветные кристаллы витража, словно радуга, расцвечивали обещанием счастья тёмно-коричневую тусклость мрака затухания багрянца цветов. Они умирали на открытой странице единственного томика стихов Шарля Бодлера. Поразительнейшая ирония. — Молчание — знак согласия, — смех Вэгги — скупое одобрение генерала одному разумному действию солдата. — В молчании я искала нужный аргумент и подготавливала его в противовес вашим заявлениям, — Аманда глянула на яблоко. Выложенный красными стёклами орнамент формой, цветом напоминал о плоде, чей вкус горчил грехом, несмываемым грехом с души всего человечества. Тихий выдох. — Воистину, разве можно простить совершённое мною? — Нет. Однако исправить будущее — да… Чарли говорила издали, но Аманде казалось, будто её голос раздаётся где-то совсем близко. Ей чудилось, будто каждое произнесённое слово исходит из её сердца слезами беспомощной мольбы. Она отвергала её рукой тирана на протяжении десятков лет… — Ни ты, ни я, ни даже мой отец. Напомню, на минуточку, — Люцифер, — ни в силах исправить то, что уже произошло. Но… каждый из нас может изменить будущее для себя и других. Я вижу искупление в этом. Исправить ошибки прошлого… ну, как-то не у всех получается, особенно, если те, кому ты сделал больно, уже мертвы, или же они сами выродились в черт пойми что… Ох уж этот Ада… Впрочем, неважно! То есть, Адам, я потом объясню, неважен для нас сейчас! Главное — не быть таким же ужасным существом в будущем, помогать другим в настоящем. Ты спасала многих не раз, при этом не требуя ничего взамен… И ты не стала Повелителем, хотя, судя по рассказам яичек, ты в своей истинной форме достаточно… э-э-э, впечатляющая демоница! Я полагаю, ты сделала это вовсе не потому, что тебе это не по зубам было… Аманде казалось, что остатки вековой пыли забили ей ноздри, перекрыв доступ к ядовитым парам, именуемым в царстве предвечных мучений — кислородом. Я не алчу крови и власти… Напомню, к сведению, я выживала… Она, это была она, та, с губ которой так недавно, но вроде бы давно, срывались эти слова в духоте спичечного коробка ванной. Звуки увязали в густом табаке. Они играли дрожью на израненной коже. Всего лишь на долю мгновения она допустила мысль: «Быть может, в какой-то мере, в саду цветов зла смог выжить хиленький, дохлый росточек добра?» И тут же её подхватила Чарли, которая, достав из внутреннего кармана пиджака альбомный листок с разноцветным околодетскими рисунками, принялась объяснять ей свой план «по спасению души». Вэгги пристроилась с левой стороны. — Хорошо, я попробую… негоже мне, простой грешной душе, заставлять принцессу долго упрашивать себя.

***

Так начались её будни не работника отеля, а его постояльца. Раньше чурающаяся сомнительных мероприятий принцессы по спасению души Аманда отныне принимала в них самое активное участие. Сначала неохотно. — Скажи, во имя Сатаны, ты ведь несерьёзно занимаешься этими глупостями? — Аластор, перечитывая «Парфюмера» Зюскинда, лежал слева от неё. Взгляд, брошенный поверх книги, скользнул по изрубленным царапинами плечам любовницы. Упершись локтем в топкую подушку, она следила за развитием событий в романе «Девять негритят» Кристи, и внезапно брошенный вопрос, колкий взгляд её явно не обрадовали. — Разумеется. — Чем бы дитя не тешилось… — услышанную у кого-то из славянских знакомых поговорку, явно обрисовывающую недальновидность принцессы, Аманда завершила шиканьем. — … я тебя повешу, если не дашь дочитать. Аластор ответил на угрозу хриплым смешком. Но отвлекать ушедшую в загадки мистических убийств не стал, лишь только запутал когти в рассыпанных на постели волосах. Однако с каждым днём нелепые занятия начали обретать для грешницы смысл. Словно новый язык, который сначала чудится великой абракадаброй, но после, по мере ежедневного труда, приобретает всё более логическую и связанную форму. Аманда начинала всё больше понимать, для чего Чарли устраивает упражнения на доверие, или игры, в которых каждый должен поделиться самой забавной историей из жизни. Любой. «Она делает всё, чтобы каждый из нас ощущал не отчуждение, не порицал друг друга, но пытался понять, видя, что его сосед — такой же грешник, млеющий под гнётом собственных проблем», — Аманда дрогнула, когда горлышко бутылки из-под виски указало на неё. — Твоя очередь, Ама! — Чарли, широко улыбаясь, тихими хлопками подбадривала её вывернуть наружу грязное бельё прошлого, чтобы выбрать оттуда самый неказистый вариант. «Ну что же… едва ли моя история окажется более занимательной, чем рассказанные остальными постояльцами», — обведя взглядом всю честную и скромную, лишь по размерам, компанию, Аманда сложила руки на согнутых коленях. Огромный камин в фойе согревал даже пол. — Хорошо… однажды, в годах сороковых или пятидесятых, дряхлая память уже не воспроизведёт точную дату, я возвращалась из каземат, то есть работы, достаточно поздно. Было жарко, тепло ускоряло разложение тел, наполнивших улицы после очередного истребления. Неимоверный смрад загнал меня в один бар, который держал в те времена криминальный авторитет N. — О, этого мудилу ведь после пристрелили? — Энджел достал изо рта чупа-чупс, так назвался леденец на палочке, и едва не задел липкой карамелью шерсть Хаска. Тот во время пригнулся. — Да, его любовница. Занимательная была дама, хотя её наклонностей к выпивке, бриллиантам и купированию рабочих процессов я не разделяю, — Аманда пожала плечами, вспоминая безвкусно накрашенное лицо, тянущееся к ней за поцелуем. К боссу всегда приходили сомнительные личности. Она удостоила знаменитую gun moll в ожидании приподнятой бровью и протянутыми документами. Та наобещала ей всяких непристойностей, но, благо, позабыла о секретарше в шарашкиной конторке на следующий день. — В общем, в этом чудесном заведении с вонью дешёвого парфюма, дрянных сигарет и поганых речей работал русский бармен. Я попросила у него водына ломанном русском, который мне удалось выучить после знакомства с некоторыми белогвардейцами, а, в и тоге, из-за моего невразумительного акцента и завывания безвкусного подражания джазу, я получила целый стакан водки. — Ты его убила? Запытала? Зат!... Аманда поспешила прервать взбудораженную речь Ниффти. — Попросила ещё, потому что это была отменная выпивка. После этого я напилась, как свинья. — Понимаю, — Хаск приложился к бутылке дешевого джина, — когда работёнка — говно и начальник тоже, хрен там что поможет, кроме парочки стаканов покрепче. — Ты имеешь ввиду, парочки десятков? — Аманда, сощурив глаза, с хитрицой лисы посмотрела на бывшего повелителя, ныне зависящего от воли Аластора. Последний сидел в отдалении ото всех, читая ежедневную прессу с чашкой кофе в руке. — В точку, мадам, — Хаск приподнял бровь. Усмешками они разделили общую боль несчастных работников. — А после что-то было? — Вэгги, прислонившись плечом к Чарли, не скрывала любопытства ни в голосе, ни во взгляде. — Мы переспали с барменом, — буднично возвестила Аманда. Послышался судорожный кашель Аластора. Новости о назревающим на круге Алчности кризисе затмили чёрные пятна кофе. — О-о-о, требую подробностей! — Эджел Даст, приняв классическую позу богини любви, повёл бровями, смотря на ухмыляющуюся Аманду. — Как? В каких позах? Кто был сверху? — Я же была пьяная, откуда мне помнить подобные детали… Аманда начала замечать, что каждый её день стал окрашен новыми, непривычными, оттого более притягательными событиями, которые не имели места быть в её повседневной жизни. Собрания, прогулки, разговоры по душам… Она давно забыла аромат того пьянящего дурмана межличностных отношений, что наполняет разум волей к раскрепощению, такой недоступной в её агрегатном эмоциональном состоянии. Смена тона общения похожа на надлом, революцию, пошатнувшую устои, выстраиваемые веками. Одна из таких доктрин была предана осуждению Чарли, которая в один из дней заявила: — Ама, мы идём срочно по магазинам! Менять гардероб! — Пусть будет так, — ответила Аманда, полагавшая, что изменения коснуться любого, кроме неё. — Тебе! — принцесса торжественно вскинула руки, а Аманда брови, но не в восторге, а глубоком удивлении. — Зачем почем зря мучить мой гардероб? У меня всё прекрасно на этом фронте без перемен. — Именно, что без перемен. — Вэгги расслабленно навалилась на спинку дивана. Фойе окутывали мягкие тени оранжевого пламени, дружелюбного, не беснующегося, как то, что вдалеке пожирало какую-то улицу. Аманда острее других ощущала запах гари и жар огня. И больше всех не осознавала, с каким умыслом владелица «Хазбин» и её верная помощница решили учудить это мероприятие. Вэгги указала пальцем на её темно-бордовое в английскую клетку платье, затянутое на талии тонким чёрным ремешком. — Ты ходишь в одежде прошлого. — Вэгги, я напомню, что родилась в девятнадцатом веке, а на дворе уже в полную мощь расцвел двадцать первый, — Аманда задумчиво оглядела свой наряд, пытаясь найти на простой элегантности платья ту несуразность, на которую прозрачно намекала Вэгги. Пара пылинок. Один взмах рукой, и ткань вновь нетронута тем, чего на ней быть не должно. — Я выгляжу крайне современно для уроженки тех лет. Как минимум, на десятилетий пять-шесть. — Но мода не стоит на месте, как и ты! — Чарли, занимая место рядом с подругой дней своих суровых, поглаживала по лоснящейся черной шерстке одноглазого кота. Хотя существо крайне походило на тушканчика, которого жертва модного приговора назвала, про себя, «адским». Адский тушканчик. — Пытаясь одеваться как раньше, едва-едва меняя свой гардероб из десятилетие в десятилетие, ты подсознательно делаешь всё, чтобы застрять в прошлом. Аманда прислонилась бедром к креслу, в котором некоторое время назад от разлитого кофе пострадала газета Аластора. Она же мучилась от его раздражения, воспламеняющего воздух, едкий, пробирающий лёгкие, как керосин. Благо, в огне ей было уже давно не суждено сгореть. До источника добраться, однако, тоже не получалось: обжигая душу, продиралась сквозь завесу недомолвок, но Аластор воздвиг такую мощную фортификацию вокруг своей души, так, что для взятия этой крепости потребуется мастерство, каковым она, не особо искусная в понимании природы страстей, не обладала. — Привычки — не сексуальные партнёры. Можно менять, не боясь заразиться какой-нибудь дрянью. Прости, Чарли, — Вэгги похлопала смущенную любовницу по плечу, укрытому белой рубашкой. — Я возьму на заметку эту метафору ввиду её… необычайной искрометности, — Аманда вновь оглядела свою одежду. Приевшаяся, изъеденная молью и неизменчивостью цветовой гаммы, элегантная простота платьев, юбок и блузок с редкими послаблениями в виде вечерних туалетов. Разве она много потеряет, если хотя бы попробует? После переезда в «Хазбин» даже за квартиру можно платить в разы меньше. Спустя несколько часов они уже пересекали улицы респектабельного района. Неон здесь горел вместо привычных её глазу фонарей, а на улицах было непривычно чисто. «Выходит, некоторые службы здесь всё же существуют и работают по мере завершения очередных разборок», — Аманда проследила изучающим взглядом за тонкой голубоватой линией тротуара, утопающего среди разноцветных, ярких, вызывающих её эстетический вкус на дуэль с местными веяниями моды. Красота смешивалась с кричащим эпатажем, откровенной безвкусицей и оригинальными дизайнерскими решениями. Линия старых кирпичных зданий тянулась вдоль проспекта. Стекло витрин вобрало неон, который, разливаясь в прозрачной клетке, образовывал причудливые линии, тянущиеся вдоль выставленных товаров. Назначение половины оставалось для Аманды загадкой. Но одного названия паукообразной пластиковой конструкции — «Дрон-ебон 2000 от Вокстек » — хватило ей, чтобы оставить животрепещущие вопросы тесниться в сознании очередью, которая никогда не получит желаемого. Стеклянное сооружение, переливающееся всеми оттенками ночной жизни, судя по таблоиду на крыше, принадлежало старому «приятелю» Аластора. «Вокстек» — кислотная надпись пошлого ярко-розового цвета как будто стекала размытой помадой по красному небу. Словно дешёвый макияж по пьяному лицу видавшей лучшие годы распутницы. — Это… точно подходящее место для того, чтобы вдохнуть новую жизнь в гардероб? — Аманда, крепко держала расцвеченный розами ридикюль в руке, защищенной черной перчаткой. Она повернула голову в сторону Вэгги и Чарли, которые явно получали наслаждение от пребывания в этом месте. Яркого света. Яркой музыки. Ярко выраженной затуманенности разума. — Судя по увиденному мною, его можно разве что умертвить. — Ты прямо как Аластор! — Чарли рассмеялась, а вот Вэгги скривила лицо в недовольной гримаске. — Чарли, для людей сто лет — это почтенный возраст, — Аманда проводила недоуменным взглядом двух грешниц, осмелившихся выйти из дому в одном исподнем. Покачала головой. — Мы становимся с каждым годом всё более консервативными и приверженными прошлому, даже если в нём хорошего было меньше, чем в настоящем. Лишь так мы можем обезопасить себя, оградить защитными стенами от страха непонимания изменений… И всё же ей, настоящей скромнице по местным меркам, с её длинной юбкой и непрозрачной блузкой, было любопытно узнать: — Почему те девицы не надели на себя хотя бы те набедренные повязки… — её лёгкий жест устремился к стройным грешницам в мини-юбках. Облюбовав фонарь у дороги, они курили, параллельно изгибая тела в различных соблазнительных комбинациях, чтобы проезжающие мимо влиятельные демоны забрали их в места куда более отдаленные и приятные. — Сейчас стиль сезона носить белье без верхней одежды? Вэгги кашлянула, скромно отводя взгляд от привлекательных демонесс. — Нет, Аманда, это были шорты… мини-шорты… Однако ни она, ни принцесса, — её королевская особа оставалась совершенно без внимания общественности, и это было показательным знаком для Аманды, — не смогли ответить, для каких целей нужно укорачивать и без того не слишком длинную одежду. Донимать долго самоназванных вершителей судьбы гардероба «старомодной» грешницы той не пришлось, ибо вскоре они дошли до фешенебельного бутика. Внутри их ждала вполне радушная встреча и королевский приём. Сама владелица лично принялась обслуживать демониц, воркуя перед принцессой. С накрашенных алым губ всё срывались, точно спелые яблоки, вопросы: «О, Вам удобно, принцесса?»; «Может, принести кофе с молоком?»; «Как поживает Ваш почтенный отец?»; «Только назовите Ваши предпочтения, и Вам сиюсекундно доставят всё необходимое!» С лёгкой подачи Чарли этот сладкий поток милости окутал Аманду. Она не представляла, что предпринять, как бы поскорее выйти сухой из-под этой волны подхалимства, ей вовсе не нужного. Вскоре, скооперировавшись с Чарли и Вэгги, которой достаточно прилично надоело видеть перед собой мельтешащую стайку консультантов, Аманда смогла отвоевать для них троих ту интимность, которая необходима при выборе гардероба для себя, а не одобрения общества. Темно-бежевые стены украшают яркие картины с подсвечивающимися неоном рамками. Поразительно худые особы в нарядах различной степени откровенности. И всё же, даже самая неприкрытая юбка или блуза сохраняли в выкройке и подборе цвета ту элегантность, что не опускала наряд на дно безвкусной эротики. В этой чувствовалась пряность эстетической страсти. Чарли сидела в глубоком белом кресле, которое напоминало по форме разрезанную на пополам жемчужину. Вэгги занимала соседнюю, но в её руках дымилась горьким ароматом чашечка крепкого кофе. Они внимательно смотрели на неумелое дефиле Аманды. Летящие ткани, глубокое декольте или свободные брюки — всё так необычно, ново, непривычно… Приятно. — У меня оголен живот, как у индийской танцовщицы, — неуверенно пожаловалась Аманда, разглядывая прилегающий к телу топ цвета насыщенного красного вина. Ужасные шрамы скрывал чёрный пиджак с двумя золотыми пуговицами. — А разве это плохо? — Вэгги отпила эспрессо, её один глаз со знанием дела исследовал следы тонких шрамов и розовые поцелуи огнестрела. — Это пулевые? — Да, мне и после смерти можно любоваться на то, как моё тело превратили в решето, — в голосе нет и намёка на печаль: лишь беспрекословное подчинение реальности. Повернувшись вокруг своей оси, посмотрела на девушек, словно на судей, готовящихся вынести приговор. — Мне действительно подходит? Чарли едва на ноги не вскочила: лишь только цепкая хватка подруги удержала её на месте. — Ещё спрашиваешь! Ты в этом просто шикарно выглядишь! Вэгги кивнула, пытаясь всеми силами усадить энергичную подругу обратно в кресло. — Все наши челюсти уронят и нахрен не найдут, когда ты придёшь в этом в отель. И она была права. Аманду по началу не узнал никто, даже внимательная Ниффти. Тугой пучок, похожий на крупный персик, сдерживал в узде полыхающие краснотой пряди. Кольца волос ниспадали вдоль бледного овала лица, ложась на плечи пиджака. Эта дама в свободных чёрных брюках, красном топе, смело оголяющем израненный живот, поправляла полы пиджака рукой с острым маникюром цвета бордового вина. Тонкое украшение — золотые цепочки, ниспадающие вдоль груди волнами драгоценного блеска, — казалось хрупкой паутинкой, прилипшей к шероховатой ткани. — Эм, мадам, вы это… к нам что ли? — Энджел Даст застыл с бутылкой какого-то сладкого напитка в одной из рук. Хаск, засмотревшись, едва не перекульнулся через барную стойку. Ниффти, придирчиво оглядев её с ног до головы, фыркнула. Сэр Пентиус едва не разбил одного из своих приспешников. Те, вертясь вокруг хвоста господина со спешностью крохотных секретарей, вдруг остановились, увидев Аманду. — О, красивая и уважаемая женщина! — одно из тех яичек, которые сопровождали её до квартиры, помахало ей тонкой ручкой. — Тёмная леди выглядит как-то иначе… — другое с любопытством выглянуло из-за спины товарища. — Конечно, у неё новая причёска! — третье таращило на Аманду жёлтые прорези глаз. — Кажется, уже не первое, но явно незабываемое впечатление произведено, — грешница прошлась вдоль фойе, высокие каблуки белых полусапожек отстукивали плавный ритм уверенного, спокойного шага. В её руках колыхались ярко-розовые и голубые бумажные пакеты. Хмыкнув с удивлением, но удовольствием Хаск плеснул в снифтер коньяк. — Нихуевое такое впечатление, мадам, — он держал в острых когтях гранённое стекло, когда Аманда опустилась на стул у бара. — Приходится стараться, чтобы не разочаровывать, — она оставила пакеты рядом, а локти уперла в изрядно потёртое дерево. — Для меня что-нибудь осталось? — Водка? — он изобразил виртуозную игру бровями, издеваясь, подтрунивая. Аманда покачала отяжелённой радостными мыслями головой. Грудь постепенно наполнялась теплотой эмоций восхитительной нежности идеально выделанного шёлка. С неё будто бы начали стягивать тяжелый, пыльный, грязный покров. Это безобразие скрывало Венеру Милосскую. Однако под его замызганными складками даже скульптура прелестнейшей из богинь казалась безыскусным камнем. — Обойдёмся без этого нектара холодной русской любви, — Аманда покрутила головой, с улыбкой смотря на Чарли и Вэгги, уже устраивавшихся сбоку. — Я не откажусь от хорошего виски. — Ради красивой женщины организую немедленно, — Хаск отвернулся к полкам, что, несмотря на формальное практически полное отсутствие постояльцев, ломились от количества бутылок. Энджел Даст сел рядом с Вэгги, которая тут же сделалась мрачнее своего обычного безрадостного состояния. Его тонкие паучьи лапки изобразили манящий жест сладострастия. — А ради меня, красавчик? — На хуй иди, — направление по самому популярному адресу смешалось с плеском алкоголя. Жидкость цвета светлого дуба застыла в стеклянном полукруге снифтера. — Ну это я то с радостью, но только на твой! Чарли смущенно и молча начала потягивать сок из трубочки. Кулак Вэгги упал на бедовую голову демона-паука. — Я тебя щас на копье насажу, извращюга! — Сэр Пентиус, прошу, будьте так любезны, присоединяйтесь к нам! — Аманда, опьянённая не виски, но заботой находящихся здесь, вдруг ощутила в себе силы, желание предаваться беззаботности веселья, не обусловленного холодной скованностью общения. — Я польщен вашим приглашением… — демон-змей устроился рядом. Круглый стул скрипел под весом его массивного тела. — Вам идет этот новый облик… Он вас молодит, что ли… — Хах, верно! Я будто бы скинула пятьдесят лет! — Аманда в честь такого торжества опрокинула, как заправский матрос, целый снифтер конька. — Хм-м-м-ш-ш… Может, и мне костюмчик новый прикупить? Однако Аластор, увидев её в новом костюме, не только восторгов не выразил, но еще и осудил. Его когти сомкнулись на набалдашнике трости, а лица коснулось леденящее душу смотрящего раздражение. Рогатая тень нависала над хрупкой фигурой темным отображением виселицы на стенах домов лобного места. — Какая вульгарность! Ну и что за глупость, скажи на милость, посетила твою слабую головку, раз ты решила, что не прикрывать тело одеждой — хорошая идея? — Не все, как ты, раздевают меня взглядом, Аластор, — Аманда обошла мрачный силуэт эшафота, пока что избежав судьбы, что дарует его не знающая пощады жестокость. — Здесь приоткрыт всего лишь живот, и то он практически невиден! Девочки довели до моего сведения, что на данном этапе развития моды подобный фасон является приемлемым. Голос радио-демона зашёлся помехами, а всякое его слово отдавало протяжным хриплом, кашлем сломанного прибора. Он стоял спиной к ней, но, развернув голову на сто восемьдесят градусов, Аластор не упускал ни того, как Аманда с невозмутимым видом добавляет к своим нарядам новые вещи; ни того, как с её плеч упал пиджак. Бледность её рук испещрена порезами, как мрамор, на котором свершился кровавый заговор. Она потянула руки к небу, что затвердело низким, давящим на всё сущее сводчатым потолком. Наполовину обнажённая спина выступала из полумрака слабого огня кровавыми полосами, напоминаниями о прошлом. Необратимом. Не рушимом. — Ты уже именуешь Чарли и Вэгги «девочками»? Как мило… — все радиоэффекты затухли в предупреждающей тишине надвигающейся бури. — … до тошноты. — Ванная слева, — Аманда мазнула по его лицу горячим раздражением, холодным безразличием к его словам. — Не понимаю, что тебя так разъярило. — Твой внешний вид, mi amor, та вольность в твоем облике, достойная всех прочих никудышных грешниц, но не тебя… Он уже стоял за её спиной. Он уже снедал её самообладание, расточительно расходуя поцелуи на её спине. — … я не хочу, чтобы каждый обременённый зрением кретин пожирал взглядом то, чем любуюсь я в приватности наших ночей. — Могу тебя заверить, что для воссоздания подобных фантазий им достаточно и одетой женщины, обнажить её каждый сможет по вкусу и усмотрению в своих чувственных мечтах, — её длинная бледная рука обвилась спокойной, сытой змеей вокруг шеи. Выгнутая в пояснице, Аманда прижималась к сухой, худой груди спиной. Перед ней простирался лишь разноцветный калейдоскоп витража, и увядший сад роз, которые отдавали свою жизнь аду сладким гниением красоты. — Ни длинное платье, ни короткая юбка не станут серьёзным препятствием для непристойных фантазий. Мне всего лишь нравится этот новый костюм… такой открытый, свободный, смелый. Полная противоположность всему, в чем я живу. Аластор толкнул её на стол. Упершись руками, Аманда обрела стойкость, но он пытался подавить не только её тело, но и душу. Силился обхватить её своими тенями, сделав узницей Эдема, который они высадили на нечестивой земле. — Мы живём прекрасно в нашем грехе, Аманда. Мы — свободны. Мы — открыты всем удовольствиям. Мы — смелы, ведь мы бросаем вызов самому концепту Преисподней, — горечь его запаха смешалась с её сладостью, его мощные движения с её плавными, его чёрные когти с белоснежной мягкостью её груди под шероховатой тканью новой одежды. — Мы счастливы там, где должны страдать, гнить заживо, разве нет? Разве нет?... С каждым днём, проведённым подле Чарли и всех постояльцев, Аманда начала осознавать, что «нет». Сначала это была робкая мысль, своего рода новорожденный оленёнок, впервые вставший на неверные, дрожащие копыта. Однако она крепла с каждой неделей, возрастала, передвигалась в её душе всё быстрее после очередной ночи истязаний, не любви. Вернее, не той, какую бы она желала получать. Аманда впервые ощутила боль. Гнетущую, закольцевавшую всё тело пыточными орудиями, не дающую ей без тянущего ощущения поднять даже руку. Она начала осуждать Аластора за его истязание её ни в чем неповинного тела. Пресекая его обычные наслаждения, она встречала яростное сопротивление, выраженное в ругательствах, проклятиях. Но теперь у неё были резервы, были силы отвечать на удар… Чарли протянула ей плод познания, Аманда вкусила его сладкий вкус, чтобы узреть горечь истины. Она не любила Аластора. Она болезненно зависела от него. Он был ей дорог, однако, при этом, её сердце не отвечало на его любовь с той яростью, яркостью, которую преподносил ей он, жестокий даже с возлюбленной. Пожалуй, оттого и неистовый, потому что он желал надломить принадлежащее ему, сломать, убить волю к самостоятельной жизни, а осколки личности сложить в витраж, который нравится лишь ему одному. Аманда ощущала, что она не могла более сносить этого обряженного заботой издевательства над её душой. Однако уже невозможно было покинуть того, к кому припеклась душой. Они понимали друг друга с полуслова. Он видел всё. И он страдал, а все её попытки уменьшить горечь были не более, чем плацебо для гниющего чумой. Хватаясь за его обезображенную руку, Аманда, с полнейшим осознанием тщетности своих усилий, тянула своего друга наверх, за собой, как Орфей Эвредику. Только она не переставала оглядываться на его настоящее и прошлое, и, точно знаменитый певец, теряла тень в утробе Тартара вновь и вновь. Отчаявшаяся, она, тем не менее, никогда не ощущала себя более счастливой. Этим она и поделилась с Чарли, когда они сидели в фойе у камина. Принцесса рисовала, Аманда следовала её примеру, впервые после смерти наслаждаясь изображением пейзажей. Среди погибших деревьев цвели пышущие жизнью и свежестью фиолетовые цветы её родины. Лаванда. — Ты так много лет жила саморазрушением, иллюзией счастья с кем-то единственным, кого ты могла назвать другом… — рука принцессы выводила радугу на белом листе. Всё противоположное Аду. Следуя её примеру, Аманда насаживала вокруг сгорбленных, скрюченных фигур болезненных вязов, дряхлых, как столетние старухи, как она сама, молодость новой надежды, имеющую цвет летних сумерек. — … не принимать изменения сразу — это предел нормы. — Даже более того — это и есть норма. И я чертовски, блять, рада, что ты смогла доплыть до этого буйка. Этот дьявол тащил тебя ещё глубже на дно… Сейчас за такое ему руки жги нахрен. Ты достойна возлюбленного, а не палача, — Вэгги к кружку творчества не присоединялась. Однако, поигрывая полупустой бутылкой ирландского виски в руках, она спиной привалилась к спине возлюбленной. «Восхитительная картина — передо мной сидят Ифис и Ианта во плоти! Пожалуй, так нужно любить, уважая…» — Аманда опустила взгляд на рисунок. Дрожащие разводы грифеля. Словно прибрежный песок, застывший на бумаге. Тени пламени камина мягко ложились на каждую из присутствующих девушек. Они обвивались огненными змеями вокруг кудрей, скатывались горячей смолой по покатым спинам и застывали блеском далеких, невидных в алчущем крови мире, звезд. Надежды на спасение. Она замерла идеей на губах. Её облик лежал у Аманды прямо на коленях. Осталось лишь протянуть руку… к двери небезызвестного агентства наемных убийств, чтобы выкупить право оживить осколки графита, напоив их органической мягкостью фиолетовых лепестков. — Дамы, я кажется знаю, как мне обрести право на искупление. Горящие любопытством глаза устремлены на её светящиеся решительностью и довольством. — Нихрена… и как же? — Ого-го-го! Расскажи-ка! Тонкая хитрость опустилась на бледную нить губ улыбкой. — Я отправлюсь на родину… в Прованс… в мир людей! Разразилась тишина.