Часть 1

      Савада Иетсуна был тихим и милым ребенком. Его семья не ограничивалась только мамой и папой, у него был и добрый дедушка, и достаточно добрые братья (хотя он не был уверен, являлись ли Энрико, Фредерико и Массимо таковыми), а еще его окружало множество веселых дядь, почему-то зовущих себя Хранителями дедушки. И все вместе они были — Семья. Иетсуна, в силу возраста, плохо понимал, что это значит, и совершенно не понимал значений многих слов, мелькающих в разговорах отца и дедушки. Возможно, причина была в том, что для его четырех лет итальянский язык был достаточно сложен, а может и в том, что внутренний голос нашептывал, что знать об этом ему еще рано. Иетсуна был смышленым ребенком, поэтому всегда доверял внутреннему шепоту. А еще он верил в нежные руки своей мамы, гладящие его по немного вьющимся рыжеватым волосам, когда в большом особняке раздавались громкие звуки. Верил в улыбку и гордость в глазах отца, когда стихали звуки и он заходил к ним с мамой в комнату со стальными стенами, где они прятались. А вопрос «почему прятались» каждый раз оставался без ответа. Но Иетсуна умный мальчик, поэтому данный вопрос больше не задавал.       Когда Иетсуне было шесть, его познакомили с новым братом-дядей (честно, он так и не разобрался во всех этих семейных отношениях). Его звали Занзас, и он был старше Иетсуны всего на два года. Это было удивительно, потому что в окружении мальчика ровесников не было. А еще ему было удивительно то, что Занзас совершенно не был похож на дедушку или остальных братьев! Ведь даже сам Иетсуна, как говорил папа, пусть и был похож на маму, но глаза имел папины! (Правда, волосы у него оказались в дедушку со стороны мамы, но в подробности он особо не вдавался). А у Занзаса ни одной похожей детали! Но как хорошо, что Иетсуна умный мальчик и не ляпнул такое перед новым братом. Хоть как-то, но он с ним поладил. Тяжелый характер оказался. Что удивительно для всех, у обоих. В те же шесть лет Иетсуна ощутил на руках теплый огонек, переросший в оранжевые всполохи пламени. Пока отец и дедушка наматывали вокруг него круги и что-то радостно-экспрессивно выкрикивали (мальчик огорчился, потому что думал, что уже освоил язык), Занзас кидал на него предвкушающие взгляды. Пламя, зажженное на его ладонях, оттенком все же отличалось.       Иетсуне исполнилось семь, когда он еле разлепил глаза в незнакомом месте с абсолютной пустотой в голове. Рядом шевелились другие дети: кто-то старше, кто-то младше него. Когда он смог подняться и осмотреться, то ощутил невероятный страх: место было похоже на огромную металлическую коробку, а некоторые дети были не совсем целы или совсем не живы. Иетсуне было семь, когда в штабе Вонголы поднялась паника из-за пропажи наследника Внешнего советника. Иетсуне было семь, когда он не мог вспомнить даже собственное имя.       Когда Иетсуне было восемь, Вонгола уже отчаялась найти мальчика. Иемитсу решил увезти безутешную Нану в Японию и спрятать в одном из самых невзрачных городков — в Намимори. Потому что когда Иетсуне было восемь, у него родился младший брат, которого тоже назвали Тсуна. Тсунаеши. Но об этом Иетсуне было неизвестно. Он лишь старался выжить в том месте, где плохие люди в белых халатах привязывали его и других детей к железным столам и резали, вскрывали, протыкали иглами и отрезали куски плоти. Было больно, больно, больно. Но он был все еще жив. Он ненавидел то, что до сих пор жив. Он завидовал тем своим сокамерникам, кто уже умер, потому что для него это была роскошь. Как бурно реагировали ученые, Эстранео, это все благодаря его сильному Пламени Неба. Иетсуна ненавидел свое пламя, потому что интуиция в его голове твердила: «дальше будет хуже».       Когда Иетсуне было десять, он и еще пятнадцать выживших оказались проданы другим ученым. Он не знает, зачем и почему — перед ними не отчитываются — но рад, что его личный ад закончился (тихий шепот интуиции он старательно глушил). Иетсуна даже предположил, что они не в Италии: везли их в контейнерах долго, и качало впоследствии сильно. Но когда их, цепляющихся друг за друга, вышвырнули из контейнеров и посадили на цепи, интуиция заголосила дурным голосом в его голове. Оказалось, что ад лишь начался.       Когда Иетсуне исполнилось двенадцать, он осознал себя лежащим на асфальтированной дороге с очередным белым листом вместо воспоминаний. Его подобрала небольшая компания подростков разных возрастов и помогла оклематься. Когда Саваде Иетсуне исполнилось двенадцать, появился Накахара Чуя.       Когда Чуе было тринадцать, он по праву являлся одним из сильнейших эсперов и взял главенство над компанией беспризорников, которая его подобрала. Они называли себя «Агнцами», что Чуя находил очень ироничным, но вполне подходящим. За этот год ему пришлось освоиться с новой жизнью без воспоминаний, привыкнуть использовать способность и радоваться тому, что он сильный и ловкий, а не размазня и немочь. И пытаться найти логичное объяснение тому, что он умеет говорить на трех языках. Это тешило самолюбие и взращивало гордыню. Но неясные и размытые образы в частых снах-кошмарах заставляли остужать пыл, а попытки поймать за хвост звонки интуиции на обдумываниях кошмаров не увенчались успехом. Он назвал свою способность «Смутная печаль», потому что лишь так он мог охарактеризовать те отголоски эмоций, проскальзывающих в голове вместо воспоминаний. А еще — «Боль».       В пятнадцать Чуя впервые на его скудной памяти ощутил испанский стыд. Этот стыд обматывался бинтами, носил черный плащ и отзывался на имя Дазай Осаму. А еще он был исполнителем в Портовой, мать его, мафии. Как Агнцы умудрились перейти дорогу мафии?! Но интуиция, которую он по праву считал личным оракулом, уверяла, что мафия сама эту дорогу и предоставила. Чтобы выйти на него. Хотя и достаточно нехилых косяков остальных членов банды она не умаляла. Пятнадцать лет ознаменовались проблесками памяти, когда из-за терок в пресловутой мафии всплыла информация об Арахабаки. Не сказать, что Чуя был удивлен тому, что он какая-то неведомая хрень, но осадочек остался. Как и осталась мафия. И Дазай.       В восемнадцать Чуя являлся одним из лучших исполнителей Портовой мафии, называл Мори Огая исключительно «боссом», обходил широкой дугой лазареты и терпеть не мог Дазая Осаму. Что вроде бы и взаимно, но Чуя до сих пор не до конца разбирается, что творится в бедовой башке. А еще они разрушительный дуэт с пафосным названием «Двойной Черный». И вроде как друзья, но, опять же, Чуя не ручается за беды с башкой у своего напарника. В восемнадцать он почти что научился дышать полной грудью, пережив предательство бывшей банды, мафиозную среду и использования второй ступени своего дара — «Порчи». Порчу он и люто ненавидит, и был бы рад использовать вновь. Не то, чтобы он мазохист, ведь каждое использование Порчи грозит не только разрушением города, но и возможностью собственной смерти, однако она пробуждает воспоминания. Пока обрывочные и мутные, но Чуя надеется, что однажды вспомнит. В восемнадцать он умеет водить любой транспорт с завязанными глазами и сминать ракетные установки мановением одной руки, а бессменными атрибутами его гардероба являются перчатки, шляпа и чокер. И нет, он не любит пафос. Почему всем кажется обратное — не его проблемы. В восемнадцать он мог сказать, что его устраивает такая жизнь и дышится почти легко. Пока в его восемнадцать Дазай не уходит из мафии.       Чуе двадцать один, когда он чувствует себя конкретно заебавшимся и одиноким. Он является главой исполкома и великолепным переговорщиком, перевоспитывает Акутагаву Рюноске, имеет статус первого второго по силе эспера в Портовой мафии и работает исключительно один. На его счету множество успешных миссий, гора трупов, испещренное шрамами тело, обеспокоенные взгляды Кое и Мори и огромная пустота в душе. Чуе двадцать один, когда к нему возвращается память.       Чуя все еще Чуя, но теперь еще и Иетсуна. Не сказать, что его характер остался прежним, перемен оказалось достаточно, но и к характеру Иетсуны он в полной мере не вернулся. Слишком много всего произошло, слишком много друг на друга наложилось. Это больше не Иетсуна, но уже и не Чуя. Но к новому имени он привык. А вот к воспоминаниям — нет.       Чуе двадцать один, у него боязнь людей в медицинских халатах и прикосновений к коже, закрытая наглухо душа и ворочающееся под ребрами Небесное Пламя, надежно сковывающее Арахабаки.